Ведьма из Подмосковья. «Тридесятая улица, дом 1.» Книга 2: «Пепел и корни.»

— Вот, — сказал он, — сиди и стучи по миске. Музыку разводи.

— А можно я лучше помогу резать хлеб? — с надеждой спросила Буся.

— Нет!

— А тесто месить?

— Нет!!

— А пол подметать?

— Ты вчера подметала! Я потом полдня веник искал! Он у тебя в зубах был!

— Я его как добычу несла! Это инстинкт!

— У тебя инстинкт — безобразие! — отрезал домовой.

Мирон, наблюдая за этой сценой, мстительно усмехнулся в усы.

— Что, Андронушка, — елейным голосом произнёс он, — а ты говорил «игрушка». Вот и получай игрушку.

— Замолчи, полосатый, — огрызнулся домовой. — Это наша общая игрушка.

— Я не игрушка! — возмутилась Буся. — Я — дух леса!

— Дух — это состояние души, — философски заметил Мирон. — А игрушка — это состояние тела. У тебя тело игрушечное.

Буся надулась так, что стала похожа на мохнатый колобок с лапками.

— Вот пойду к Осине и пожалуюсь! — пригрозила она.

— Осина сам к нам придёт, — неожиданно серьёзно сказала Алиса, поднимаясь из-за стола. — Я чувствую. Он уже близко.

И правда: не прошло и десяти минут, как в дверь постучали — три глухих, размеренных удара, какие бывают, когда стучит рука с ладонью из коры.

Осина вошёл, пригнувшись в дверном проёме, и сразу заполнил собой половину горницы. Он был мрачнее обычного: мох на его плечах потемнел, а в глазах, зелёных, как весенняя листва, тлела тревога.

— Северная граница, — произнёс он без предисловий. — Шёпот усилился. Прошлой ночью он перешёл в слова.

— Какие слова? — спросила Алиса.

— Я не разобрал. Древние. Гортанные. Но одно повторялось снова и снова. Оно звучало как... «иди».

— Кому «иди»?

— Не знаю. Может, тебе. Может, тем, кто слушает. Может, тем, кто уже идёт.

Алиса переглянулась с Мироном. Кот был серьёзен, как перед боем.

— Шёпот из-под земли, — медленно произнесла она. — Это не Существо. Существо спит под Москвой. А это северная граница, за несколько километров отсюда. Другое место.

— Или то же самое, только корни тянутся шире, — добавила Заряна, откладывая книгу. — То, что мы закрыли дверь в Коломенском, не значит, что выхода больше нет. Возможно, там, на севере, открывается новая рана.

— Нужно идти, — Алиса поднялась. — Немедленно.

— Я с вами, — Осина выпрямился. — Лес знает дорогу.

— И я! — Буся спрыгнула с лавки. — Я — дух леса! Я нужна!

Мирон хотел возразить, но Алиса остановила его жестом.

— Пусть идёт. Она должна учиться. Но, Буся, — Алиса наклонилась к зверьку, — если я скажу «стой» — ты стоишь. Если я скажу «молчи» — ты молчишь. Понятно?

— Понятно! — Буся закивала так быстро, что её уши захлопали.

— Вот и отлично.

Сборы были недолгими. Алиса взяла огарок, узелок с травами, флягу с водой и, поразмыслив, ту самую монету, которую Семён вернул духу огня — вернее, её точную копию, вырезанную из воска. Она не знала, зачем. Просто внутренний голос подсказал.

— Андрон, оставайся за старшего, — сказала она уже в дверях.

— Да что ж такое, — проворчал домовой, — вечно я остаюсь. Может, хоть раз меня в поход возьмёте?

— Кто-то же должен хранить очаг.

— Очаг похранит и сам! Он у нас умный!

— Андрон, — Алиса подошла и погладила его по лохматой голове, — ты не просто хранишь очаг. Ты хранишь дом. А дом без тебя — просто брёвна. Понимаешь?

Домовой потупился, но в глазах его засветилась гордость.

