Канцелярская крыса. Тени Белокаменска

Алиса Росман

Канцелярская крыса. Тени Белокаменска

Глава

Глава 1

Я стояла на ступенях монастырского приюта Святой Варвары и пересчитывала мелочь в кармане. Медяки грели ладонь, но грели плохо. Как и солнце, которое пыталось пробиться сквозь плотную пелену белокаменского тумана.

Девятнадцать лет. Ровно столько я прожила под крылом этой обители. Теперь же крыло расправлялось, выталкивая меня наружу, в мир, где нет наказа за провинность в виде стояния в углу на гречке, но есть тысяча других законов, за которые карают уже не игуменья, а Опричный Приказ.

— Аглая, ты опять стоишь столбом? — голос старшей сестры Матроны прозвучал за спиной резко, как удар хлыстом. — Расписание практики разве не висит на доске? Опоздаешь на первое место — и будешь до конца жизни переписывать протоколы в подвале.

Я сжала монеты так, что они впились в кожу. Она права. Но почему-то так хотелось остановить этот миг. Последний миг, когда ты принадлежишь хоть какому-то месту.

В приюте меня не любили, но я привыкла. У тех, у кого в роду течет магия, спина прямая, а взгляд чистый.

У таких, как я, спина сутулая, а во взгляде — вечный вопрос: «Зачем ты вообще родилась?».

Я шагнула вниз, и туман сомкнулся за моей спиной, отрезая прошлое.

Белокаменск шумел. Кареты на магической тяге бесшумно скользили по брусчатке, их кузова переливались перламутром. Экипажи из тряпья и дерева, запряженные уставшими кобылами, жались к обочинам, пропуская господ.

Золотые буквы на вывесках ювелирных лавок, блеск витрин, запах свежей выпечки из пекарен для благородных — и тут же, в подворотне, вонь сырости и кислой капусты.

Мир делился на две половины: для тех, у кого есть Дар, и для тех, кто служит им в качестве фона.

Наставница по канцелярским наукам учила нас:

— Твоё место — за бумагой, Аглая. Бумага не требует магии, лишь терпения. И если ты будешь хорошо писать, то, возможно, когда-нибудь тебя возьмут писарем к графскому дому. Будешь есть не раз в день, а два.

Радужная перспектива.

Я добралась до Опричного Приказа — мрачного здания из серого кирпича, напоминающего тюремный замок. Окна — узкие бойницы. На воротах выгравирован герб империи: двуглавый орел, сжимающий в когтях не скипетр и державу, а череп и песочные часы.

— Документы, — охранник на входе даже не посмотрел на меня.

Я протянула бумагу. Он взвесил ее на ладони, словно определяя ценность, и брезгливо кивнул.

— Вторая дверь налево. Будешь у писарей. Не вздумай совать нос в кабинеты старших приставов.

Внутри царил полумрак. Слышно было только, как скрипят перья и гудит магический светильник на потолке. Меня встретил высокий худой мужчина с лицом, похожим на стиральную доску. Он окинул меня взглядом, оценил поношенную форму (которую я ушивала трижды), стоптанные башмаки и выдал:

— Сирота из приюта? Безродная?

— Аглая, — представилась я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Мне всё равно, как тебя зовут. Сядешь в дальний угол. Будешь переписывать отказные материалы по кражам из подвалов. За неделю сдашь пятьсот страниц. Не сдашь — вычтут из пособия на жилье.

Он ткнул пальцем в кипу ветхих, пахнущих плесенью папок. Я вздохнула, взяла перо, обмакнула в чернила.

Вот так началась моя взрослая жизнь. С запаха чернил и шелеста бумаги, который должен был длиться вечность.

Комната, которую я сняла (потому что на большее пособия не хватало), находилась в подвальном этаже старого дома у Черного Моста. Хозяйка, бабка Анфиса, сдавала угол загородкой из тряпок.

Она была странной. Вечно сутулая, в засаленном платке, она постоянно бормотала что-то под нос, перебирая сушеные коренья у себя на кухне. Я знала, что она варит запретные снадобья. Запах сухой полыни и еще чего-то едкого смешивался с запахом плесени.

Но я молчала. Мне было страшно. Страшно, что за ней придут. А если придут? Меня тоже отправят на каторгу, а там даже бумаги не будет.

