Дотла

Lanpirot

Дотла

Глава 1

Пыль, черт бы её побрал! Опять эта грёбаная вездесущая пыль! Она повсюду. Она летает в солнечных лучах, временами заглядывающих в моё одинокое жилище, оседает на полированную поверхность мебели, на корешки книг и на рамки фотографий. Эта пыль совсем не похожа на желто-коричневую и хрустящую на зубах пыль афганских дорог, на красноватый «песок» Анголы или грубую и острую, словно мелкий наждак никарагуанскую пепловую пыль.

Обычная домашняя пыль тихая и незаметная, можно даже сказать – уютная и пушистая. Она не запорашивает глаза, не въедается в кожу, не забивает рот и нос так, что не продохнуть без защитной повязки. Она безобидная, эта домашняя пыль. Я уже давно с ней не борюсь, хоть она меня и весьма раздражает.

Не то чтобы у меня совсем не было на это сил или времени, нет – просто это мой маленький персональный ад, знак неумолимого времени, которое равнодушно стёрло меня в такую же мелкую невесомую труху. Я подобен ей во всём – серый, древний и никому не нужный старикан. Но, на разменянном десятом десятке лет это, в общем-то, и не мудрено.

В последние годы именно она — мой главный собеседник. Молчаливый, но честный. Она не притворяется, не льстит, не ждёт от меня ничего. Она просто есть. Мы научились понимать друг друга, я и пыль. Мы оба — тихий итог когда-то бурно кипевшей жизни. Выпавший в отстой сухой осадок. И ей так же, как и мне, остаётся только молча ждать, когда придёт большой Ветер и развеет нас обоих в полное ничто.

Поднялся на ноги медленно, с расчётом, как сапёр на минном поле. Одно неверное движение – и спину скрутит приступом радикулита, либо суставы прострелит артрит. Девяносто три – это вам не возраст, это срок годности, который, к тому же, уже давно истёк. Тело стало ненадёжным и немощным: то скрипит, то отказывает, то жутко ноет по ночам, бередя старые раны.

А память, чёрт бы её побрал, наоборот, работает с предательской чёткостью, вытаскивая откуда-то из подсознания такие моменты, которые я хотел бы забыть. Комната проплывала перед подслеповатыми глазами - эти стены помнили всё. Помнили, как здесь пахло пирогами, когда еще была жива моя благоверная.

Помнили голос дочери и внучки, которая теперь звонит раз в месяц из Сан-Франциско, с другого конца света. Но её звонки – это набор вежливых, осторожных фраз, будто она говорит с ребёнком или с душевнобольным. Может, я и есть душевнобольной?

Ведь предлагала же она мне перебраться к ней «за бугор», только вот я наотрез отказался. Умереть там, в чужой стране, среди чужих лиц и «пластиковых» улыбок? Нет. Всё, что я когда-то любил, всё, что защищал, все, кого хоронил - здесь, на этой и в этой земле. И я здесь тоже останусь. Навечно. С моими родными и любимыми.

Пополз на кухню, хоть и нет у меня с утра аппетита, но надо хотя бы кружку чая осилить. Заварка в чайнике со вчерашнего дня. Экономлю, хоть пенсия у меня и хорошая, с надбавками за «заслуги перед отечеством». Заслуги… Да я жалею, что дожил… Дожил до того, чтобы увидеть, во что превратили мою великую страну - СССР.

Глоток чая обжёг губы и язык, но я этого не заметил. Мне было горько и стыдно, от осознания того, что я ничего не смог бы изменить – слишком мелкая сошка, чтобы остановить столь глобальные политические процессы. Да и не было меня на родине в самый ответственный момент… Только на стене моей кухни осталась пожелтевшая от времени карта. Но не с нынешней Россией, а с той, настоящей страной.

Красная, могучая, великая. Мы её собирали по крупицам, склеивали из осколков, отстаивали в боях, поливали кровью, не жалея собственных жизней. А они… они её просто разменяли на джинсы, иномарки и виллы за бугром. Предали и продали!Как по мне, это самое страшное предательство – предательство своего народа.

Перебрался в комнату, включил старенький телевизор. Мелькают картинки. Какой-то блёклый депутат с мёртвыми глазами взахлеб говорит о возрождении. О каком возрождении может идти речь, когда у нас опять господа, а не товарищи? Когда презренные деньги, а не справедливость поставлены во главу угла?