— Ну, раз так... идите. Только возвращайтесь скорее. И чудище это мохнатое берегите. Оно, конечно, надоеда, но... своё уже.

— Своё, — улыбнулась Алиса.

Северная граница леса встретила их тишиной. Не той живой тишиной, которая наполнена дыханием зверей и шелестом листвы, а глухой, ватной, как перед сильной грозой. Деревья здесь стояли плотной стеной, и их ветви переплетались так густо, что даже дневной свет проникал сюда с трудом.

— Здесь всегда было так? — тихо спросила Алиса.

— Нет, — так же тихо ответил Осина. — Раньше тут пели соловьи. Теперь — только шёпот.

Они вышли на небольшую поляну, поросшую черничником и папоротником. Посреди поляны, из земли, торчал большой валун, расколотый надвое, словно кто-то ударил по нему исполинским топором. Из трещины поднимался лёгкий, едва заметный пар.

— Здесь, — Осина указал на валун. — Шёпот идёт отсюда.

Алиса подошла ближе и приложила ладонь к камню. Тот был холодным, но не мёртвым. Внутри, в самой сердцевине, что-то слабо пульсировало. И это «что-то» было ей знакомо.

— Это не Существо, — прошептала она. — Это... семя.

— Семя чего? — спросил Мирон.

— Дерева. Очень старого. Того, что росло здесь до леса. Его корни уходят вглубь на сотни метров. И оно... зовёт.

— Кого?

Алиса не успела ответить. Из-под земли донёсся звук — не шёпот, а скорее стон. Низкий, протяжный, полный такой тоски, что у всех четверых сжались сердца.

— Иди, — прозвучало из трещины. — Иди ко мне.

Буся вдруг вырвалась из-за спины Мирона и бросилась к валуну.

— Буся! — крикнул кот, но было поздно.

Зверёк прижался к холодному камню, обхватив его лапками, и замер. На мгновение показалось, что она тоже стала частью валуна. Потом её шёрстка вспыхнула мягким, золотистым светом, и из трещины навстречу ей поднялся такой же золотистый росток — тонкий, хрупкий, тянущийся к свету.

— Я слышу, — прошептала Буся. — Оно не зовёт наружу. Оно зовёт вниз.

— Что это значит? — не понял Осина.

— Оно хочет, чтобы его корни снова соединились с землёй. Но кто-то вырвал один корень. И теперь дерево болеет. А вместе с ним — вся северная граница.

Алиса переглянулась с Мироном. По спине пробежал холодок.

— Корень-хранитель, — произнесла она. — Тот, что мы вернули Игорю. Это не случайность. Дерево на северной границе и корень, найденный на даче, — они связаны.

— И кто-то знал об этом, — медленно добавил кот. — Кто-то специально вырвал корень, чтобы дерево ослабло.

— И когда дерево ослабнет, граница падёт.

Буся оторвалась от валуна и повернулась к ним. Её глаза, обычно весёлые и озорные, теперь были серьёзными, как у взрослого зверя.

— Мы должны помочь ему, — сказала она. — Я... я слышу его боль. Оно плачет.

Мирон подошёл к ней и, к всеобщему удивлению, лизнул её в лоб.

— Ты сегодня молодец, мелочь, — тихо сказал он. — Настоящий дух.

Буся удивлённо моргнула, а потом, впервые за всё время, не нашлась, что ответить.

Алиса опустилась на колени у валуна и положила руку на тёплый росток.

— Мы вернёмся, — пообещала она. — Мы найдём способ тебя исцелить.

Из трещины снова донёсся шёпот, но теперь он был другим — не зовущим, а благодарным.

Обратно шли молча. Каждый думал о своём. Мирон — о том, что Буся впервые показала себя не просто забавной зверушкой, а существом с настоящей силой. Осина — о том, что его лес снова в опасности, но теперь у него есть союзники. Алиса — о том, как всё связано: корни, деревья, границы, люди, духи. И о том, что враг, укравший корень-хранитель, не остановится.

