Черные вороны 14. Смерть в его глазах

Я спустила ноги на пол и добралась до ванной, цепляясь за стену. В зеркале стояла женщина, которую я не узнала: бледное лицо, разбитая губа, спутанные тёмные волосы, багровые отпечатки пальцев вокруг шеи. Когда-то Максим целовал это место, медленно, почти благоговейно, и говорил, что у меня слишком тонкая кожа для его рук. Теперь чужие пальцы написали на ней признание в его бессилии — он приказал не трогать меня и всё равно не успел.

Я повернула кран, набрала воду в ладони, но они дрожали, и вода стекала между пальцев. Хотелось заплакать громко, с воем, с тем уродливым животным звуком, после которого становится легче. Я согнулась над раковиной, плечи заходили ходуном, слёзы падали в белую чашу — совершенно бесшумно. Даже горе стало немым. Я била ладонью по мрамору, пока не заболели кости, пытаясь услышать хотя бы себя, но получала только удары и дыхание. Мёртвая тишина поселилась не в комнате. Она поселилась внутри меня.

Я вспомнила Карину, которая в детстве прибегала после кошмаров и просила говорить, пока не уснёт. Вспомнила Якова, злого подростка, делавшего вид, что не нуждается в колыбельной, но замиравшего за дверью, когда я читала младшим. Что я скажу детям теперь? Как позову, если им будет грозить опасность? Как объясню Якову, что отец жив и одновременно мёртв? От мысли, что мой сын снова услышит мой голос лишь в старых записях, меня скрутило. Я опустилась на холодный пол, прижала кулак ко рту и кричала в него без звука, пока перед глазами не поплыли тёмные круги.

На тумбе лежал блокнот. Я написала: «Меня зовут Дарина». Ниже: «Мои дети живы». Ещё ниже: «Максим жив». Буквы расплылись от слёз. Я повторила его имя десять раз, будто бумага могла сохранить за меня то, что уничтожили в горле. На одиннадцатом ручка прорвала страницу.

Дверь открылась.

Максим вошёл один. Тёмная рубашка, закатанные до локтей рукава, кобура на бедре. Высокий, широкоплечий, собранный до жестокости; короткие тёмные волосы, резкая линия скул, синие глаза, в которых холод выглядел не отсутствием чувств, а способом удержать их под замком. Он закрыл дверь и провернул ключ.

Я огляделась внимательнее. Не камера: окно без решётки, мягкая кровать, стол, вода, отдельная ванная. Но ручка двери отсутствовала изнутри, а под потолком мигал красный глаз камеры.

— Общая тюрьма не подходит для отдельного допроса, — сказал он, заметив мой взгляд. — Здесь тебя никто не побеспокоит.

«Кроме тебя», — ответила я беззвучно.

Он понял по губам.

— Меня ты должна бояться сильнее остальных.

Я медленно покачала головой.

Это разозлило его. В челюсти заходили желваки, взгляд стал темнее. Максим придвинул стул, сел напротив и положил на стол тонкую папку.

— Скажи что-нибудь.

Я уставилась на него.

— Врач утверждает, что повреждена гортань. Я хочу убедиться, что это не спектакль.

Горечь обожгла сильнее лекарств. Я открыла рот и вытолкнула воздух. Получился слабый шорох, почти трение сухих листьев. Боль пронзила шею, на глаза навернулись слёзы. Максим не отвёл взгляда.

— Ещё раз.

Я показала ему средний палец.

— Вот это уже больше похоже на правду.

Он встал и оказался между моих коленей прежде, чем я успела отодвинуться. Пальцы легли под подбородок, подняли лицо. Я замерла. От него пахло холодом, кожей и тем терпким парфюмом, который тело узнало раньше рассудка. По позвоночнику прошла дрожь, соски болезненно напряглись под тонкой больничной рубашкой, а сердце забилось так, словно не он назначил мне суд, не его люди оставили следы на шее, не между нами лежали годы и могилы.

— Боишься? — спросил он.

Я кивнула.

В его глазах мелькнуло удовлетворение, но я прижала ладонь к его груди. Под тканью сердце колотилось бешено, совершенно не совпадая с холодным лицом. Максим посмотрел на мою руку так, будто она разоблачила его перед строем.

Я снова кивнула — теперь на его грудь.

«Ты тоже».

— Не льсти себе.

