Расщепи мою суть

— Ну что, герой? — его голос был хриплым от крика и дыма. Он смотрел на Итана с каким-то усталым, почти профессиональным презрением. — Понравилось играть в крутого?

Итан поднял на него взгляд. Слова застревали в горле.

— Никого, блядь, не ебёт, что ты тут не местный, — продолжил Макс, выдыхая струю дыма ему в лицо. — Никого не ебут твои проблемы и тараканы в башке. Чем ты, блять, думал?

Каждое слово вбивалось как гвоздь в голову. Итан сжал челюсти. Он пытался совладать с собой, но внутри всё рвалось наружу — ужас, ярость на себя, нелепая благодарность, которую нельзя было высказать. Комок в горле рос, давил на глаза. Он моргнул. Быстро-быстро. Но одна предательская слеза, горячая и солёная, всё же выкатилась и побежала по щеке, оставляя на грязной коже чистый след. Он тут же грубо смахнул её рукавом, опустив голову, но было поздно.

Макс замолчал на полуслове, а рука с сигаретой, замерла на полпути ко рту. Его взгляд, ещё секунду назад полный холодной ярости, изменился. В нём промелькнуло непонимание, затем — та клиническая, аналитическая острота.

Рози бросила окурок и резко шагнула вперёд, встав между ними.

— Заебал со своим цирком, а теперь его упрекаешь?! — её голос дрожал от злости. — Отвали от него!

Макс медленно перевёл взгляд с Итана на неё. По выражению его лица было ясно, что он почувствовал себя оскорблённым. Рози резко смолкла, ожидая услышать что-то вроде — «И это благодарность?». Но вместо этого, его лицо снова стало пустым, каменным. Он докурил сигарету и швырнул окурок под ноги.

— Идите вы оба нахуй, — произнёс он ровно, без интонации.

Развернулся и пошёл назад к пабу, к свету и гулу, оставив их в холодной тишине улицы. Итан, всё ещё давясь собственным дыханием, смотрел ему вслед. Он видел не уходящую спину задиры. Он видел того, кто только что контролировал хаос, который Итан — по своей глупости — создал. Кто защитил, а затем — оттолкнул. Это понимание было страшнее любой драки.

А Рози стояла и смотрела на уходящую фигуру Макса, пока в её голове зрела пугающая её мысль — она не узнаёт этого человека. Она знала его пять лет. Видела пьяным, злым, разбитым. Но смирившимся… Никогда. Рози смотрела вперёд и пыталась понять, когда это началось. И как она, стоявшая рядом все эти годы, пропустила тот момент.

_____________________________________________________________________________________

Пятнадцать минут спустя она снова сидела в «Гвозде», пока Итан направлялся домой. Она настояла. Ему нужна была передышка, а ей залить голову чем-то выжигающим. Макс со своей компанией оккупировал другой конец зала и не подходил. Рози налила себе джина, слишком много, и откинулась на спинку дивана. Её мутный взгляд скользнул по стенам, увешанным афишами. На одной из них, чуть более старой, кричал жирный шрифт: «ШЛЮХИ: ГОЛОС ГРЯЗИ. Рецензия Р. В.».

Её рецензия. Её маленькая победа.

Когда Рози поступила на журналистику, она думала, что будет писать о коррупции в мэрии или о проблемах бездомных. Реальность Гримли-колледжа оказалась проще: студенческая газета «Голос Гримли» интересовалась только спортивными победами и предстоящими концертами поп-звёзд в соседнем городе. А потом она впервые услышала «Шлюх». Это был диагноз. Грубый, уродливый, но в каком-то смысле честный. И она увидела в этом материю. Не для разоблачения, а для... мифологизации. Она пришла на следующую репетицию с диктофоном. Макс, увидев её, усмехнулся:

— О, пресса. Пришла посмеяться?

— Пришла послушать, — ответила она просто. — А потом — написать.

И она написала. О ярости как единственной честной реакции на упадок. О музыке как о звуковом эквиваленте граффити на заброшенном заводе. Она сравнила Геру с хирургом, вскрывающим гнилую плоть города, а Макса — с шутом, который кричит о грязи так громко, что её можно принять за шутку.