Только когда впереди показалась крыша Волшебного Дома, Буся нарушила тишину:

— А можно я сегодня буду спать на твоём хвосте? — спросила она Мирона.

Кот закатил глаза, но ответил:

— Только если не будешь дегустировать.

— Честное слово! — Буся прижала лапку к груди. — Только понюхаю.

— Нюхать тоже нельзя!

— А глазом?

— Глазом можно. Одним. И только левым.

— А почему левым?

— Потому что правый у тебя слишком наглый.

Буся захихикала, и этот смех разрядил напряжение лучше любых заклинаний.

А дома их уже ждал Андрон с кипящим самоваром, свежими пирожками и новостью:

— Пока вас не было, приходила женщина из посёлка. Просила помочь. Говорит, у неё в доме зеркала плачут.

— Плачут? — переспросила Алиса.

— Ну да. Слёзы текут. Вода солёная. И отражения... не её.

Алиса вздохнула и повесила полушубок на крюк.

— Что ж, — сказала она, — видимо, день ещё не закончился.

— А у ведьмы он когда-нибудь заканчивается? — усмехнулся Мирон.

— Никогда, — ответила Буся, уже забравшаяся на лавку и свернувшаяся калачиком. — Ведьма — это навсегда.

И в этом была вся правда.

Конец второй главы.

В следующей главе: Алиса отправляется к женщине с плачущими зеркалами, чтобы выяснить, кто смотрит на неё из зазеркалья. А тем временем у северной границы происходит нечто, что заставит всех духов леса поднять голову.

Глава 3. В которой Алиса узнаёт, что зеркала плачут не просто так, а Буся знакомится с господином Усачом

Утро следующего дня выдалось такое прозрачное и тихое, что хотелось разговаривать только шёпотом, а лучше — вовсе молчать, слушая, как просыпается лес. Солнце поднималось над еловыми макушками медленно, словно нехотя, и его лучи, ещё не набравшие дневной силы, мягко золотили мокрую от росы траву. Пахло смолой, молодым папоротником и той особенной, ни с чем не сравнимой свежестью, какая бывает в лесу только после ночного тумана.

Алиса вышла на крыльцо с кружкой взвара в руке. На ступеньке, свернувшись в пушистый клубок, спала Буся. Во сне она смешно дёргала задней лапкой и тихонько попискивала. Рядом, на перилах, как изваяние, сидел Мирон и смотрел на неё с выражением, в котором причудливо смешались умиление, раздражение и что-то похожее на гордость.

— Она опять во сне разговаривает, — сообщил кот, не поворачивая головы. — Бормочет что-то про жёлуди и говорящие пни.

— Пусть спит, — улыбнулась Алиса. — У неё был трудный день. Она, между прочим, спасла нам голову.

— Ну, спасла — это громко сказано, — Мирон всё-таки повернулся. — Скорее, внесла сумбур. Но, признаю, в ней есть что-то. Какая-то искра. Такая же, как была у Серафимы, только ещё маленькая и очень наглая.

— Ты просто боишься признать, что привязался.

— Я боевой фамильяр. Я не привязываюсь. Я тактически заинтересовываюсь.

— Ну-ну, — Алиса сделала глоток. — А то, что ты ей хвост отдал вчера, — это тоже тактическая заинтересованность?

— Я не отдавал! Она сама взяла!

— Ты не убрал.

Мирон не нашёлся с ответом и снова уставился на Бусю. Та, почувствовав внимание, открыла один глаз, потом второй, сладко зевнула и села, почёсывая за ухом.

— Доброе утро! — пропищала она. — А мне снилось, что я — большое дерево. Ветки у меня были — во! Корни — во! И на мне сидел филин и рассказывал анекдоты.

— Какие анекдоты? — недоверчиво спросил Мирон.

— Не помню. Помню только, что смешные. Особенно про зайца и лису. Хотя, может, это был не филин, а ты. Ты умеешь рассказывать анекдоты?

— Я умею только разочаровываться.

