Дотла

Я свесился через перегородку, чтобы найти упор для ноги, и на мгновение замер, глядя вниз. Во двор уже выбежали спасенные дети. Их маленькие фигурки метались около подъезда. Там же суетился и «журналист», все еще прижимая к груди заветный рыжий комочек.

К ним уже присоединилась толпа соседей и случайных прохожих, привлеченных густым дымом, воем сирен и общим переполохом. Они стояли, запрокинув головы, и показывали пальцами прямо на меня. «Журналист», заметив мое движение, закричал, сложив рупором ладони:

- Дед! - В его голосе сквозил уже откровенный ужас. - Не вздумай лезть обратно! Сейчас пожарные тебя снимут!

Ага, как же – из осыпавшегося осколками окна вырвался такой поток пламени, что моментально припек мне спину. Волосы затрещали от жара, и я понял, если не потороплюсь, одежда на мне натурально начнёт тлеть, а я сам превращусь в жареного поросёнка девяносто трёх лет от роду.

Толпа внизу ахнула, когда я-таки умудрился забросить ногу на поручень своего балкона. Сам не понимаю, как это у меня получилось? Я вообще не осознавал своих действий и откуда берутся силы в этом немощном организме – тело действовало на полном автомате, как будто я вернулся во времена своей молодости.

Проклиная всё и вся, я рванулся вперед, вновь вцепившись в холодное бетонное ограждение. На мгновение я повис в воздухе, раскорячившись между двумя балконами, словно старый котяра, забравшийся на дерево без сил спуститься обратно.

Одна нога судорожно цеплялась за проржавевший поручень ограждения моего балкона, вторую же я пытался вытащить из пустой рамы соседского. Руки, несмотря на обожженные ладони, впились в перегородку с такой силой, что даже кости хрустели под нагрузкой.

Я висел над семиэтажной пропастью, чувствуя, как дрожат и трещат мои старые мышцы и сухожилия, натянутые до предела, как струны. В горле стоял ком, сердце колотилось где-то в ушах, выскакивая из груди. Казалось, еще секунда – и я сорвусь вниз, так и не вытащив вторую ногу из дыры.

И тут громыхнуло. Похоже, что на кухне рванул газ. От мощного удара содрогнулся весь дом. Балконная дверь вылетела на улицу, осыпая окружающее пространство осколками стекла и кусками пластика. На меня хлынула огненная волна, ослепительная и всепоглощающая.

Горячий воздух бухнул в лицо, опалив брови и ресницы, но глаза уцелели. Рама остекления балкона, за которую я цеплялся ногой, от ударной волны покосилась и накренилась, грозя вот-вот вывалиться наружу и утащить меня за собой. Я почувствовал, как мои пальцы теряют хватку…

Внизу раздался оглушительный, единый вопль ужаса. Последнее, что я успел увидеть, прежде чем меня накрыло огненной волной еще одного взрыва, – это запрокинутые лица внизу и то, как «журналист» инстинктивно пригнулся, прижимая к себе спасенного котенка. А потом мир поглотили огонь и тьма.

Сознание возвращалось ко мне медленно, тягуче и неохотно. Первым делом я почувствовал головную боль. Но не ту, привычную, тупую и постоянно ноющую, а острую, сверлящую, будто в виски ввинчивали шуруповёртом раскаленные саморезы. Я застонал и попытался прижать ладони к голове, но руки… С ними что-то было не так.

Я подсознательно ждал, что тело отзовется пронзительной артритной болью в каждом суставе, знакомым хрустом и предательской слабостью. Но ничего этого не было. Лежал я крайне неудобно, на чем-то твердом и угловатом, но кроме чудовищной головной боли и тошноты, никакого другого дискомфорта не чувствовал. Если не брать в расчёт весьма неудобную позу и поверхность, на которой я лежал.

Куда же подевалась боль от ожогов? Спазмы в растянутых и перенапряженных мышцах? Затруднённое дыхание и кашель – дыма я тоже наглотался будь здоров? Неужели шок? Или я уже откинулся? По всем здравым размышлениям выжить в той ситуации у меня не было ни единого шанса.

Если не сгорел, то должен был точно разбиться, расплескав мозги на бетонных дорожках. Так-то седьмой этаж, это вам не хухры-мухры.