А Идея? Великая Идея о всеобщем равенстве и братстве, ради которой мы готовы были умирать, ради которой гибли мои отцы и деды в Гражданскую, а товарищи - в Великую Отечественную и после… Её выбросили на свалку истории, как использованную упаковку. Просрали. Просто взяли и просрали всё, ради чего жили и умирали поколения. Сволочи!

Да, я – коммунист! Но не из этих, нонешних, что сохранили лишь название, утратив саму суть… Когда-то это слово гремело, как набат, и было смыслом жизни, дорогой к свету, даже оружием. Не даром же фрицы первыми расстреливали именно комиссаров и коммунистов. Это сейчас оно стало ругательством для одних и поводом плоских шуток для других.

Я же - музейный экспонат. А для меня - это все так же единственно верный взгляд на мир. Я видел слишком много, чтобы усомниться в верности Идеи. А Идея не виновата, что люди оказались настолько слабы.

Неожиданный звонок в дверь вырывал из мрачных мыслей. У меня редко бывают гости. Разве что соцработник, бойкая девица Лида, раз в месяц проверяет, не отправился ли я к праотцам, как она однажды обмолвилась по телефону, думая, что древний старикан, который старше, чем окаменевшее дерьмо мамонта, не слышит.

Но она была несколько дней назад и в этом месяце я её не ждал. Может, почтальона какого с квитанцией занесло? Так не носят мне никакие квитанции уже давно. А коммуналку мне Лида оплачивает с моей банковской карты через Интернет.

Делать нечего, пошёл открывать, цепляясь пальцами за дверные косяки. За дверью обнаружился молодой парень (для меня они все сейчас молодые, будь им даже за полста) в дорогой куртке, с чрезмерно гладким и сытым лицом.

– Пётр Иванович? – Завидев меня, он слащаво улыбнулся. – Я из социального фонда «Быр-быр-быр», - неразборчиво добавил он. - Готовим материал о ветеранах… великой отечественной и э-э-э… ветеранах спецслужб. Хотели бы взять у вас интервью, ведь вы же орденоносец и…

Смотрю на него пристально и вижу в его глазах не интерес, а какой-то холодный шкурный расчёт. Я для него словно редкий экспонат, этакий реликт. Диковинка из прошлого, которую можно выставить для всех напоказ. Только мне вот такой популярности и даром не нать, и с деньгами не нать.

– Каких еще спецслужб? – спрашиваю я, и голос мой скрипит, как ржавые петли дверях.

– Ну, вы же воевали и работали в… – Он понижает голос, хотя лестничная клетка пуста, и нас никто не слышит. – В ГРУ. В те еще славные советские времена.

Сука! «Славные советские времена». Да меня тошнит и трясёт только от одной этой фразы. Все, кому не лень, теперь все вспоминают о «славных советских временах», которые сами же и спустили в унитаз. Хотя, именно этот пацан не виноват – он тогда еще и не родился даже.

– Ничем не могу помочь, молодой человек, – довольно резко произнёс я, начиная закрывать дверь.

– Но, Пётр Иванович! История! Мы должны сохранить память для потомков! – навязчиво произносит он, пытаясь всунуть в проём ботинок.

Я с силой пнул его по ноге.

– Мне с вами не о чем говорить… – рыкнул я, уже почти закрыв дверь.

Но в этот самый момент я замер, уловив в воздухе какой-то подозрительный запах.

– Стой! – Окликнул я «журналиста», уже собиравшегося уходить.

Он замер в недоумении. Я глубоко втянул носом воздух. Да, я не ошибся – пахло дымом. Но не привычным запахом табака из квартиры напротив, и не вонью от пригоревшей на плите еды. Это был тяжёлый запах горящего пластика и древесины. Запах настоящего пожара. Пока еще слабый, но…

– Чувствуешь, гарью пахнет? – спросил я, вглядываясь в ухоженное лицо незваного гостя.

Тот на мгновение растерялся, а затем тоже насторожено принюхался.

– Действительно пахнет… – Кивнул он, и его голос прозвучал уже без идиотской слащавости. – Кажется, это где-то рядом...