Я старалась не пересекаться с ней. Приходила ночевать, молча пила чай из ржавой кружки и утыкалась лицом в стену.

Но в ту ночь, когда я вернулась из Приказа с ноющей спиной и мозолями на пальцах, бабка Анфиса вдруг остановилась, глядя на меня мутным глазом.

— Эх, девка, — прошамкала она. — Ты ж не простая. Запах у тебя… глубокий. Туманный. Словно в тебе дыра, а в той дыре кто-то шевелится.

Я вздрогнула.

— Вы о чем, бабушка?

Она засмеялась громким смехом, потрясла перед моим носом связкой сухих грибов и ушла в свою каморку, хлопнув дверью.

Я легла на жесткий топчан, пытаясь уснуть.

Белокаменск за окном выл ветром. Где-то во мраке брехали собаки.

А потом я услышала шорох.

Тихий, словно кто-то проводит сухой веткой по камню.

Он доносился из угла комнаты, там, где висела старая икона. Я подскочила, дрожащей рукой чиркнула спичкой. В тусклом свете я увидела его.

Существо.

Оно было похоже на клубок тумана, в котором угадывались очертания маленького, скрюченного человечка. Серые пальцы, длинные, как нитки, тянулись ко мне. Глаз не было, но я чувствовала — оно смотрит.

Я хотела закричать, но в горле застыл ком. Я слышала пульс в висках. Я видела, как оно медленно, по-паучьи, сползает по стене.

Но… оно не нападало.

Оно просто сидело в углу и шевелило своими нитяными пальцами.

Я сжала кулак, пытаясь заставить себя успокоиться.

Это просто сон. Это усталость.

Но шорох усилился.

И вдруг — внутри меня что-то щелкнуло. Не в голове. Глубже. Там, где, как говорила бабка Анфиса, была «дыра».

Я мысленно, почти неосознанно, крикнула ему: «Замри!».

И существо замерло.

Оно сжалось в крошечный серый шарик и зависло в воздухе.

Я сидела на кровати, в темноте, и смотрела на этот шарик, не в силах отвести взгляд. Мои пальцы дрожали. Я поняла, что я ощущаю его. Ощущаю, как в нем пульсирует что-то — холодное, голодное, и полностью подчиненное мне.

Я только что взяла под контроль Мглистого. Шороха.

Ту самую нечисть, которой по законам Империи не должно быть на улицах, а если она есть — ее положено уничтожать магией Светлого Полка.

Я сглотнула.

Если об этом узнают... меня не просто отправят в подвал. Меня посадят в клетку из меди, как диковинного зверя. Или того хуже — сотрут мою сущность, как неудавшийся чертеж.

Я приказала Шороху в туманной форме:

— Уйди. В щель. Спрячься.

И он исчез, словно растворяясь в деревянной панели стены.

Я просидела до утра, глядя в одну точку. В голове крутилось одно. Это ненормально, у меня нет магии, мне все это просто приснилось.

Первая неделя в Опричном Приказе стала моим личным чистилищем. Я переписала около трехсот отказных материалов, и мои пальцы превратились в сухие сучки, вечно сжимающие перо.

Сослуживцы — такие же безродные писцы и писари — косились на меня с неприкрытой брезгливостью. Я была новенькой, а значит, самой слабой.

— Эй, приютская, — окликнул меня парень с жидкой рыжей бородкой, проверяющий мои бумаги. — Ты цифру "три" пишешь с петлей. Так нельзя. У нас тут имперские стандарты. Переделывай.

Я сжала перо, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна. Нет, не гнев. Тогда я еще не знала, что это такое. Это было что-то похожее на… эхо. Словно где-то в глубине меня — там, где прятался тот Шорох — кто-то болезненно сжался и зашипел.

— Я перепишу, — тихо сказала я, склоняя голову.

Запах чернил смешивался с запахом моей собственной усталости. Я почти не спала.

Каждую ночь я просыпалась от шорохов. Теперь я знала, что это не грызуны. Это Мглистые. Они приходили ко мне. Сначала один, потом второй. Они вылезали из трещин в стенах, из-под половиц, из темных углов подвала, где я снимала угол. Я боялась их. Боялась, что кто-то увидит. Но с каждым днем страх уступал место другому чувству — удивлению.

Я могла ими управлять.