Статья взорвала тихую болотную жизнь газеты. Слава пришла не сразу. Сначала — только грязные всплески: возмущённые письма, звонки. Потом — любопытство. В Гримли, где любая искорка новости разлетается со скоростью трещины по льду в потепление, этого хватило. В одну среду в «Гвоздь» пришло в полтора раза больше народу.

Макс нашёл её после первого взрывного концерта.

— Ты нас, блядь, поэтизировала, — сказал он без улыбки, но в его глазах горел не привычный цинизм, а что-то вроде уважения.

— Мы же просто орем и дрочим на сцене.

— А я просто пишу слова, — пожала плечами Рози. — Разница невелика.

С тех пор она стала их неофициальным летописцем. Писала колонки, делала кривые, но атмосферные фото на свой старый фотик. Она вписала их в контекст, дала им значение. А они, в свою очередь, дали ей чувство цели. Что-то изменить. Пусть в масштабах одной пивнушки. Итан стал её личным, тихим проектом спасения. Когда он написал ей в отчаянии, Рози без колебаний сказала: «Приезжай». Это была её вторая журналистская статья — статья жизни, которую нужно было переписать с чистого листа. Или она просто убедила себя в этом.

А теперь её два проекта столкнулись. Макс, её непредсказуемый, но в чём-то гениальный субъект репортажей, учуял в её подопечном сюжет. Самый интересный сюжет за последнее время. И Рози знала, как работает его мозг. Он не остановится, пока не докопается до сути. А суть, если он её раскроет, может разрушить всё, что она пыталась построить для Итана. Если, конечно, он ищет суть, а не просто развлечение. Вторая мысль пугала Рози больше всего. Она видела, как Итан тупеет от его натиска, как сжимается в комок после звонков матери. Видела, как на работе на Итана смотрит Софи — с таким наивным, глупым обожанием. Рози хотелось крикнуть и той, и другому:

«Отстаньте! Не трогайте его!».

Но она не могла. Потому что Макс был частью её мира. А Софи была просто девушкой, которая влюбилась. Итан же был её лучшим другом, которого она обязана была защитить, но не знала как.

_____________________________________________________________________________________

Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом асфальта, нагретого солнцем, и далёким, кисловатым шлейфом с реки. Рози шла по тротуару, щурясь от непривычно яркого света. Невероятная редкость — для королевского величества «солнце» — в их вечно серой дыре. Она решила заскочить в «Бистро», чтобы передать Гере гитарный кабель, который она ему обещал починить, и проверить, как выживает Итан на новой работе.

Подойдя к замызганному витринному стеклу, она сначала увидела привычную картину: Артур, красный от жары и злости, что-то кричал на кухню; Софи, аккуратная и немного потерянная, протирала кофемашину; Итан в чёрном фартуке, слишком большом для его худой фигуры, быстро и молча собирал со стола грязную посуду, его движения были чёткими и экономичными.

А потом её взгляд скользнул дальше, в тень под вывеской соседнего ломбарда. Там, прислонившись к стене и куря, стоял Макс. Он был в своих обычных рваных штанах и чёрной майке, а соломенные с зелёным волосы слиплись от пота на лбу. Он смотрел куда-то в сторону, будто просто ждал кого-то, но угол его обзора был таким, что взгляд периферией захватывал и дверь «Бистро», и окно за столиками.

Рози замерла на секунду, потом моргнула, резко развернулась и направилась к нему.

— Ты что, подглядываешь? — спросила она, подходя так близко, что он вздрогнул и выронил сигарету. — Это уже попахивает сталкерством, Макс. Только я не пойму, за кем? За Герой или за моим Итаном?

Макс медленно поднял на неё взгляд. В его серых глазах не было ни смущения, ни обычной наглой усмешки. Была усталая раздражённость, как у учёного, которого оторвали от важного эксперимента.

— Заткнись, Риз. Я пришёл к Гере.