Я медленно, опасаясь худшего, открыл глаза. Мир плыл и колебался, но постепенно зрение начало фокусироваться. С горем пополам я пошевелился на неудобном «ложе», ожидая, что вот сейчас во всем теле заноет, застрекочет, заскрипит. Но нет. Движение далось на удивление легко. Слишком легко. Только голову вновь прострелило острой болью.

Я поднял перед собой руки, ожидая увидеть обожженную, покрытую волдырями и ссадинами, но привычную мне морщинистую кожу старческого тела. Но руки были… другими. Невзирая на то, что руки были грязными, а ладони измазаны кровью – голова, похоже, у меня была реально разбита, кожа была упругой и гладкой.

Не было ни старческой пигментации, ни выступающих узлами синих вен, ни треморного дрожания пальцев. Я сжал кулак, мышцы послушно напряглись, сухожилия четко проступили под кожей. И всё это совершенно безболезненно! Но это был не мой кулак.

Не кулак дряхлого старика, а, скорее, какого-то сопливого пацана, лет пятнадцати-семнадцати. Да еще и худющего, словно шкилет – каждую косточку в тощих кистях можно не напрягаясь разглядеть.

Неужели это галлюцинация, да еще такая реальная? Наверняка. Наглотался угарного газа, или черепно-мозговая… Вот и лежу сейчас где-нибудь в реанимации, а мой поврежденный мозг рисует такие красочные картинки, – попытался я себя убедить, но внутри уже начало подниматься странное, тревожное волнение – уж слишком всё реально для глюка.

Я провел пальцами по лицу. Кожа была гладкой, без морщин. На щеках и подбородке никакого намека на мою жесткую кабанью щетину. Разве что мягкий пушок… Густые брови, которые, казалось, должны были сгореть вместе с ресницами, тоже оказались на месте.

Я еще раз потрогал голову – вместо редких седых волос на висках и большой проплешины мои пальцы ощутили густые и жесткие волосы, слипшиеся коркой от подсыхающей крови. Голова у меня оказалась основательно пробита. С трудом приподнявшись, я ощупал себя.

Ни переломов. Ни ожогов. Только дикая, пульсирующая боль в голове, от которой темнело в глазах. Но при этом… тело было незнакомым. Легким. Даже слишком лёгким. Послушным. Но точно не моим. Я так до сих пор не мог понять, как вообще такое могло произойти.

И одет я был как-то странно – в основательно потасканную холщовую рубаху без воротника – «голошейка», как называли подобную одежду в моём детстве, и дырявые, все в латках, посконные[1] порты, каких я не встречал лет этак семьдесят. Ноги, торчащие из портков – грязные, босые.

Я судорожно огляделся по сторонам. И тут мои сомнения в реальности происходящего рухнули, сменившись полнейшей, оглушающей растерянностью. Никаких высоких многоквартирных домов в округе не было. Вообще. Ничего даже похожего на привычный городской пейзаж. Пожара, дыма, воя сирен, собравшейся толпы – тоже.

Надо мной простиралось черное бархатное небо, усыпанное миллиардами звезд. Такое ясное и близкое, каким оно не бывает в городе с его уличными фонарями, яркой рекламой и светом домашних окон. Воздух был прохладным, чистым и пах не гарью и бензином, а сырой землей, прелыми листьями и сладким березовым дымком из печной трубы.

Прямо передо мной высился рубленый, большой и добротный деревенский дом из темного бревна, с резными наличниками на окнах. Окна были темны, лишь в одном окне тускло светился ночник. Двор был огорожен высоким крепким дощатым забором, а я, судя по всему, очнулся на огромной наколотой груде свежих дров, которые своими острыми углами впивались мне в рёбра.

Где я? Откуда взялись эти дрова? И этот дом? Почему я нахожусь в какой-то грёбаной деревне? Я последние тридцать лет жил в бетонной городской коробке на седьмом этаже. И что, черт возьми, со мной произошло? Я снова посмотрел на свои руки – молодые, худые, чумазые. Потрогал лицо – гладкая кожа и густые волосы тоже никуда не исчезли. Это было не просто странно. Это было невозможно.

Сердце заколотилось уже не от страха, а от нарастающей, безумной догадки, от которой перехватывало дух. Похоже, что я всё-таки помер в том взрыве… Тогда что же меня окружает? Почему я до сих пор мыслю, двигаюсь, чувствую? В мою материалистическую теорию мира эти факты никак не хотели укладываться.