Я чувствовала их, как чувствуют кончики собственных пальцев. Они были холодными, голодными, но послушными. Я приказывала им спрятаться, и они сжимались до размеров пылинки, забиваясь в щели. Я чувствовала, как они смотрят на меня — не глазами, а своим туманным нутром. И в этом взгляде было уважение, смешанное со страхом.

Они меня боялись.

Но утром я снова становилась тихой Аглаей из приюта, переписывающей чужие ошибки.

На четвертый день, когда солнце залило Белокаменск своим болезненно-желтым светом, пробившись сквозь туман, в нашу канцелярию вошел он.

— Мне нужна помощь. Там наверху завал, а бумаги надо разобрать за сегодня. — Голос был низким, хрипловатым, с заметной усталостью.

Я подняла голову.

Передо мной стоял старик. Нет, не старик — пожилой мужчина. Лет пятидесяти, с густыми седыми бакенбардами, которые по моде прошлого века спускались до воротника его черного сюртука.

Вместо обычного форменного мундира пристава он носил потертый плащ, весь в мелких дырочках — похоже, от кислоты или химикатов. В глазах его, светло-серых, почти прозрачных, светилась какая-то ироничная усмешка.

— Венедикт Кузьмич, — представился он, обращаясь к надзирателю. — Из особого отдела. Мне нужен помощник на неделю.

Надзиратель замялся.

— Господин пристав, у нас тут все заняты. А эта… — он кивнул в мою сторону, — она только новенькая, необученная.

Венедикт Кузьмич перевел на меня взгляд. На секунду мне показалось, что он видит меня насквозь, слышит биение моего сердца, которое колотилось как бешеное. Он улыбнулся — уголками губ, едва заметно.

— Она как раз мне и нужна. Молодая, глазастая, не замыленная рутина. — Он протянул руку. — Пошли, милая. Покажешь, как умеешь писать протоколы.

Я осторожно взяла его сухую, теплую ладонь и поднялась. Внутри все дрожало. Но не от страха. От надежды.

Магазин "Скиф" находился на главной улице Белокаменска, Царском Пути. Это было роскошное здание с огромными витринами, в которых обычно сверкали золото и самоцветы.

Сейчас там было пусто.

Мы стояли у разбитой двери. Стекла лежали на тротуаре, переливаясь в свете утренней зари. Внутри царил хаос. Витрины были пусты, пол усеян осколками, а воздух пах озоном — так пахнет магия после мощного выброса.

— Гляди сюда, — сказал Венедикт Кузьмич, опускаясь на корточки и указывая пальцем на пол. — Видишь?

Я подошла ближе. На полу, среди осколков стекла, лежали следы. Но не человеческие. Они были похожи на ожоги — черные, дымящиеся пятна в форме человеческих ступней.

— Я видел такие только раз, — пробормотал пристав, почесывая затылок. — Тридцать лет назад. Это не работа людей.

Я сглотнула. Внутри меня — там, где прятался мой собственный Шорох — что-то встрепенулось. Оно чувствовало чужое присутствие.

— Мглистые? — вырвалось у меня шепотом.

Венедикт Кузьмич резко обернулся и посмотрел на меня с новым выражением лица. Он больше не улыбался. В его глазах застыла пристальная, цепкая настороженность.

— Откуда ты знаешь такие слова, девушка? — тихо спросил он.

Я замерла. Вот оно. Мгновение, которое может разрушить мою хрупкую жизнь. Сказать правду? Я не знала, кто он. Он мог быть добрым, а мог быть агентом Императорской Канцелярии по борьбе с запретными сущностями.

— В приюте… рассказывали, — выдавила я. — Старшие девочки пугали нас байками. Говорили, по ночам к детям приходят.

Венедикт Кузьмич усмехнулся, но глаза его остались серьезными.

— Да, байки. Хорошие байки. — Он покачал головой. — А дело — вот оно. Кто-то использовал Мглистого. Причем такого, который способен переносить тяжести. Это не просто "Шорох. Это что-то сильнее.

Мы прошли внутрь. Я старалась не смотреть на тени, но чувствовала — везде. Везде, куда падал слабый утренний свет, в углах, под прилавками прятались крошечные сгустки тумана. Они дрожали. Они боялись.

А потом я увидела его.