— Так зайди и забери его, — Рози ткнула пальцем в сторону двери. — Чего стоишь тут, как бандит на стрёме?

— Потому что он там, — Макс кивнул в сторону окна, за которым промелькнула фигура Итана с подносом. — Если я сейчас зайду, он подумает, что я за ним тут дежурю. И начнёт ещё больше щемиться или вообще сбежит.

Он произнёс это с такой странной, почти деловой серьёзностью, что Рози на миг опешила.

— Макс, ты что… совсем больной? — она фыркнула. — Последние две недели ты только тем и занимался, что его донимал. А теперь вдруг боишься, что он сбежит? Чего ты добиваешься?

— Мне не нужно, чтобы он боялся, — коротко бросил Макс, закуривая новую сигарету. Его взгляд снова скользнул к окну.

— Я просто пытаюсь его понять. Он… Не как эти. Как будто с луны свалился. Или врёт всё время. Не пойму пока.

Рози смотрела на него, и её первоначальная ирония стала сменяться холодной тревогой. Впервые за долгое время она увидела в его глазах голод. Голод человека, который слишком долго питался ядом и вдруг учуял запах хлеба.

— Оставь его в покое, — тихо сказала она. — Серьёзно. Это не шутки.

— Я знаю. Отвали, Риз. — возразил Макс, и в его голосе прозвучала неподдельная обида.

В этот момент дверь «Бистро» открылась. Вышел Гера, кинув беглый, ничего не выражающий взгляд на окно. Он видел Макса у стены. Видел Рози. И, кажется, составил полную картину без единого вопроса. Потом, просто подошёл.

— Готов? — спросил он у Макса, кивнув Рози.

— Давно. Тебя только за смертью посылать. — Макс хмыкнул, но встал от стены, отряхиваясь.

— Кабель принесла? — Гера обратился к Рози, игнорируя его.

Пока Рози рылась в сумке, она видела, как задумчивый взгляд Макса в последний раз задержался на окне «Бистро».

— Ладно, пошли. — сказал Макс, хлопнул Геру по плечу и, не прощаясь, зашагал в сторону паба.

Гера взял у Рози кабель, кивнул и пошёл за ним. Рози осталась стоять на тротуаре. Тишина после — давила. Она посмотрела на уходящие спины двух друзей, потом на окно «Бистро», где Итан, ничего не подозревая, вытирал стол.

Она шутила про сталкера. Но сейчас это перестало казаться смешным. Макс выстраивал какую-то стратегию. И самое страшное было в том, что он, кажется, искренне верил, что это «наблюдение», а не преследование.

Боже,— подумала Рози, чувствуя, как подкатывает тошнота. — Он двинулся по-настоящему.

Колокольчик звякнул, оповещая о её входе. Ей нужно было увидеть Итана. Убедиться, что тот ещё цел. И попытаться… хотя бы попытаться, как-то подготовить его к тому, что шторм по имени Макс уже не просто бродит где-то рядом.

Глава 6

Тишина в комнате была обманчива. Итан сидел за своим столом, пытаясь сосредоточиться на теории литературы. Слова расплывались перед глазами. В ушах стоял фантомный гул — эхо от грохота «Гвоздя», смеха компании и, главное, — хриплый, цепкий голос, который последние недели преследовал его даже здесь, в казарменной тишине его комнаты. Телефон на столе лежал экраном вниз. Молчал. Но он чувствовал его, как чувствуют заряженное оружие в соседней комнате.

Он завибрировал. Резко, грубо, разрывая тишину. Итан вздрогнул так, что рука дёрнулась и опрокинула чашку с остывшим чаем. Тёмная лужа поползла по конспектам. Он не шелохнулся, уставившись на чёрный пластиковый корпус. Тот прыгал на столе, жужжа, как разъярённая оса. На экране горел просто номер. Номер из города, которого для него больше не существовало.

Первый звонок он проигнорировал. Дыхание стало частым и поверхностным. Она просто проверяет. Не взял трубку — значит, занят. На работе. Логичная часть мозга пыталась успокоить остальное, что уже сжималось в холодный, животный комок страха.