Да и на загробный мир, если бы он существовал, это тоже было не очень-то похоже. Рай мне не светил по определению – слишком уж часто я действовал без оглядки на смертные грехи. А для ада здесь было слишком пасторально – где черти с большой сковородой или бочкой кипящей смолы?

Наконец, когда мои глаза привыкли к темноте, я заметил, что во дворе есть кто-то еще, кроме меня. А именно двое крепких бородатых мужиков. Сначала я принял их за тени, но, когда один из них пошевелился, я замер на всякий случай, вжавшись в колотые поленья.

Они закурили, и поднявшийся легкий ветерок донёс до меня запах махорки и лошадиного пота. Их фигуры, плотные и уверенные, резко контрастировали с моим тощим, почти мальчишеским телом. На них была добротная, хоть и простая одежда: сапоги, подпоясанные рубахи, жилетки. На головах – картузы. Они выглядели как деревенские мужики из моего далёкого детства.

Незнакомцы стояли ко мне спиной, их внимание было приковано к единственному освещенному окну в избе. Я заметил, что они не просто курили – они внимательно, с напряженным, можно сказать даже хищным любопытством следили за тем, что происходило внутри.

Их позы выражали привычное ожидание, словно они караулили добычу или ждали какого-то сигнала. От их молчаливых и сосредоточенных фигур веяло угрозой (что-что, а это я вычислял на раз), что я инстинктивно задержал дыхание, пытаясь стать еще незаметнее, распластавшись на дровах.

Тишину ночи, нарушаемую лишь треском цикад, внезапно прорезал пронзительный, полный абсолютного ужаса женский крик. Он был глухим и едва слышным - его поглощали толстые бревенчатые стены, но смысл от этого не изменился - это был крик отчаяния, мольба о пощаде.

- Оставьте, Фрол Кузьмич! Родненький, пожалуйста! Не надо! - Донеслось из избы, а затем крик оборвался, подавленный чьим-то грубым рыком.

- Заткнись, дура! Пришибу! А ты не дёргайся, лядь малолетняя! Лежи смирно, только знай, что ноги раздвигай! И радуйся, тля, что первой под меня попала, а не под какого-нибудь голодранца из нижней слободы! Потерпишь чуток, зато потом всю зиму голодать не будете!

Мужики у окна встрепенулись, переглянулись. Один из них, потушив о каблук окурок, хрипло прошептал:

- Ну, кажись, оприходует сейчас хозяин эту молодую кобылку. А там, глядишь, и нам свеженького перепадёт…

- Да я бы и с мамашей её не прочь поразвлечься, - хохотнул второй, глубоко затянувшись, и разгоревшийся уголек на мгновение озарил его мерзкую харю, обезображенную похотью. – Ведь Авдотья первой красавицей когда-то на деревне была, рожу от меня воротила, курва! Да она и сейчас еще вполне, чтобы отодрать как следует, со всем придежанием…

- Не трогай дочку, кровопивец! – резанул по ушам женский крик, а затем в избе что-то грузно упало.

[1] Посконные порты (или посконные портки) — это старинные мужские крестьянские штаны, изготовленные из поскони (грубого волокна, получаемого из конопли). Это прочная, но жесткая домотканая одежда, распространенная в традиционном русском костюме, часто использовавшаяся как нижнее белье или рабочая одежда.

Глава 3

И после этого истошного крика в моей (или его?) голове как будто бомба разорвалась. Чужое сознание, память, боль, все перипетии короткой жизни этого несчастного паренька – все это обрушилось на меня настоящей горной лавиной. Я словно на скоростной перемотке кино посмотрел, а точнее – прочувствовал всеми фибрами своей души тяжелую чужую судьбу.

Его звали Мишка. Мишка Савельев. И шёл ему пятнадцатый год от роду. Рос пацан без отца, погибшего на Первой мировой, еще в четырнадцатом. Сейчас же на дворе стояло лето 1916-го. Последнее лето старого, незнакомого мне мира Российской Империи – я родился уже в СССР в 1933-ем году. До будущей революции оставались считаные месяцы.

Жил Мишка с матерью, Авдотьей, и старшей сестрой-погодкой - Катькой, тут, в селе Никольское, что где-то в паре сотен верст от Питера, ныне Петрограда.

Я видел его жизнь, словно проживая её в ускоренном темпе. Бедную и голодную, без прикрас, но и не лишенную простых радостей. Ловля рыбы в речке, сенокос, первая драка с деревенскими пацанами, тайком выкуренная цыгарка. И постоянная, гложущая забота о завтрашнем дне. О том, как прокормиться. Как пережить зиму.