— Ой, — Буся наклонила голову. — А разочаровываться — это как?

— Это когда ждёшь, что день будет спокойным, а потом в доме появляется мохнатое недоразумение, которое поёт по ночам.

— Я не пою! Я… издаю звуки.

— Вот именно.

Алиса, понимая, что перепалка может затянуться, поставила кружку на перила и хлопнула в ладоши.

— Так, всё. Подъём. У нас сегодня дело: идём в Заречье, к женщине с плачущими зеркалами. Андрон уже собрал сумку.

— А можно мне сначала позавтракать? — жалобно спросила Буся.

— А ты уже завтракала. Во сне. Видела, как у тебя рот двигался.

— Это я жёлудь жевала! — обиделась Буся. — Во сне жёлуди не настоящие, они не считаются.

— Ладно, возьмёшь с собой лепёшку, — сдалась Алиса. — Только не кроши на Мирона.

— Я не крошу. Я аккуратно.

— Ты вчера умудрилась крошками засыпать всю лежанку.

— Это была не я. Это лепёшка сама.

Мирон закатил глаза и спрыгнул с перил.

— Пойдём, горе моё. Только держись рядом и не нюхай ничего подозрительного.

— А что значит «подозрительное»? — Буся посеменила за ним, смешно переваливаясь на коротких лапках.

— Всё, что движется и не является мной.

— А если это Алиса?

— Алиса движется, но это не подозрительно.

— А если это Андрон?

— Андрон не движется. Андрон сидит дома и изображает предмет интерьера.

Из-за двери донёсся возмущённый голос Андрона:

— Я всё слышу, полосатый! И я не предмет! Я — хранитель очага!

— Хранитель очага, который подслушивает, — парировал Мирон.

— Это не подслушивание! Это бдительность!

Дорога до Заречья была неблизкой, но приятной. Лес постепенно редел, уступая место заливным лугам, на которых уже поднялась первая, изумрудная трава. Кое-где цвели одуванчики, и Буся, увидев их, пришла в полный восторг.

— Смотрите! Жёлтые! Как маленькие солнышки! — закричала она и бросилась нюхать цветы.

— Осторожно, они могут чихнуть, — предупредил Мирон.

— Кто — одуванчики? — не поняла Буся.

— Ну, пыльца. Или пчёлы. Или ты на них наступишь и начнёшь орать.

— Я не наступлю. Я умею ходить.

— Ну-ну.

Алиса, шагавшая впереди, обернулась.

— Кстати, о пчёлах. В Заречье, говорят, пасека хорошая. Может, купим мёда.

— Я не ем мёд, — заявил Мирон.

— А я ем! — воскликнула Буся и подпрыгнула. — И ещё я люблю, когда мёд на хлебе, а потом хлеб в чае, а потом чай на полу.

— Всё с тобой ясно, — вздохнул кот.

Луг сменился полем, поле — берёзовой рощей, за которой и показался посёлок. Заречье оказалось небольшим: два десятка домов, раскиданных вдоль речушки с прозрачной, говорливой водой. На окраине, у самой кромки леса, стоял аккуратный домик с голубыми наличниками и палисадником, в котором уже распускались тюльпаны.

— Это здесь, — сказала Алиса, сверяясь с описанием Андрона.

На крыльцо, заслышав шаги, вышла женщина. Ей было лет шестьдесят, невысокая, сухощавая, с туго заколотыми седыми волосами и тревожными, покрасневшими от бессонницы глазами. Одета она была в тёмную юбку и серую кофту, накинутую на плечи, как плащ. В руках теребила мокрый носовой платок.

— Здравствуйте, — произнесла она тихо. — Вы ведьма? Мне сказали, вы помогаете… с такими вещами.

— Помогаю, — Алиса кивнула. — Я Алиса. А это мои спутники: Мирон и Буся. Не пугайтесь, они не опасны.

— Я не пугаюсь, — женщина слабо улыбнулась. — После того, что я видела в зеркале, меня уже ничем не напугаешь. Меня зовут Валентина Павловна.