У дальней стены, за перевернутым стулом, сидел сгусток темноты. Он был больше остальных, размером с крупную собаку. Он имел очертания человека, но без лица — одна сглаженная форма, как статуя, вырезанная из дыма. Его руки были покрыты черными чешуйками, которые медленно двигались, переливаясь.

— Это Лик, — сказал Венедикт Кузьмич, не подходя ближе. — Среднее звено. Он не причинит вреда, пока мы его не тронем. Он просто охраняет то, что здесь осталось.

И в этот момент Лик повернулся ко мне.

Он не имел глаз, но я знала — он смотрит. Он смотрел именно на меня.

А потом я услышала внутри себя его голос. Это было не слово, а ощущение: ледяной страх, который он излучал. И в этом страхе была просьба.

Освободи.

Я вздрогнула. Пальцы сжались в кулаки.

— Что с тобой? — спросил Венедикт Кузьмич, подходя ближе. — Ты побледнела как полотно.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент услышала шаги на улице.

В дверях стоял высокий мужчина в белоснежном мундире с золотыми погонами. На груди сверкал родовой герб — Императорский. Его глаза были холодными, как сталь.

— Пристав Кузьмич? — голос его звенел в тишине. — По приказу Его Императорского Величества, дело "Скифа" передается в особый отдел Канцелярии. Прошу вас покинуть помещение.

Я видела, как побледнел Венедикт Кузьмич. Он медленно выпрямился, поправил свой потертый плащ и кивнул.

— Слушаюсь, господин полковник.

Я стояла рядом, не дыша. Лик за моей спиной бесшумно таял, растворяясь в тени.

Но я знала. Я знала, что он не ушел. Он спрятался. И он ждет моего приказа.

Когда мы вышли на улицу, Венедикт Кузьмич взял меня за локоть и отвел в сторону.

— Запомни, Аглая, — сказал он, глядя мне в глаза. — В этом городе все следят за всеми. Но иногда слепые могут видеть там, где зрячие слепы. — Он достал из кармана помятую визитку и протянул мне. — Завтра в восемь вечера зайди в чайную "У Вдовы". Не говори никому. Приходи одна.

Я взяла визитку дрожащими руками.

— Господин пристав… я…

— Я знаю, что ты видела, — перебил он. — И я знаю, что ты чувствуешь. Приходи. У нас будет о чем поговорить.

Он развернулся и пошел по брусчатке, исчезая в тумане, который тут же сгустился, затягивая утренний Белокаменск.

Я стояла одна, сжимая визитку в руке, и в груди у меня билось сердце.

Следующий день тянулся, как резиновый. Я переписывала бумаги, но видела перед собой только то, что произошло в магазине.

Лик. Его безликое лицо.

И тот момент, когда он посмотрел на меня. Внутри, где-то в глубине, мой собственный Шорох беспокойно ворочался. Он будто чувствовал чужое присутствие — сильное, опасное.

Я хотела рассказать кому-то.

Но кому? Бабке Анфисе? Она только усмехнется и скажет:

— Ты, девка, с ума сошла.

Начальству? Меня сразу же упекут в лечебницу для одержимых.

Оставался только один вариант — та самая визитка, которую я спрятала в кармане форменного платья. Я то и дело касалась ее, проверяя, на месте ли она. Бумага была шершавой, с тиснением:

"Вдовий переулок, 13. Чайная".

Когда пробило семь вечера, я оставила на столе стопку переписанных бумаг и тихо выскользнула из Приказа.

Туман уже клубился по улицам, делая их зыбкими и нереальными. Фонари зажглись магическим огнем — холодным, голубоватым. Такие огни ставили только в центре. На окраинах, где я жила, люди жгли керосиновые лампы. Так было дешевле.

Я шла по Царскому Пути, стараясь не смотреть на витрины. В одной из них я заметила свое отражение. Худое лицо, темные круги под глазами, волосы, выбившиеся из пучка. Я выглядела как чужая среди этого великолепия.

Вдовий переулок оказался узким, как щель. Он прятался между двух высоких домов, фасады которых были украшены лепниной с изображениями грифонов и русалок. Чайная находилась в подвале. Маленькая дверь, обитая железом, и единственная лампа над входом, которая мигала.

Я толкнула дверь и вошла.

Внутри пахло мятой, сушеными яблоками и еще чем-то терпким — похоже на старый табак.