Его большой палец прошёл по синяку на моей шее, едва касаясь. От боли я вздрогнула, и он мгновенно ослабил давление. Потом провёл по линии челюсти, остановился у нижней губы. Это не было лаской. Он проверял повреждения, ложь, собственную выдержку — и проигрывал каждую проверку, потому что дыхание стало глубже, а зрачки расширились.

Я коснулась шрама у его виска. Максим перехватил запястье, но не отбросил руку.

— Что ты делаешь?

Я обвела пальцами шрам и вопросительно посмотрела.

— Не твоё дело.

«Всё твоё всегда было моим делом».

Он прочёл это по лицу, потому что вдруг наклонился ближе. Его губы остановились в нескольких миллиметрах от моих. В груди стало тесно, ломило кости, горло горело, но сильнее боли было желание сократить это ничтожное расстояние и разбиться о него окончательно. Максим провёл ладонью по моей талии, словно искал спрятанное оружие, затем ниже — по внешней стороне бедра. Тело отозвалось предательски мгновенно. Я зажмурилась, ненавидя себя за эту отзывчивость, за любовь, которая пережила достоинство и теперь поднималась из пепла от одного прикосновения.

— Твоё тело тебя выдаёт, — прошептал он.

Я открыла глаза и снова прижала ладонь к его сердцу.

«Твоё тоже».

Он почти поцеловал меня. Я почувствовала тепло его дыхания, лёгкое касание носа, напряжение пальцев на бедре. Мир стянулся до его рта, и на одно безумное мгновение мне показалось: сейчас память прорвётся через кожу, он узнает вкус моих губ и всё закончится.

Максим отшатнулся так резко, будто я попыталась его убить.

— Достаточно. Ты действительно не притворяешься.

Слёзы выступили сами — не от несостоявшегося поцелуя, а от того, насколько легко он превратил нашу близость в медицинскую проверку. Я отвернулась, но он успел заметить.

— Жалость к себе плохо сочетается с ролью мученицы.

Я схватила стакан со стола и швырнула в стену. Стекло разлетелось возле его плеча.

— Темперамент на месте, — сухо заметил он. — Жаль, совесть отсутствует.

Максим раскрыл папку. На стол легли фотографии: я возле разрушенного штаба, рядом Андрей; я сажусь в машину Стефана Радича; я в коридоре за несколько минут до взрыва. Следом — распечатки переводов, копии сообщений, протокол с моей якобы подписью.

— Ты передала Вороновым маршрут операции. Через час погибли мои люди.

Я потянулась к бумагам. На одном снимке дата была неверной. На другом тень падала в сторону, невозможную для указанного времени. Я ткнула в несостыковку.

— Монтаж? — спросил Максим. — Предсказуемо.

Я показала на стол, требуя ручку.

Он дал её вместе с чистым листом.

Пальцы дрожали. Я написала: «Я приехала предупредить тебя. Сообщение отправлено с моего телефона после того, как Андрей забрал его. Посмотри полную запись».

Максим прочитал, и лицо его осталось неподвижным.

— Андрей забрал телефон, но ты продолжила ему доверять.

Я дописала: «Он мой брат. Он пытался вывезти меня из здания».

— А Стефан Радич? Он тоже просто пытался помочь?

Ревность прозвучала почти незаметно, спрятанная под допросом, но я знала Максима слишком хорошо. Увидела, как сильнее сжались его пальцы, как взгляд задержался на фотографии, где рука Стефана лежала у меня на спине.

Я написала: «Он спас мне жизнь».

— Какая трогательная преданность.

«Ты предпочёл бы, чтобы я погибла?»

Он прочёл, поднял глаза.

— Иногда мёртвые доставляют меньше проблем.

Я перечеркнула вопрос и вывела крупно: «ЛЖЁШЬ».

Бумага хрустнула в его руке.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

Я написала: «Знаю, как ты держал меня сегодня. Знаю, что едва не убил своего человека. Знаю, как бьётся твоё сердце».

Он вырвал лист, смял и бросил на пол.

— Физиология не является доказательством невиновности.

Я взяла новый. «Как и поддельные записи — доказательством вины».

Максим включил планшет. На экране появилась комната наблюдения, дата перед взрывом. Я стояла напротив Андрея. Звук был чистым до неестественности.

— Его нужно устранить до начала операции, — произнесла моя копия голосом.

Запись оборвалась.