Она провела их в дом. Внутри было чисто и уютно, но воздух стоял тяжёлый, застойный, с едва уловимым запахом сырости и соли. На стенах — вышитые полотенца, на подоконниках — герань, на столе — недошитое кружево. И зеркала. Они были везде: в прихожей — большое, в деревянной раме; в горнице — круглое, с потрескавшимся серебром; в спальне — узкое, как бойница.

И все они плакали.

По стеклу стекали крупные, тяжёлые капли. Они собирались внизу, у края рамы, и капали на пол, образуя маленькие лужицы. Вода была солёной — Алиса знала это, даже не пробуя. Такие слёзы бывают только у тех, кто потерял надежду.

— Началось это неделю назад, — рассказывала Валентина Павловна, кутаясь в кофту. — Сначала я думала — конденсат. Весна, влажность. Потом заметила, что капли тёплые и солёные. А вчера… — она запнулась, — вчера в большом зеркале вместо моего отражения я увидела её.

— Кого — её? — спросила Алиса.

— Женщину. Молодую. В старинном платье. Она стояла за моей спиной и смотрела на меня. Глаза у неё были… как у утопленницы.

Буся, сидевшая на руках у Мирона, тихонько ойкнула и спрятала мордочку.

— А я не боюсь, — тут же добавила она шёпотом, но так, чтобы все слышали. — Просто тут пыльно.

— Конечно, не боишься, — Мирон покосился на неё. — Ты же у нас боевой дух.

— Я не боевой. Я — дух-хранительница. Но я ещё учусь хранить. И бояться я тоже учусь. Немножко.

Алиса подошла к большому зеркалу и приложила ладонь к стеклу. Оно было холодным, но не как мёртвый камень, а как вода в проруби — обжигающе-ледяным. Огарок в кармане тотчас отозвался, вспыхнул зелёным, неровным светом.

— Здесь заперта душа, — произнесла Алиса, не оборачиваясь. — Не проклятие. Не сглаз. Кто-то запер в этом зеркале отражение умершей женщины. И теперь оно пытается выбраться.

— Но как оно сюда попало? — спросила Валентина Павловна.

— Это могло случиться очень давно. Возможно, это зеркало было свидетелем чьей-то гибели или обряда. Зеркала, особенно старые, обладают памятью. Иногда в них застревают осколки душ — тех, кто умер перед ними или оставил в них частицу себя. Если такую частицу не отпустить, она начинает плакать. Буквально.

— И что теперь делать?

— Провести обряд освобождения. Но для этого нужно знать имя женщины.

Валентина Павловна побледнела.

— Имени я не знаю. Зеркало досталось мне от бабки, а той — от её бабки. Раньше оно висело в старом доме на берегу. Там, говорят, до революции жила мельничиха. Утонула в реке. Может, это она?

— Узнаем, — Алиса сняла с плеча сумку и выложила на стол травы, маленькую глиняную плошку и бутылёк с родниковой водой. — Мне нужно, чтобы вы отошли к окну и не смотрели в зеркала. Мирон, закрой двери. Буся, сядь на стул и не двигайся. Ты будешь якорем.

— Кем? — Буся удивлённо захлопала глазами.

— Якорем. Тем, кто держит человека в мире живых. Если душа начнёт тянуть меня к себе, ты должна будешь меня окликнуть.

— А можно я вместо этого буду тебя щекотать? — с надеждой спросила Буся.

— Нет.

— А дёргать за подол?

— Нет.

— А просто смотреть с восхищением?

— Смотри. Но молча.

— Молчу! — Буся прижала лапки ко рту.

Алиса расставила вокруг зеркала семь свечей — по числу трав, которые она собирала вчера на закате: зверобой, полынь, крапива, ромашка, мята, душица и тысячелистник. Каждую свечу она окунула в настой и зажгла от зелёного огарка. Пламя у свечей получилось странное — не жёлтое и не голубое, а серебристо-зелёное, с искрами.