Пока отца не забрили в солдаты, жизнь шла еще шатко-валко, выживали как-то, распахивая скудную землю, держа старую лошадь и тощую, вечно голодную коровенку. Но с его уходом, а потом и похоронкой, и вовсе наступила крайняя нужда.

Все тяготы легли на хрупкие плечи матери, да и на Мишкины тоже, как единственного мужика в семье. Старого, слепого и немощного деда – отца матери, никто в расчет не брал. Пацану рано пришлось почувствовал себя мужчиной, кормильцем, и эта непосильная ноша постоянно травила его душу. Ведь полноценно заменить отца у него не хватало сил.

Всё это я чувствовал так остро, будто это были мои собственные воспоминания. Я ощущал горечь голодного подворья, жгучую обиду на судьбу и тупую, животную усталость, которая накатывала на паренька каждый вечер, когда он без сил падал на жесткую лавку, пытаясь забыться.

Но даже сквозь всю эту черноту пробивались и светлые полосы: безудержный восторг, когда удавалось наловить полное ведро плотвы; гордость за первую самостоятельно заработанную медную монетку; тепло от доверчивого касания деревенской девчонки Дашки, которую он тайком провожал до околицы.

Первую зиму без отца они, пусть и с трудом, но сумели выжить каким-то чудом. А вот следующая, минувшая зима выкосила голодом и сыпняком[1] и деда старика, и младших Мишкиных братьев и сестер, оставив живыми в семье Савельевых безутешную мать, самого Мишку и его старшую сестру.

Но, как бы там ни было, а жизнь продолжалась, и они смогли выжить благодаря той самой корове, пусть худой и вечно голодной, но продолжающей справно снабжать семью молоком. Лошадь же они тоже сохранить не смогли – заболевшую какой-то хворью, её пришлось забить, пока она сама не сдохла. И мясо этой бедной скотины тоже помогло им выжить этой суровой зимой.

К весне они съели запасы зерна, отложенные на посев. Отчаяние заставило Авдотью идти на поклон к местному мироеду-кулаку - Фролу Кузьмичу. Тот, раздувшись от важности, выслушал её униженную просьбу, покряхтел, сделал вид, что «вошёл в положение», и ссудил мешок подгнившей ржаной муки да немного картошки.

Пообещал так же снабдить их в посевную зерном. Взамен же взял с них кабальную расписку, и с этого дня для Мишки началась новая жизнь - жизнь батрака. Фрол Кузьмич, «войдя в положение», теперь драл с семьи Савельевых три шкуры. Мишку заставляя работать на себя с утра до ночи, нагружая самой тяжелой и черной работой.

Когда же пришла пора пахать свою убогую полоску земли, оказалось, что пахать-то и нечем. Лошади-то у них теперь не было. А в долг никто не дал, даже Фрол Кузьмич – у того и без них работы хватало на собственных пашнях. А дела у односельчан тоже шли паршиво.

Пришлось впрягать в старую разбитую соху ту самую коровенку, их последнюю кормилицу, да и самим впрягаться рядом. И без того хилая, вечно голодная животина, не приспособленная к такой каторжной работе, быстро надорвалась. Однажды, едва доволочив соху до конца поля, она рухнула и к утру издохла.

Эта смерть стала для семьи настоящей катастрофой. Ведь впереди маячила новая зима, еще более беспросветная и голодная, чем предыдущая. И не было уже сил, не было надежды. Была лишь свинцовая, всепоглощающая тяжесть отчаяния, которую я, сглатывая вставший в горле ком, чувствовал словно свою собственную.

Драма семьи Савельевых достигла своего апогея именно сегодняшним вечером, когда они всем составом заявились на подворье Фрола Кузьмича с очередной нижайшей просьбой – дать женской части семьи, хоть какую-то работу, пусть даже и самую чёрную, за еду. До нового урожая жрать Мишкиной семье было совершенно нечего.

Но им банально не повезло – деревенский мироед отправил всю свою семейку на длительный срок куда-то в город, поэтому, когда к нему пришли Мишкины женщины, он ни много ни мало, предложил его сестре стать своей наложницей. Другие, может, и согласились бы, но не Савельевы, воспитанные в строгости и вере.