У меня заледенели пальцы. Настоящая фраза звучала иначе: «Его нужно устранить от руководства операцией, пока мы не проверим утечку». Кто-то отрезал середину, сшил слова, превратил попытку спасти Максима в приказ его убить.

Я протянула руку к планшету, но Максим накрыл экран ладонью.

— Не трогай.

Я показала на временной код: между двумя словами пропало семь секунд.

— Сбой камеры.

Я отрицательно качнула головой, нашла в папке фотографию и положила рядом. На снимке часы над дверью показывали другое время. Максим взглянул, и на секунду в его лице возникла трещина — не доверие, ещё нет, лишь раздражение человека, который обнаружил неровность в идеально выстроенной стене.

— Эти материалы прошли проверку.

Я подняла брови: «Тогда зачем ты принёс их мне?»

Он понял. Медленно убрал ладонь с экрана.

— Чтобы увидеть реакцию.

Я написала: «Увидел?»

— Ты умеешь плакать убедительно.

«Я научилась на твоих похоронах».

Максим прочитал, и его взгляд замер. Я продолжила, хотя каждое слово выворачивало внутренности: «Гроб был закрытым. Мне не дали тела. Я положила внутрь твою рубашку. Ту, в которой ты впервые обнял Якова как сына».

— Прекрати.

«Я приходила к могиле каждую неделю».

— Это не относится к делу.

«Относится. Предатели не разговаривают с могилами тех, кого предали».

Он вырвал лист и разорвал. Полосы бумаги упали между нами, но я уже взяла новый.

«Карина перестала спать. Яков дрался с каждым, кто произносил твоё имя. Остальные дети спрашивали, почему отец обещал вернуться и солгал».

— Хватит использовать детей.

Я ударила ладонью по столу и написала крупнее: «Это ты используешь их как доказательство моей измены».

Максим отвернулся к окну. Его спина была прямой, плечи напряжёнными. Я видела, как глубоко он вдохнул, как медленно выдохнул. Потом он сказал, не глядя:

— В материалах указано, что часть детей может быть не от меня.

Ревность, наконец, показала зубы. Не только к Стефану — к годам, которых Максим не помнил; к детям, которых у него отняли; к каждому мужчине, способному стоять рядом со мной вместо него. Я подошла и положила перед ним лист: «Тебе солгали».

— Все?

«Все».

— Даже о Радиче?

Я написала: «Стефан не отец моих детей».

Максим прочитал дважды.

— Но был рядом.

«Когда тебя не было».

— Удобно заменил погибшего мужа.

Я так резко подняла голову, что шею пронзила боль. Написала: «Тебя невозможно заменить».

Он усмехнулся, но усмешка получилась мёртвой.

— Красивый ответ.

«Уродливая правда. Я пыталась жить дальше и не смогла».

— Однако жила.

«Ради детей. Не ради другого мужчины».

Максим подошёл ближе. Ревность делала его взгляд почти чёрным, и от этой ревности во мне смешались боль и безумная, постыдная радость: человеку, которому якобы всё равно, было нестерпимо представить меня чужой.

— Если выяснится, что ты лжёшь…

Я дописала: «Ты всё равно уже вынес приговор».

— Нет. Приговор вынесли факты.

«Факты не ревнуют к Стефану».

Его пальцы сомкнулись на листе. Он не разорвал его сразу. Сначала посмотрел на меня — долго, тяжело, так, будто хотел наказать за точность. Потом медленно разорвал надвое.

Я быстро написала объяснение, указала на скачок времени в углу экрана.

— Экспертиза подтвердила подлинность.

«Чья экспертиза? Лиса?»

Максим вырвал лист и разорвал пополам.

Я взяла следующий. «Ты доверяешь ему больше, чем себе».

Ещё один разрыв.

«Он показывает тебе только то, что делает тебя его оружием».

Бумага разлетелась белыми кусками.

Я писала быстрее, царапая лист так сильно, что рвался под ручкой: о звонке, который пыталась сделать; о людях, вытащивших меня из здания; о возвращении к огню; о том, как искала его среди обломков голыми руками, сдирала ногти, кричала, пока не сорвала голос ещё тогда. Максим читал несколько строк и рвал. Читал — и уничтожал. Каждая разорванная страница была маленькой казнью: моей памяти, нашей жизни, женщины, которая пятнадцать лет разговаривала с его могилой и теперь не могла быть услышана живым.