Потом она налила в плошку родниковую воду, размешала в ней щепотку соли и начала читать заговор. Слова были из книги Серафимы — той самой главы, что называлась «О запертых отражениях». Они лились негромко, но весомо, и с каждым словом в комнате становилось всё холоднее.

Слёзы на зеркале потекли сильнее. Стекло запотело, пошло рябью, и в глубине, как из тумана, проступила фигура. Высокая, тонкая, в длинном светлом платье. Лицо бледное, с большими тёмными глазами, в которых стояла не злоба — бесконечная, изматывающая тоска.

— Кто ты? — спросила Алиса, глядя прямо в эти глаза.

— Я — Аграфена, — ответила фигура, и голос её донёсся как сквозь воду. — Мельничиха. Утонула в реке в ночь на Ивана Купалу. Но не ушла. Осталась. Заперли меня в этом стекле, как муху в янтаре.

— Кто запер?

— Тот, кто меня утопил. Он испугался, что я вернусь. Принёс зеркало, поставил против меня и прочитал чёрный заговор. С тех пор я здесь. Сто лет. И буду сто, пока кто-нибудь не отпустит.

— Я отпущу, — сказала Алиса. — Но ты должна обещать, что уйдёшь тихо. Без мести. Без злобы.

Аграфена усмехнулась — горько, одними губами.

— Месть? Зачем? Того, кто меня утопил, давно черви съели. А я устала. Мне просто нужно уйти.

— Тогда иди.

Алиса взяла плошку с солёной водой и выплеснула на зеркало. Вода растеклась по стеклу, и на мгновение показалось, что зеркало закипело. Аграфена протянула руку — и Алиса, не думая, коснулась её ладони.

Холод был такой, что перехватило дыхание. Потом — вспышка. И тишина.

Зеркало опустело. Слёзы перестали течь. По стеклу, сверху вниз, медленно стекла последняя капля — и растворилась, не долетев до пола.

Валентина Павловна, всё это время стоявшая у окна, тихо заплакала — уже по-своему, по-человечески.

— Ушла? — прошептала она.

— Ушла, — Алиса обернулась. — Зеркало чисто. Можете не бояться.

Буся, которая весь ритуал просидела, не дыша, вдруг громко выдохнула:

— Уф! Я думала, у меня сердце выпрыгнет! А оно не выпрыгнуло! Оно у меня, оказывается, крепкое!

— У тебя не сердце, а железный мотор, — проворчал Мирон, но в голосе его слышалось явное облегчение.

Алиса между тем собирала вещи. В комнате стало теплее, воздух очистился, и даже герань на подоконнике, кажется, зазеленела ярче.

— Погодите, — Валентина Павловна вдруг подошла к столу и выдвинула ящик. — Вот. Это вам. От души.

Она протянула Алисе маленький свёрток — старую, пожелтевшую от времени карту, перевязанную голубой лентой.

— Что это?

— Карта реки. Мой дед был лоцманом. Говорил, что на этой карте отмечены все броды, все омуты и все места, где берега «дышат». Я думала, брешет. А теперь понимаю — нет. Вам нужнее.

Алиса развернула карту. Это был искусно нарисованный план речной долины, с отметками, подписями и странными значками. Один из значков, у излучины, где река подходила ближе всего к лесу, был обведён красным. Над ним рукой деда было написано: «Здесь земля стонет. Не ходить».

— Спасибо, — серьёзно сказала Алиса. — Это очень ценный подарок.

Когда они вышли из дома, солнце уже поднялось высоко, и воздух над речкой дрожал от тепла. Буся, гордая и счастливая, бежала впереди, периодически оборачиваясь и сообщая:

— Я была якорем! Самым настоящим! Меня даже свечи не сожгли! И я не чихнула!

— Ты вообще чихаешь только тогда, когда жуёшь лепёшку, — заметил Мирон.

— Это потому, что лепёшка щекотная!

На обратном пути, у самой опушки, Буся вдруг остановилась и принюхалась.

— Там что-то есть, — сказала она, указывая лапкой на куст дикой смородины.