Обстановка была спартанской: несколько деревянных столов, скамьи, на стенах — старые карты Империи. За стойкой стояла грузная женщина с лицом, изрезанным морщинами. Она не обратила на меня внимания, просто кивнула в сторону дальней комнаты.

Я прошла туда.

В комнате, за маленьким столиком, сидел Венедикт Кузьмич. Он снял свой потертый плащ и теперь сидел в жилетке поверх белой рубашки с закатанными рукавами. На столе перед ним стоял заварной чайник, две чашки и тарелка с сушками.

— Садись, Аглая, — он указал на стул напротив. — Не бойся. Здесь безопасно. У Вдовы — единственное место в Белокаменске, где магия не работает.

Я села, чувствуя, как дрожат колени. Он налил мне чай — густой, почти черный — и пододвинул тарелку.

— Ешь. Ты выглядишь как призрак.

Я взяла сушку, но есть не стала. Просто сжимала ее в пальцах, крутила.

— Вы знаете, что я видела? — спросила я тихо.

Венедикт Кузьмич отпил глоток, поставил чашку на стол и долго смотрел на меня. В его серых глазах я видела усталость человека, который слишком много знает и слишком мало может сделать.

— Ты видела Лика, — сказал он. — Причем видела его так, как видят только те, кто связан с Мглистыми. — Он наклонился вперед, понижая голос до шепота. — Я чувствую это. Когда мы стояли там, воздух изменился. Он стал… спокойнее. Ты воздействуешь на них, Аглая. Ты это знаешь?

Я замерла. Хотела соврать, сказать, что это совпадение. Но его глаза были такими честными, что ложь застряла у меня в горле.

— Да, — прошептала я. — Я… я могу управлять ими. Слабыми. Шорохами. А вчера, в магазине, я почувствовала, что Лик меня услышал. Он просил меня о чем-то.

Венедикт Кузьмич вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Тридцать лет, — сказал он. — Тридцать лет я искал такого человека. Не знаю, как это у тебя получилось. Может быть, твои родители были одними из них, может быть, это случайность. Но знаешь, что я скажу? Это не проклятие. Это дар. Редкий. Запретный. Потому что Император и его Канцелярия боятся тех, кто может контролировать нечисть. Они считают, что это нарушает баланс.

Он подвинул ко мне свою чашку и налил еще чаю.

— То ограбление, — продолжил он. — В нем замешан кто-то из приближенных к трону. Это не простые воры. Они использовали Лика, чтобы унести драгоценности. Но Лик не подчиняется обычным людям. Значит, заказчик — маг. И очень сильный. Но почему он использовал Лика? У него есть свои люди, своя стража. Зачем ему это?

Я слушала, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Какая-то мысль билась, как пойманная птица.

— А если он не воровал? — сказала я тихо. — Что если он забирал то, что… было его? Вы сказали, что ювелирные изделия делают индивидуально. Их заказывают люди, близкие ко двору. Может быть, Лик унес не просто украшения, а что-то спрятанное внутри них?

Венедикт Кузьмич замер. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с уважением.

— Умная девочка, — прошептал он. — Очень умная. Я думал об этом. В "Скифе" пропали три вещи: ожерелье с алмазами, которое заказывала графиня Волконская, перстень генерала Громова, и диадема, которую никто не заказывал. Она просто лежала в витрине, как неизвестный экспонат. Никто не знает, чья она.

— Может, ее сделали для того, кто не хотел оставлять следов, — сказала я.

Он кивнул и посмотрел на меня так, будто видел меня впервые.

— Ты не просто канцеляристка, Аглая. Ты детектив. — Он улыбнулся. — Я хочу предложить тебе работу. Тайную. Ты будешь помогать мне. Но знай: если кто-то узнает, нам обоим грозит каторга. Или хуже.

Я сглотнула. В душе боролись страх и надежда.

— Я согласна, — сказала я, почти не веря собственным словам. — У меня нет семьи. Нет денег. Нет будущего. Но есть… это, — я коснулась груди, туда, где чувствовала тепло своего дара. — Если я могу сделать что-то полезное, я сделаю.

Венедикт Кузьмич протянул руку через стол. Я вложила свою ладонь в его. Рукопожатие было крепким, как сталь.