Наконец я выхватила у него папку и ударила по столу. Хотела закричать. Из горла вышел только болезненный воздух.

— Именно этого ты добивалась? — спросил он тихо. — Чтобы я поверил телу и забыл факты?

Я замерла.

Он наклонился через стол.

— Ты была рядом со Стефаном. Жила под защитой Вороновых. Растила детей, происхождение которых от меня скрывали. А теперь являешься и касаешься меня так, будто имеешь право.

Я написала: «У меня есть право. Я твоя жена».

— Жена не отдаёт мужа на убой.

«Муж не судит жену по обрезанной записи».

Он порвал и этот лист.

Слёзы уже не текли — они стояли в глазах, делая его лицо зыбким. Мне хотелось ударить его, обнять, заставить приложить ладонь к моей груди и почувствовать, сколько лет там билось его имя. Но у меня отняли голос, а он методично отнимал письменные слова.

— Суд состоится, — сказал Максим. — Там будут представлены документы, свидетели и записи. Если у тебя есть объяснение, подготовь его.

Я посмотрела на белое кладбище разорванных листов у его ног.

Он проследил за взглядом.

— Убедительное объяснение.

Я медленно поднялась. Боль прошла по горлу и рёбрам, комната поплыла, но я заставила себя подойти. Максим не отступил. Мы стояли так близко, что я видела тонкую пульсацию жилки на его шее. Я подняла ладонь, однако не коснулась — остановила возле лица, оставляя выбор ему.

На мгновение Максим сам подался вперёд. Всего на долю сантиметра. Достаточно, чтобы кожа встретила мою ладонь.

Потом он отшатнулся и схватил папку.

— Отдыхай. Завтра начнётся подготовка к суду.

Он пошёл к двери.

Я вернулась к столу, взяла последний лист и написала пять слов. Не объяснение. Не оправдание. Единственную правду, которую невозможно было смонтировать без того, чтобы она перестала быть моей.

Подошла к Максиму и протянула лист.

Он хотел пройти мимо, но всё же прочитал.

«Я никогда тебя не предавала».

Под фразой дрогнула чернильная точка. Я держала ручку слишком долго, словно могла дописать туда всю нашу жизнь: первую встречу, его невозможную нежность, рождение детей, наши ссоры, постель, кровь, похороны без тела и пятнадцать лет ожидания. Но любое объяснение он снова назвал бы манипуляцией. Поэтому остались пять слов — голых, беззащитных, страшнее признания в любви. Любовь можно объявить болезнью. Верность пришлось бы либо принять, либо уничтожить вместе со мной.

Максим перевёл взгляд с листа на синяки у меня на шее. В его глазах мелькнуло что-то настолько болезненное, что я почти услышала треск его внутренней брони. Он поднял руку, будто хотел снова коснуться повреждённой кожи, но остановил пальцы в воздухе.

Я сама сделала последний шаг и прижалась горлом к его ладони. Не боясь. Доверяя ему самое уязвимое место после того, как его люди едва не убили меня. Пальцы Максима дрогнули и разжались, словно прикосновение обожгло.

Лицо его осталось холодным. Только рука на дверной ручке побелела от напряжения.

— Все предатели говорят одинаково.

Я покачала головой и указала на его сердце.

Максим открыл дверь, вышел и запер её снаружи.

Я осталась в мёртвой тишине, среди клочков собственной правды. Но последний лист он не разорвал.

Он унёс его с собой.

Глава 5

Когда дверь открылась, я уже знал: за мной пришли не убивать.

Для смерти не приносят чистую рубашку.

Охранник бросил её на койку, даже не взглянув в мою сторону. Белая, выглаженная, ещё пахнущая упаковкой — нелепо праздничная вещь в камере, где стены впитали чужой пот, кровь и бессонницу. Я сидел на полу, прислонившись затылком к бетону, и считал удары собственного сердца, потому что после захвата это оставалось единственным, что у меня пока не отняли.

— Переодевайся, — приказал охранник.

— А цветы будут? Я рассчитывал хотя бы на букет перед казнью.

Он ударил дубинкой по решётке.

— Господин Лис ждёт.

Имя прозвучало хуже приговора. О Лисе говорили шёпотом даже люди, которые не боялись произносить имена мёртвых. Он не ломал кости сам — он убеждал человека, что тот родился сломанным, а потом любезно предлагал выбрать форму обломков.