Он сделал шаг назад, окидывая взглядом площадку. Запах же с каждой секундой нарастал, становясь всё более ощутимым и густым. В воздухе уже явно висела лёгкая дымная взвесь, заставляющая першить в горле.

– Смотрите! – Его голос дрогнул, и он указал рукой на дверь соседней квартиры.

Из-под порога и из щели между дверью и косяком тонкими, извивающимися змейкми выползали едва видимые струйки серого прозрачного дыма. Они медленно и неуклонно ползли вверх, собираясь в облачко под самым потолком.

Тип из социального фонда испугано засуетился, его деловая хватка куда-то моментально испарилась.

– Там же люди могут быть… – испугано выдохнул он, и в его глазах читался неподдельный, животный страх. – Что делать?! Звонить в 112?

– Звони! – рявкнул я. – Быстро!

Сам же я рванулся к соседской двери, с силой дёргая за ручку. Заперто.

– Эй! Вы там! – закричал я, изо всех сил колотя ладонью по металлическому полотну, оказавшемуся теплым, даже горячим. – Открывайте! Пожар!

В ответ из-за двери донёсся лишь какой-то невнятный крик и детский плач. Струйки дыма стали гуще и чернее. Медлить было нельзя. Я точно знал, кто живет за этой дверью. Мать-одиночка, разбитная разведенка, сменившая за свою жизнь чуть не с десяток «мужей». Трое детей от разных отцов, которых она частенько оставляла одних. Черт знает, что они там устроили!

Адреналин, старый знакомый, про которого я уже и позабыть успел, резко и болезненно впрыснулся в старческие сосуды, заставив на мгновение забыть о ноющем и немощном теле. Не раздумывая, я оттолкнулся от двери и ринулся назад, в свою квартиру.

– Эй! Куда вы?! – услышал я испуганный крик «журналиста», но не стал оборачиваться.

Я влетел в комнату, чуть не споткнувшись о порог, и, тяжело дыша, рванул на балкон. Дверь с грохотом распахнулась. Я высунулся через перила, пытаясь заглянуть на соседний балкон, отделённый от меня бетонной плитой. Но особо заглянуть у меня не получилось – этот балкон, в отличие от моего, был застеклён.

– Машка! Машенька! – прохрипел я что было мочи. – Маша, выйди!

Секунда, другая… Сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. В моём-то возрасте так недолго и инфаркт схватить. Но, мне бы детей вытащить, а там уж и инфаркт пусть, и инсульт – я и так уж, чуть не два срока прожил. Наконец, я услышал, как дверь на соседский балкон скрипнула и открылась, и из квартиры выскочила девочка лет девяти-десяти, худая, мосластая, в растянутой кофте. Распахнув створку остекления, она испуганно взглянула на меня широко раскрытыми глазами.

– Деда Пётр? Там… там у нас горит…

– Мать дома? – крикнул я, стараясь говорить четко и громко. – А брат с сестрой?

– Пашка и Светка со мной… А мама утром ушла… – У девочки задрожал подбородок, она вот-вот была готова расплакаться.

– Слушай меня внимательно! – скомандовал я тем тоном, который не обсуждается. – Через дверь выйти сможете?

– Нет! – поспешно мотнула головой девчушка. – Вся прихожка в огне. И в комнате уже дыма много, хоть мы дверь и закрыли.

– Тащи малышей на балкон! Живо! И дверь за собой закрой! Будем вас ко мне на балкон эвакуировать. Поняла?!

Она кивнула, испуганно моргая, и исчезла в квартире. Я обернулся. «Журналист» стоял посреди комнаты, белый как полотно, и трясущимися руками тыкал в экран своего дорогого телефона.

– Ну что, дозвонился?! – рявкнул я.

– Да… Сказали - едем, ждите… – Его голос сорвался.

Я увидел, как на балконе сначала показалась Машка, таща за руку упирающуюся младшую сестренку лет трёх-четырёх. А за ними сам по себе из задымлённой квартиры вылез совсем мелкий мальчуган в одних подштанниках. Пока я оценивал обстановку, мой «помощник» продолжал метаться по комнате, что-то несвязно бубня в телефон.

А вот ситуация складывалась хуже некуда. Окно в застекленной соседней лоджии было расположено в дальней от моего балкона секции, и перетащить через широкий пролет трех маленьких, перепуганных детей было абсолютно невозможно. Нужен был иной путь.