Телефон замолчал. На пять секунд. Потом снова загудел. Настойчивее. Требующе. Итан осторожно взял его, почти выронил из мокрых от чая пальцев, и нажал «отклонить». Слишком резко. Потом судорожно выключил звук и швырнул устройство на кровать, как будто оно могло ужалить.

Тишина вернулась, но теперь она была другой — напряжённой, звенящей от неозвученных слов. В комнате стало нечем дышать. Он встал, подошёл к стене, прижался лбом к прохладному кирпичу. За окном выше был Гримли — серый, но принимающий. Однако сейчас он казался ненадёжным укрытием. Стены квартиры стали тонкими, как бумага. Он представлял, как на том конце провода его мать стоит в прихожей, сжимая трубку. Её лицо искажено не просто гневом, а чем-то худшим — патологической тревогой, превращённой в контроль. Он знал этот взгляд. Он жил у него внутри.

Третий звонок. Телефон на кровати лишь слабо мигнул светом уведомления, но Итан почувствовал это вибрацией в костях. Он закрыл глаза. Правила матери были просты и неумолимы: один пропущенный звонок — невнимательность. Два — неповиновение. Три — предательство. За предательством следовало наказание.

Но какое наказание могло последовать отсюда? Мысль была иррациональной, но паника редко бывает рациональной. Она найдёт. Она придёт. Она увидит Рози, увидит Макса, увидит «Бистро», увидит «Гвоздь». Она всё испортит. Всё отнимет.

Итан сполз по стене на пол, обхватив колени руками. Дыхание стало сбиваться, в груди застучало, как будто сердце пыталось вырваться через рёбра. Комната поплыла. Старая, знакомая волна тошноты. Мурашки по коже. Холодный пот. Нечем дышать.

Он закусил губу до крови, пытаясь взять контроль.

Ты не там. Ты здесь. Ты в безопасности.— Аффирмации работали плохо. Спасением был только один, извращённый метод — углубить контроль. Контроль над тем, что осталось подвластным.

Боль была чёткой, конкретной, своей. В ней не было матери, не было Макса, не было страха разоблачения. Был только он и эта жгучая пустота внутри. Телефон замигал в четвертый раз. Потом смолк. Итан медленно поднялся с пола, опираясь о стену. Ноги дрожали. Он подошёл к зеркалу. В тусклом свете смотрело на него бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Лицо испуганного мальчика. На секунду ему захотелось разбить зеркало, чтобы не видеть этого отражения — ни того, что было, ни того, что должно было быть.

Вместо этого он повернулся, вышел в коридор и направился на кухню за стаканом воды. Руки всё ещё дрожали. Завтра смена. Послезавтра — «Гвоздь». Макс будет там. Мысль о его оценивающем взгляде, о его провокациях, которые раньше вызывали лишь раздражение, теперь наполнилась новым, леденящим ужасом. А что, если он увидит? Он уже что-то видит. Что-то подозревает. Или, что хуже, уже знает.

Итан выпил воду, чувствуя, как холодная жидкость обжигает пустой желудок. Страх перед матерью и назойливое, опасное внимание Макса сплелись в один тугой узел в его горле. Два разных вида тюремщиков. Один — далеко, но его голос проникал сквозь сотни километров. Другой — здесь, в двух шагах, и его интерес был всё менее похож на шутку.

Он вернулся в комнату, сел на кровать, взял телефон. Не включая звук, он уставился на экран. На четыре пропущенных вызова. И на безмолвную, тёмную тишину, которая воцарится до следующего раза. А следующий раз будет. Обязательно будет. Итан обхватил себя руками, стараясь дышать ровно. Он должен был держаться. Должен был казаться сильным. Неизменным. Нормальным. Потому что любое проявление слабости было приглашением. Приглашением для матери. Или для Макса.

Итан чувствовал нутром, следующая встряска… развалит всё окончательно.