Я поднялся. Рёбра отозвались тупой болью, запястья жгло под коркой засохшей крови. Перед глазами на секунду возникла мама — не та несокрушимая Дарина, которую боялись вооружённые мужчины, а женщина, поправляющая мне воротник перед первым школьным праздником. Она усыновила меня, когда могла пройти мимо, отдала мне фамилию, дом и ту часть сердца, которую я потом столько лет делал вид, что не замечаю. Моим биологическим отцом был Максим. Но матерью — единственной, настоящей — стала она. Никакой анализ не мог изменить ни одного из этих фактов.

— Где Дарина? — спросил я.

— Переодевайся.

— Восхищён широтой вашего словарного запаса.

Дубинка вошла под рёбра. Я согнулся, но не упал. Охранник улыбнулся, и мне захотелось выбить ему зубы, однако я только снял грязную рубашку. Если Лис решил поговорить лично, значит, ему что-то требовалось. А человек, которому ты нужен, уже держит нож за рукоять неправильно: лезвие направлено и на него.

Меня провели через три коридора и стеклянный переход. За окнами серел двор, по которому двигались колонны людей. На дальней площадке стояла машина Максима. Я узнал её по вмятине на двери, оставленной во время захвата. Значит, отец был рядом.

Слово всё ещё царапало изнутри.

Отец.

Для него оно ничего не значило. Для меня тоже не должно было. Появление общей крови не отменяло лет, когда я учился жить без него, не превращало чужого человека в родного по щелчку. Но я помнил, как он прикрыл меня собой, как приказал дышать, как произнёс «Яша» голосом мужчины, который не узнавал сына и всё равно боялся его потерять. Тело Максима вспомнило раньше сознания. Наверное, именно поэтому Лис так торопился уничтожить всё, что могло помочь памяти.

Кабинет оказался просторным и почти пустым. За длинным столом сидел худощавый мужчина лет сорока пяти, безупречно одетый, с тонкими чертами лица и спокойными светлыми глазами. Лис выглядел не палачом, а врачом, который заранее знает диагноз и лишь позволяет пациенту потратить время на надежду.

— Яков, — произнёс он мягко. — Рад наконец познакомиться без посредников.

— А я надеялся, что вы окажетесь красивее. Злодеям положено компенсировать характер внешностью.

Он улыбнулся.

— Садись.

— Предпочитаю стоять.

— Рёбра предпочитают обратное.

Я сел. Не потому, что он был прав, а потому, что слабость иногда полезнее спрятать внутри послушания.

На столе стояли чайник, две чашки и тарелка с едой. Запах свежего хлеба ударил в желудок, и тот болезненно сжался. Лис налил чай себе, мне не предложил. Мелкое унижение, выверенное до миллиметра: сначала напомнить телу о голоде, затем показать, что даже чашку воды здесь нужно заслужить.

— Ты похож на него, — сказал Лис.

— На охранника? Не оскорбляйте мою мать.

— На Максима.

Я не моргнул.

— Вам виднее. Вы, кажется, специализируетесь на семейных альбомах.

— Он отказался признать тебя.

— Переживу.

— Ты уже пережил одного отца, которого не было. Теперь получил второго, который смотрит на тебя и видит самозванца. Не слишком ли много отвержения для одного мальчика?

Слова вошли точно. Он изучил меня — знал, куда давить. Я позволил лицу дрогнуть, опустил взгляд и медленно сжал пальцы. Пусть думает, что попал глубже, чем на самом деле.

— Зачем я здесь?

— Чтобы спасти семью.

Лис развернул ко мне планшет.

На экране был оперативный зал. Максим стоял у карты, окружённый офицерами. Камера снимала сверху, но я сразу узнал его: прямые плечи, тёмная форма, спокойная неподвижность человека, которому не нужно повышать голос, чтобы остальные замолчали.

— Убежище зачистить полностью, — произнёс Максим на записи. — Выживших не оставлять.

Один из офицеров спросил:

— Дарина Воронова может находиться внутри.

Максим даже не повернул головы.

— Приказ не меняется.

Видео оборвалось.

Меня будто ударили под грудину. На несколько секунд я действительно забыл, что передо мной Лис, что каждая эмоция учитывается, взвешивается и будет использована. Я видел только лицо человека, который несколько часов назад нёс маму на руках, а теперь приказывал уничтожить её вместе со всеми.