Взгляд упал на старую картонную коробку в углу балкона, где хранились забытые инструменты. Рука, будто сама собой, запустилась внутрь и нащупала холодную, шершавую рукоять тяжелого молотка. Мыслей особо не было – всё шло как будто «на автомате».

– Отойдите подальше! – крикнул я детям, замахиваясь.

Раздался оглушительный треск, и большой стеклопакет, покрытый пылью, рассыпался на тысячи острых осколков, которые с сухим шелестом посыпались вниз и на пол балкона. Соседские дети взвизгнули от ужаса, забившись в дальний угол.

- Все целы? - Не теряя ни секунды, я начал с силой, которую уже и не чаял ощутить в своих дряхлых руках, счищать тем же молотком оставшиеся острые осколки с нижней рамы, образуя относительно безопасный проем.

– Машка! Давай сюда самого мелкого! Живо! – скомандовал я, перегнувшись через перила и протянув руки к образовавшемуся пролому в остеклении.

Девочка, рыдая, подхватила на руки своего младшего братишку и, спотыкаясь, подбежала ближе. Но её худенькие ручонки дрожали от страха и напряжения. Она изо всех сил пыталась поднять и просунуть ко мне ребенка, но у нее не хватало сил, чтобы его поднять и удержать, до тех пор, пока я его не перехвачу.

Испуганный мальчонка плакал и вырывался, видя моё перекошенное напряжением лицо и груду острых хрустящих стекол под ногами сестры.

– Не получается! – закричала в отчаянии Маша, едва не роняя брата на стёкла. – Деда Петя, я не могу! Он тяжелый и вырывается!

За моей спиной раздались шаркающие шаги. «Журналист», бледный и растерянный, высунулся на балкон.

– Ну и что… что теперь делать будем? – Его голос сорвался и дал «петуха».

Я не отрывал взгляда от детей.

– Лезь к ним на балкон! – бросил я через плечо. – Я старик – могу не потянуть. А ты молодой, сможешь. Передашь их мне…

– Я?!

Я развернулся и увидел, как он посмотрел вниз, на семиэтажную пропасть, и его лицо позеленело. Он отпрянул назад, в комнату, будто чёрт от ладана.

– Я… я не могу… – забормотал он. – Высоты жутко боюсь… У меня голова кружится… Я обязательно упаду! Разобьюсь…

– Да там метр всего! Перелезть – раз плюнуть! – закричал я, теряя последние остатки терпения. Из прикрытой двери на соседский балкон уже повалил густой чёрный дым, и плач детей стал переходить в истошный вопль. – Дети же сгорят! Соберись, тряпка! И лезь!

Но он лишь мотал головой, пятясь назад, в глубь комнаты, и в его глазах читался панический, животный ужас перед высотой. Он был парализован. Никакие уговоры на него уже не действовали.

- Чтоб ты провалился, сука трусливая! – в сердцах выругался я. Придётся лезть самому.

Я подтащил к стене старую ободранную табуретку, что уже давно прописалась на моём балконе. Затем влез на неё и, цепляясь за перила, с неожиданной для себя ловкостью перекинул ногу через бетонный барьер, отделяющий мой балкон от соседского.

Сердце бешено колотилось, выпрыгивая из груди, в висках бухало. Каждый мой дряблый мускул, каждое моё старое больное сухожилие кричало от непривычного напряжения. Я оказался на узком карнизе, спиной к бездне, цепляясь пальцами за шершавую стену.

Семь этажей внизу плыли в глазах. Одно неверное движение – и полечу со свистом вниз, как перезрелый плод. Вот только я не яблоко, а бетонная дорожка у подъезда не накрахмаленный парик Ньютона, хотя закон всемирного тяготения один и тот же. Стоп! Что за дурацкие мысли мне лезут в голову? Не думать. Действовать! Иначе нам всем трындец!

Семиэтажная пропасть за спиной затягивала, нашептывая мне в ухо: расслабься, старый, и все твои мучения закончатся!

- Врешь, не возьмёшь! – хрипел я, с хрустом старческих суставов вцепившись в шершавый осыпающийся бетон барьера.