_____________________________________________________________________________________

Воздух был густым от дыма, пота и грохочущей музыки «Шлюх». Итан стоял у барной стойки, вжимаясь спиной в дерево, пытаясь стать частью интерьера. В руке он сжимал третий за вечер стакан. Не пива — что-то крепче, сладкое и липкое. «На, выпей, а то как девчонка», — бросил кто-то из компании, и все засмеялись. Отказаться было нельзя. Но и пить — тошнотворно.

Всё тело звенело от внутреннего напряжения. Голод был уже не чувством, а физической пустотой, дырой под рёбрами, которая высасывала все силы. Но сегодня к этому прибавилась тупая, ноющая боль в грудной клетке, которая появлялась с каждым вдохом. Телефон в кармане сегодня молчал, но тишина была хуже. А вокруг — гам, хохот, и он. Макс. Он сегодня не приставал. Он наблюдал. Его серый, неотрывный взгляд был как луч прожектора на беглеце.

Итан отпил. Сладкий сироп ударил в пустой желудок, и всё внутри сжалось в болезненный спазм. В глазах поплыли тёмные пятна. Музыка внезапно стала далёкой, медленно превращаясь в сюрреалистичную какофонию. Он сделал шаг, чтобы прислониться к стойке крепче, и мир накренился. Звуки спрессовались в низкий гул. Свет от неоновых ламп расплылся в кислотные ореолы. Ноги размякли, словно кто-то перерезал сухожилия. Он чувствовал, как падает, но медленно, будто в сиропе.

Падение прервал резкий, сильный толчок под мышками. Чьи-то руки, длинные и цепкие, подхватили его, не дав рухнуть на пол.

— Эй, смотрите, новичок не вывозит! — раздался чей-то размытый голос.

— Задремал на ходу! — захохотали другие.

Но голос, который прогремел прямо над его ухом, был низким, резким и не терпящим возражений:

— Всё, мудаки, шоу окончено. Он с перепоя. Выведу, а то тут блевать начнёт.

Голос, что обычно звучал как полный ленивой насмешки, сейчас был плоским, как лезвие. Одной рукой он крепко держал его под мышку, почти на весу, другой раздвигал толпу, двигаясь к выходу. Его запах — сигареты, дешёвый дезодорант, что-то металлическое — ударил в ноздри, вызывая новый прилив тошноты. Итан попытался что-то сказать, протестовать, но язык был ватным, а мир… Сложно сказать каким, конкретно.

Его выволокли на улицу. Ночной воздух, холодный и влажный, ударил по лицо, как оплеуха. Он задыхался, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не раскрывались.

— Дыши медленно, — бросил голос, таща его почти волоком. — Глубоко. Не глотай, как рыба.

Он открыл заднюю дверь машины, почти втолкнул его внутрь на сиденье и сам сел рядом, захлопнув дверь. В салоне пахло бензином, старым пластиком и им. Тишина, после пабного ада, была оглушительной.

— Дай руку, — приказал он, его голос в замкнутом пространстве звучал громко и чётко.

Итан машинально протянул дрожащую руку и попытался разглядеть. Пальцы Макса — шершавые, в шрамах — нашли его запястье, прижались к точке пульса. Его прикосновение было не просто грубым, а точным. Клиническим. Он смотрел на свои часы, считая удары. Его брови сошлись.

— Сердце колотится как у загнанной мыши. Ты что, вообще не ел сегодня? — спросил он, и в его был холодным, как у врача на приёме.

Итан качнул головой, пытаясь отдернуть руку. Спазм скрутил его с новой силой, он согнулся пополам, застонав.

— Всё... всё болит, — выдавил он, сорванным голосом.

— Ладно, — сказал он с профессиональной жёсткостью. — Тогда в больницу.

Он уже потянулся к ручке двери. Итан протрезвел на треть. Он резко вцепился в его руку так, что Макс на мгновение замер.

— Нет! — голос сорвался на хрип, в нём звучала паника. — Пожалуйста... только не больница. Я не могу... Не надо.

Итан почувствовал его растерянный взгляд на себе. Макс медленно выдохнул.

— Ладно, — сказал он, заставляя голос звучать ровнее. — Тогда я сам посмотрю.