— Ещё раз, — потребовал я.

Лис запустил запись.

Тот же холодный голос. Те же слова. Та же дата в правом верхнем углу.

Боль поднялась от живота к горлу, раздирая изнутри. Хотелось разбить планшет о стену, добраться до Максима, заставить смотреть на фотографии детей и повторить приказ каждому из них в лицо. Вот тебе Тая. Вот Марк. Вот остальные. Вот Дарина, женщина, которая пятнадцать лет не снимала твоё кольцо. Давай, полковник, скажи снова, что выживших не оставлять.

Но ярость была слишком удобной реакцией. Поэтому я позволил ей появиться только в глазах.

— Где она?

— Дарина жива. Пока.

— Покажите.

— Позже.

— Тогда разговор окончен.

Я поднялся. Охранник у двери шагнул вперёд, но Лис остановил его движением пальцев.

— Она находится в комнате рядом со штабом Максима. Он забрал её из общей тюрьмы.

Сердце сбилось.

— Для пыток удобнее?

— Для отдельного допроса, по официальной версии. По неофициальной — твой отец не позволяет никому приближаться к ней без разрешения.

— Он только что приказал её убить.

— Максим противоречив. Это делает его опасным.

— А вас, значит, последовательность делает порядочным?

Лис отпил чай.

— Меня делает полезным ясность цели.

Он открыл другой файл. На экране появились камеры коридора возле маминой комнаты. Максим вышел, запер дверь, остановился, развернул в руке сложенный лист. Несколько секунд смотрел на него, затем убрал во внутренний карман. Кадр был немым, но я узнал мамин почерк, крупные строки.

— Что с её горлом? — спросил я.

— Повреждена гортань. Возможно, голос не восстановится.

Мир качнулся. Я схватился за край стола. В памяти возник мамин смех — тёплый, низкий, когда она по-настоящему счастлива; её голос, произносящий моё имя сердито, ласково, испуганно. Кто-то отнял его, а я сидел в чистой рубашке перед человеком, который сообщал об этом как о технической неисправности.

— Кто это сделал?

— Один чрезмерно усердный командир. Максим едва не убил его.

— Жаль, что едва.

— Вот видишь, в вас есть семейное сходство.

Я наклонился через стол.

— Если она умрёт, я вырву вам позвоночник через горло.

— Сначала придётся выйти отсюда.

— Значит, вам выгодно держать её живой. Иначе мне станет незачем вести себя хорошо.

Лис поставил чашку. На его лице не изменилось ничего, но взгляд стал внимательнее.

— Именно о поведении я и хотел поговорить.

Он положил передо мной папку. Внутри — структура командования, фамилии офицеров, схемы доступа, медицинское заключение о состоянии Максима. На последней странице красной линией было подчёркнуто: «посттравматическая нестабильность; риск утраты контроля».

— Ты поможешь отстранить его, — сказал Лис.

Я рассмеялся.

— Конечно. А потом вы подарите мне пони и семейную психотерапию.

— Потом Дарина, дети и все задержанные Вороновы выйдут на свободу.

— Почему не сделать это без меня?

— Потому что Максим всё ещё пользуется поддержкой части командиров. Его люди простят жестокость, но не потерю контроля. Нужен свидетель, которого он не сможет объявить агентом противника.

— Я для него самозванец.

— Публично — да. Но он спас тебя, нарушил протокол и запретил допрос. Это заметили. Если ты расскажешь, что Максим назвал тебя сыном, а затем пытался скрыть приступ памяти, сомнения станут доказательством.

Я смотрел на папку. Сделка была выстроена так, чтобы любое решение превратило меня в предателя. Откажусь — под угрозой мама и дети. Соглашусь — помогу Лису убрать единственного человека, способного приказом защитить её от этих палачей.

— А если я соглашусь и вы солжёте?

— Тогда потеряешь то же, что потеряешь при отказе. Но получишь шанс.

— Вы продаёте надежду оптом?

— Только тем, кто достаточно отчаялся платить.

Он нажал кнопку. На экране появилась фотография: мама сидит на кровати, вокруг шеи тёмные синяки, перед ней на полу разорванные листы. Она выглядела маленькой и страшно одинокой. Рядом стоял Максим, склонившись над столом. Даже на неподвижном снимке между ними натянулось что-то живое, болезненное, неразрывное.

— Он ломает её, — сказал Лис. — А ты можешь остановить.