Мелкие камешки впивались в ладони, сдирая с них кожу, словно наждаком. Но я удержался, даже тремор в руках – мой постоянный спутник на протяжении вот уже десятилетия, меня оставил. И я медленно, скрипя зубами, ухватился за лишенную стекла раму и перекинул вторую ногу на соседний балкон, только мой стоптанный шлёпанец ухнул вниз с седьмого этажа.

Выругавшись, я неуклюже сполз на пол соседского балкона, и боль, как раскаленная игла, пронзила колени и поясницу, заставив на мгновение потемнеть в глазах. Воздух, едкий от гари, защекотал ноздри и защипал глаза.

Не давая себе опомниться, я схватил в охапку самого мелкого из детишек. Мальчонка, почувствовав чужую хватку, завизжал и забился в новом приступе ужаса. Его маленькое тельце было горячим и влажным, он выгибался дугой, цепляясь ручонками за сестру.

- А ну, цыть! – рявкнул я, прижимая его к себе подрагивающими руками. В два шага я вернулся к пролому в остеклении, где на моем балконе маячила мертвенно-бледная физиономия «журналиста». – Держи! – прохрипел я, просовывая орущего ребенка в дыру. – Крепко держи, тля!

«Журналист» замотал головой, затем судорожно сглотнул, сделал шаг вперед и, зажмурившись, протянул руки. Я буквально вложил ребенка в его неуверенные, дрожащие ладони. Тот подхватил мальчика и, пятясь, оттащил его вглубь балкона. Первый пошёл!

Я обернулся. Маша, вся в слезах, уже подталкивала ко мне сестру. Она, как самая старшая, пыталась казаться стойкой, но ее нижняя губа предательски тряслась, а глаза были огромными от страха. Я подхватил Светку под мышки. Ее тонкие пальцы впились в мою шею.

– Всё, дочка, всё… – хрипло прошептал я, переваливая ее через подоконник.

Я разжал ее пальчики, развернул к разбитому окну и осторожно передал трусоватому помощнику ее следом за братом. «Журналист», окрыленный первым успехом, поймал ее уже чуть увереннее, оттащил в сторону. Оставалась Машка. Она бросилась ко мне, и я в последний раз натужно напряг спину, поднимая и переправляя девчушку на относительно безопасную территорию.

Всё! Я с облегчением выдохнул. Все живы. Все спасены. Я сумел! Я сделал это! Мои легкие горели огнём, сердце колотилось где-то в горле, а ноги подкашивались. Я сделал глубокий прерывистый вдох, собираясь с силами для обратного и немыслимого пути через этот злосчастный карниз.

И в этот миг Светка, которую «журналист» уже почти загнал в комнату, вырвалась.

– Деда Петя! – в ужасе закричала она. – Персик! Я Персика забыла!

– Какой еще персик? – не понял я.

– Котёнок мой! Он там! В комнате! Он испугался, - размазывая слёзы по мордашке, голосила она, - и спрятался под диваном, а я вытащить не смогла! Спаси его, деда Петя! Ведь он сгорит!

Глава 2

Вот те, дедушка, приказ – надо ехать в Гондурас! Ну и за что мне это наказание? Котёнок… Вроде и мелочь никчемная, а всёж-таки тварь живая. Был бы верующим, сказал бы божия, но я убеждённый атеист. Я ведь в своё время столько народу заземлил, мне ли о каком-то котёнке переживать? Помер Максим, да и хрен с ним!

Но, нет – те людишки полная дрянь, за них мне даже переживать не пришлось. А здесь ни в чем неповинная тварь… Жалко, если в муках сгинет…

- Дед, - неожиданно закричал «журналист», - не вздумай! Хрен с ним, с котёнком! Сам сгоришь! Давай, возвращайся назад!

Но я для себя уже всё решил. Выругавшись ещё раз, я резко распахнул балконную дверь, откуда сразу же повалил густой едкий дым. Я рванул с веревки слегка влажное полотенце, висевшее здесь, видимо, после стирки, и прижал к лицу, закрывая влажной тканью нос и рот.

От него пахло стиральным порошком и немного плесенью, и дышать через плотную ткань было тяжело. Глаза тут же заслезились - я почти ничего не видел. В горле запершило, вызывая приступ кашля, который буквально выворачивал легкие наизнанку. Я инстинктивно пригнулся, воздух под потолком уже был совершенно непригоден для дыхания.