— Тогда слушай, — сказал он. — Завтра я уезжаю в архивы. Мне нужно проверить записи о тех, кто заказывал украшения. А ты остаешься в Приказе. Твоя задача — разузнать, кто еще интересовался "Скифом" в последние дни. Спрашивай у старших, у посетителей, у прохожих. Но делай это осторожно. И… — он на мгновение замолчал, — не используй свой дар в здании. Там есть амулеты, которые реагируют на магию Мглистых. Если кто-то почувствует эманации — все кончено.

Я кивнула.

Мы допили чай. Я чувствовала, как тепло разливается по телу, согревая кости. Но в голове был холодный, ясный расчет.

Это мой шанс, мой шанс изменить свою жизнь. Теперь я не безродная и не бесполезная, как говорили в приюте.

Глава 2

В Приказе я старалась быть незаметной, как мышь, я научилась этому в приюте, чем тише себя ведешь, тем меньше достается.

В тот день мне повезло. Или нет — как посмотреть.

В канцелярии стояла духота, магические светильники гудели, нагоняя сон. Сослуживцы клевали носами. Я же делала вид, что переписываю старый протокол о краже из амбара, но каждое мое движение было нацелено на то, чтобы оказаться ближе к столу старшего писаря.

Ефим Григорьевич ушел обедать. На его столе, как обычно, громоздились папки. Но сегодня среди них лежала одна — с красной лентой. Особые дела.

Я оглянулась. Все были заняты. Кто-то дремал, кто-то чинил перо.

Я сделала шаг. Потом другой.

И тут же испуганно присела за соседний стол — из кабинета начальника вышли двое. Я их не видела, только слышала голоса. Они остановились у двери в коридор, совсем рядом.

— ..."Скиф" закрыт на три дня, — говорил чей-то низкий, уверенный голос. — Начальство требует, чтобы мы не вмешивались. Говорят, личное указание.

— Личное? Откуда? — спросил другой, более тонкий.

— Из Канцелярии. Сказали, что это "дело о недостаче", и мы тут ни при чем.

— Но там же Лик был. Я видел следы.

— Молчать! — голос стал резким. — Никаких Ликов. Там были обычные воры с отмычками. Мы напишем отчет, что разбито стекло, и заберем опись. Всё. Точка.

Шаги удалились.

Я выдохнула, только когда дверь захлопнулась. Сердце стучало так сильно, что я боялась — они услышат.

Значит, Канцелярия замела дело. Кто-то наверху не хотел, чтобы вскрылась правда о том, что там был Лик.

Но зачем?

Я подождала, пока тишина в канцелярии станет полной, и снова подкралась к столу Ефима Григорьевича. Папка с красной лентой лежала на самом верху. Мне нужно было просто заглянуть внутрь.

Я коснулась обложки — и в этот момент услышала шаги. Кто-то возвращался.

Я метнулась обратно к своему столу, притворяясь, что ищу упавшее перо. Подняла глаза. Это был сам Ефим Григорьевич. Он нахмурился, увидев меня у своего стола, но промолчал, только с подозрением прищурился.

— Что-то потеряла, Аглая? — спросил он холодно.

— Перо упало, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Подкатилось к вашему столу.

Он ничего не ответил, только сел и открыл папку. Я украдкой заглянула ему через плечо, когда он листал страницы. Я видела только обрывки: имена, даты.

Но одно я успела заметить — на полях, рядом с описью ювелирного магазина, стояла пометка карандашом: "Ф.Ф. — заказчик. Доверенное лицо — штабс-капитан Сторожев".

Я отвела взгляд, чтобы не выдать себя.

Весь остаток дня я крутила в голове эти слова. Ф.Ф. Штабс-капитан Сторожев.

Кто такой штабс-капитан? Младший офицерский чин. Но почему он оказался доверенным лицом в таком деле? Может быть, он выполнял поручение кого-то более высокого ранга?

Когда стемнело, я дождалась, пока Ефим Григорьевич уйдет домой, и снова подошла к его столу. На этот раз я действовала быстрее. Я взяла папку с красной лентой, раскрыла на той странице, где была пометка, и переписала в маленький блокнотик все, что успела: "Ф.Ф. — заказчик. Штабс-капитан Сторожев — доверенное лицо. Адрес: Малый переулок, дом 14, кв. 7".