Но этому ублюдку - Фролу Кузьмичу, уже вожжа под хвост попала. Плевать ему было и на веру, и на строгое воспитание – он на деревне царь и бог, и уже не раз, и не два пользовался беззащитностью местных крестьян, забитых и зашуганных им же, и его «псами».

Мишка попытался встать на защиту сестры и матери, и его убили. Не специально, нет – просто походя, эти твари с человеческим лицом, похоже, даже не заметили, что сотворили. Один из этих бородатых утырков, ожидавших у окна, отмахнулся от пацана черенком лопаты, когда Мишка попытался вцепиться в него с проклятьями, защищая свой семью.

Сильный удар пришелся точно в висок. Мальчик рухнул на груду дров, которую он сам же и колол весь день, и больше не шевельнулся. Всё это промелькнуло в моем сознании за долю секунды, оставив после себя ледяное, кристально ясное понимание происходящего.

Я не просто очнулся в чужом теле. Я занял место того, кто только что был убит. Какая-то неведомая сила соединила нас, разорвала ткань времени и пространства. Сделав его конец моим началом. С какой целью? Мне это было неизвестно.

Свинтить отсюда, как из этого тела, так и из этого времени, было решительно невозможно. По крайней мере, я не знал – как? Да и нужно ли? Ведь я опять молод и здоров… Относительно здоров, но над этим можно работать… А впереди меня ждет такое легендарное время, что и подумать страшно.

Только вот с окружающей меня ситуацией нужно было срочно что-то решать. Таких ублюдков, подобных Фролу Кузьмичу, я за свою жизнь тоже насмотрелся. Таких уговаривать и просить не имеет смысла, они понимают только один язык – язык силы.

Но что может противопоставить трём крепким мужикам пятнадцатилетний пацан, которого от голода шатает, и силы в худых ручонках нет совершенно. Да, у меня есть знания и опыт, только Мишкино тело совершенно для такого не подготовлено. Я пошарил взглядом по сторонам и увидел большую колоду с воткнутым в нее небольшим колуном.

Именно этим инструментом Мишка и колол дрова. Рядом, прислоненный к колоде, стоял еще один топор. Куда больше колуна, с длинной рукояткой. Именно такими валят лес лесорубы. Что ж, используй то, что под рукою, и не ищи себе другое. Вот девиз настоящего бойца-разведчика.

Так что еще поглядим, кто из нас выйдет победителем… Щадить этих нелюдей, измывающихся над слабыми и сирыми, я не собирался. А насильникам и вовсе одна дорога – на тот свет. По опыту знаю, что горбатого лишь могила исправит. Что будет дальше, меня особо не пугало – скоро в стране начнётся такая заваруха, что никто обо мне и не вспомнит.

А мать с сестрой (да, я принял для себя такое решение, считать их моей семьёй, и чувства Мишки я сейчас воспринимал не иначе, как своими) я как-нибудь пристрою и прокормлю. Только из Никольска нам придётся спешно убраться. Куда? Да черт его знает?

Однако, судя по той информации, доставшейся от моего предшественника, хуже им, чем здесь и сейчас, уже все равно не будет. Да и не оставит моих девок местный упырь в покое ни при каких обстоятельствах. Даже если я их сейчас отобью, а эти питекантропы каким-то чудом не сыграют в ящик, житья нам всё равно в Никольском не будет.

Так что, товарищ полковник, отставить сомнения! Уродов надо заземлить – и ходу!

- Не распускай руки, сучка! – Донёсся до меня злобный рёв хозяина усадьбы, а затем звук хлесткого удара. В доме что-то опять рухнуло.

Внезапный и пронзительный крик сестры, заглушивший сдавленный всхлип матери, ударил по моим мозгам раскаленным железом. Чужая ярость, чистая и безудержная, затопила сознание, требуя немедленной, слепой мести.

- Не рыпайся, тля! Ноги раздвинь, а то хуже будет!

- Не надо, дядя Фрол! – заголосила сестренка. - Не надо! Как я после этого жить буду?!

- Другие живут, и ты будешь! Ишь, прынцесса нашлась - не убудет от тебя!

Тело напряглось, как пружина, пальцы сами сжались в кулаки, и дикий, звериный вопль уже рвался из горла. Чувства Мишки, доставшееся мне в наследство вместе с телом, рвались наружу, чтобы броситься с голыми руками на этих тварей и рвать их зубами, как и подобает защитнику. Инстинкт требовал крови, немедленно и любой ценой.