Он отпустил его запястье и, без лишних церемоний, положил ладонь ему на живот, чуть ниже солнечного сплетения, оценивая напряжение мышц через тонкую ткань футболки. Его рука была тёплой и невероятно тяжёлой. Итан замер, его охватил новый, леденящий ужас. Отрезвление влетело окончательно как стрела. Он моментально пожалел о своём решении.

— Расслабься, не умрёшь, — пробормотал Макс, но его собственный голос вдруг затих.

Его пальцы, ощупывающие область желудка, на секунду замерли. Потом медленно, почти невероятно медленно, сместились чуть выше, к нижним рёбрам, прощупывая структуру под тканью.

И его лицо изменилось. Вся маска циничного балабола сползла, обнажив что-то голое и шокированно-внимательное. Его глаза, широко раскрытые, уставились куда-то в пространство перед собой, будто его мозг с бешеной скоростью обрабатывал новые данные: аномалию в строении рёбер, отсутствие ожидаемой мышечной массы, ту самую тонкость каркаса, которую нельзя списать на обычную худобу.

Вдруг, он резко поднял край футболки. И его брови взлетели. Макс замер, словно от этого зависела его жизнь. Глубокие, бледно-синие полосы тянулись вокруг грудной клетки, словно высушенные реки. Кожа была отёкшей. И причиной тому были плотные, эластичные бинты. Они охватывали его грудную клетку спиралью, виток за витком, так туго, что казалось — если провести пальцем по краю, можно самому почувствовать, как они впиваются в рёбра.

Макс резко отдернул руку, как от огня. Потому что пазл встал на место. Но не тот… что он себе придумал. Все странности — осторожность, голод, паника, тонкое запястье, физическая слабость, манера держаться — сложились в одну, неопровержимую картину.

Он поднял голову и посмотрел на него. По-настоящему посмотрел. Впервые. Итан увидел в его глазах то, чего боялся больше смерти. Не похабный интерес. Не гнев. Он увидел понимание. А потом — стремительно нарастающую тревогу.

— Ты… Девушка? — Он понял. Всё.

Это осознание влетело в неё с силой физического удара. Всё, что она строила, всё, за что цеплялась — учёба, работа, маска Итана, хрупкая безопасность Гримли — рассыпалось в прах в этом тесном, вонючем салоне его машины. Паника, которую она сдерживала днями, прорвала плотину. Это был животный, всепоглощающий ужас. Воздух перестал поступать в лёгкие. Горло сжалось. Сердце заколотилось так, что казалось, разорвёт грудную клетку, колотясь прямо в горле, в ушах, перед глазами. Слёзы хлынули ручьём, беззвучно. Голосовые связки не слушались. Она отчаянно забилась в угол сиденья, пытаясь сделаться меньше, исчезнуть, вжаться в металл двери. Её лоб с глухим, болезненным стуком ударился о стекло окна. Она даже не почувствовала боли, но Макс вздрогнул, как от удара током.

— Эй… Эй, слушай, тихо… — голос Макса прозвучал не своим тоном. Он был сдавленным, почти испуганным. Он протянул к ней руку, но не касаясь, будто боялся обжечься или спровоцировать ещё большую истерику. — Тихо, дыши… Чёрт. Чёрт! Я же не… Я ничего не сделаю…

Но его слова не долетали. Она видела только его лицо — бледное, с искажёнными чертами, с тем самым пониманием в глазах. Её мир сузился до этого салона, до его взгляда и до всепоглощающего чувства, что всё кончено. Она сжалась в комок, схватилась рукой за футболку в районе сердца. Мышца левой груди сжалась, словно окаменела. А тело сотрясло беззвучными, бесконечными судорогами животного страха… смерти.

А он сидел в полуметре от неё, с протянутой и беспомощно застывшей в воздухе рукой, глядя на эту картину полного краха, который он, сам того до конца не желая, помог спровоцировать. Его собственное дыхание замерло. Впервые за долгие годы он не знал, что сказать и что делать. Потому что перед ним была не тайна, не головоломка… а человек.

Глав