— Опять «что-то»? — насторожился кот. — Если это ёж, я с тобой не разговариваю.

— Нет, не ёж. Это… жук.

Она раздвинула листья и вытащила оттуда большого чёрного жука с длинными усами и блестящей спинкой. Жук солидно шевелил усами, ничуть не смущаясь.

— Смотрите! — Буся поднесла его к лицу. — Это господин Усач! Он будет моим другом!

— У тебя уже есть друг, — ревниво буркнул Мирон.

— Кто?

— Я.

Буся на мгновение растерялась, потом просияла.

— Ты не друг. Ты — братик. А это — господин Усач. Совсем другое.

— И куда ты его денешь?

— Понесу домой! Он будет жить на окне и смотреть, как я сплю.

— Жуки не смотрят. Они жуют.

— Ничего. Пусть жуёт. У нас травы много.

Мирон вздохнул и махнул хвостом.

— Ладно. Но если он поползёт ко мне в миску — пеняй на себя.

— Не поползёт! Он воспитанный. Правда, господин Усач? — Буся поднесла жука к уху, делая вид, что слушает. — Он говорит: «Конечно».

— Он ничего не говорит.

— Он говорит, но ты не слышишь, потому что у тебя уши заняты самомнением.

Мирон поперхнулся.

— Это где ты такого набралась?

— У тебя, — безмятежно ответила Буся и запрыгала вперёд.

Алиса, шедшая позади, тихо рассмеялась. Она смотрела на эту парочку — большого серого кота и маленького пушистого зверька с жуком на лапке — и понимала, что, несмотря ни на что, жизнь в Волшебном Доме становится всё более похожей на то самое «настоящее», ради которого стоит просыпаться по утрам.

Вечером, когда вернулись, Андрон встретил их на пороге с тревожной вестью:

— Осина приходил, — сообщил он, не дав Алисе даже снять полушубок. — Говорит, у северной границы начали распускаться цветы. Но не простые — чёрные. И пахнут они… как погреб.

— Как погреб? — переспросила Алиса.

— Ну, как сырая земля и старые корни. И ещё, говорит, из-под земли слышен не только шёпот. Теперь там кто-то ходит.

— Люди?

— Не люди. Что-то крупное. Следы, как от медведя, только когти длиннее. И в этих следах не вода — чёрная жижа.

Мирон насторожился.

— Это не просто дерево болеет, — тихо сказал он. — Это кто-то хочет, чтобы дерево умерло. И этот кто-то не остановится на корнях.

Алиса посмотрела на карту, которую дала Валентина Павловна, на значок «Здесь земля стонет» и на чёрные цветы за окном, которых не было видно, но которые уже существовали где-то на северной границе.

— Завтра идём туда, — сказала она. — Хватит ждать.

— А как же господин Усач? — спросила Буся, прижимая к груди жука.

— Господин Усач останется дома. С Андроном. Присматривать за печью.

— Но он же скучать будет!

— Он будет не скучать, а нести боевое дежурство, — вмешался Мирон. — Это почётная должность для жука. Не каждый жук удостаивается охранять дом.

Буся задумалась, потом кивнула.

— Ладно. Пусть охраняет. Но только если Андрон даст ему крошку хлеба.

— Дам, — пообещал домовой. — И хлеба, и молока в блюдце. Чтобы нёс службу бодро.

Так и порешили.

Ночью, когда все уснули, Алиса ещё долго лежала без сна, глядя в потолок. На сердце было тревожно, но не безнадёжно. Она знала: впереди — тьма, но за спиной — дом, друзья и маленький пушистый дух, который верит, что всё будет хорошо.

И, как ни странно, от этого становилось спокойнее.

Конец третьей главы.

В следующей главе: Алиса и её отряд отправляются к северной границе, где их ждут чёрные цветы, странные следы и первая встреча с тем, кто хочет погубить древнее дерево. Буся проявит неожиданную храбрость, а Мирон — удивительную нежность, которую тщательно скрывает.