Но я-то – старый и опытный крокодил с толстой бронированной шкурой. Где-то в глубине, под этой кипящей лавой чужого гнева, холодной глыбой лежал опыт взрослого мужчины, прошедшего ад не одной войны. Сознание, отточенное годами выживания в безнадежных ситуациях, сработало на опережение. Глубокий, почти беззвучный вдох. Резкий выдох. Мгновенная мысленная команда: «Стоп. Контроль».

Я заставил себя расслабить челюсти, разжать кулаки. Адреналин, уже начавший жечь жилы, был грубо взят в ежовые рукавицы и перенаправлен — не в бессмысленную ярость, а в холодную, расчетливую концентрацию. Это была не первая моя пограничная ситуация, когда одно неверное движение, один вырвавшийся звук означали бы смерть.

Опытный разведчик знает: прежде чем наносить удар, нужно стать тенью, тишиной, абсолютным нулем. Иначе - ошибка. А ошибка в моём случае была непозволительной роскошью. Сердце, бешено колотившееся секунду назад, замедлило свой бег. Зрение стало острее, мир вокруг обрел кристальную четкость. Сознание очистилось. Я должен был стать смертельным оружием. А оружию до̀лжно быть хладнокровным.

Шум из избы нарастал, перемежаясь приглушенной руганью, всхлипами и криками ужаса. Как бы мне не тяжело было это слышать, особенно с чувствами Мишки, эти звуки были моим прикрытием. Пока утырки была поглощены своим мерзким делом, я бесшумно сполз с груды дров. Затем нырнул в тень, укрытый неровной «вершиной» поленницы, откуда открывался идеальный вид на крыльцо и дверь.

Попытка встать на ноги обернулась жестоким напоминанием о реальном положении дел. Мишкино тело отозвалось пронзительной волной слабости. В висках застучало, в глазах поплыли темные пятна, а земля ненадолго уплыла из-под ног. Я схватился за поленья, чтобы не рухнуть.

Похоже, что у пацана не просто худоба, а глобальное истощение. Его убогие мускулы, хоть сухие и жилистые, были измотаны до предела. Каждое движение давалось с усилием, как будто я находился в вязком киселе. Голодная тошнота раза за разом подкатывала к горлу, сводя мышцы живота болезненным спазмом. Головокружение от голода и пробитой головы напоминало о себе то жаром, то холодным потом на спине.

С очередным глубоким, но беззвучным вдохом я мысленно отсек все лишнее: и слабость, и тошноту, и дрожь в коленях. Сосредоточился на том, что есть. Есть ноги, чтобы стоять. Есть руки, чтобы держать. Есть ярость, которую можно сдержать и выпустить точно в цель в нужный момент.

Глаза снова нашли колоду для рубки дров. Колун всё еще торчал в ней. Мой взгляд упал на его старшего брата – тот самый огромный топор лесоруба. Я двинулся к нему, пригнувшись, сливаясь с тенью от поленницы. Каждый шаг был точен и выверен, чтобы не хрустнула никакая дрянь под ногами.

Моя худосочная рука обхватила длинную отполированную до блеска рукоять. Я испытал его баланс едва заметным движением кисти. Да, великоват он для подростка. Ловко мне с ним не управиться, как в моём прошлом теле. Оставим его на потом – сейчас мне нужен был хотя бы один точный и сокрушительный удар, пока эти твари уверены в своей безнаказанности и не ждут атаки.

Решив воспользоваться колуном, я осторожно выдернул его из колоды. Сталь с глухим шепотом вышла из объятий древесины. Колун тоже оказался весьма увесистым для Мишкиной слабой руки. Я оценил его вес коротким взвешивающим движением. Рубить его тупым лезвием бессмысленная затея, зато с небольшого расстояния его можно было метнуть в затылок одного из мужиков.

Конечно, для Мишкиной кондиции и этот финт может оказаться неподъемным, но я постараюсь. Вот только что делать со вторым уродом? Голые руки против его здоровенной туши — верная смерть. Решение пришло неожиданно — мой взгляд упал на длинную и острую щепку, отколотую от полена.

Она была размером с хороший кинжал, а ее конец был заострен до почти игольчатой остроты. Примитивное, но эффективное оружие ближнего боя. Не идеально, но всё же лучше, чем голые руки. Да и опыт у меня какой-никакой имеется.