Горячий дым, несмотря на полотенце, обжигал горло, а мои лёгкие будто наполнились жидким свинцом. Голова начала кружиться, зрение затуманилось, и каждая секунда задержки грозила привести к потере сознания. Сердце бешено билось, отдаваясь болезненными ударами в висках.

Пришлось опуститься на четвереньки, а потом и вовсе поползти. У пола, как я и рассчитывал, дым был немного реже, но и здесь он тоже стелился едким одеялом. Пол уже был горячим. Линолеум еще не пузырился, но ладонями я чувствовал нарастающий жар. Где-то рядом трещало, шипело и гудело.

Огонь уже хозяйничал в комнате, пожирая все, до чего мог дотянуться. В голове плавала легкая пьяная муть – первый признак отравления угарным газом. Жар стал невыносимым, дым – густым, как черная плотная вата. Я коротко вдохнул, и этот глоток обжег гортань.

Добравшись до дивана, я начал лихорадочно шарить под ним рукой. Наконец, пальцы коснулись маленького мягкого комочка, слабо шевелящегося в попытках выбраться наружу. Это и был тот самый котёнок, которого девочка называла Персиком. Тяжело дыша и ощущая жар пламени на спине, я аккуратно извлек зверька из укрытия. Он не вырвался и не шипел.

Рыжий котенок выглядел вялым и слабым от недостатка кислорода, а его дыхание еле уловимым. Мне показалось, что я успел вовремя, но стопроцентной уверенности не было. Я прижал его к груди и, отталкиваясь одной рукой от раскаленного пола, пополз обратно, к едва заметному в дымном мареве прямоугольнику балконной двери. Каждый вздох был пыткой, каждая секунда – вечностью. Сознание начинало плыть, ноги и руки стали ватными.

Обессилевший, кашляющий, борющийся с тошнотой и головокружением, я наконец выбрался обратно на балкон. Там меня ожидал испуганный взгляд «журналиста», который с молчаливым укором смотрел на происходящее. Свежий воздух, хоть и горький от дыма, ударил в голову, моментально её закружив.

– Держи… – Я поднял руку, протягивая маленькое безвольное, но всё еще трепыхающееся тельце «журналисту». – Живой… вроде…

Тот, бледный как полотно, молча взял котенка и прижал к себе.

- А теперь – валите побыстрее на улицу! – прохрипел я. – Пока при памяти…

- А как же вы?

- Без сопливых гололёд… - выдохнул я. – Сам разберусь… Детей выводи… Живо!

«Журналист» не стал спорить и поспешно удалился внутрь квартиры. Я слышал радостные вопли детей, которые скоро затихли. Похоже, ушли. Я облегченно выдохнул. Дело за малым, перетащить свой зад через эту грёбаную перегородку, и дело в шляпе.

Только вот состояние моё оставляло желать лучшего: каждая мышца в теле гудела от перенапряжения, голова раскалывалась, вывернутые наизнанку легкие все еще предательски вздрагивали хриплым лающим кашлем. Сил не осталось совсем, в теле поселилась тупая всепоглощающая усталость.

Матерясь как распоследний сапожник, я с глухим хрустом старческих суставов медленно опустился на корточки и привалился спиной к шершавой бетонной перегородке, отделявшей мой балкон от соседского. Сейчас-сейчас… вот только дух переведу и выберусь из этой задницы. Я и не из таких выбирался в своей жизни…

Дышать было все еще больно. В груди клокотало, сердце колотилось с чудовищной рваной аритмией, начисто выбиваясь из ровного ритма. Содранные и обожженные ладони ныли тупой нарастающей болью. Я чувствовал, как по спине и груди градом катится холодный пот.

Зрение то плыло, то возвращалось, но перед глазами все равно стояла мутная пелена. Каждый нерв в моём дряхлом теле кричал о полном истощении, о необходимости замереть, не двигаться, просто сидеть и ждать, пока эта хрень меня хоть немного отпустит.

Но передышка была недолгой. Из распахнутой двери в квартиру, которую я не успел закрыть, уже не просто валил дым – из нее начали вырываться языки пламени. Ярко-оранжевые и жадные, они лизнули дверной косяк и потолок балкона, с треском пожирая краску и пластик.

Зловещий гул бушующего пламени неожиданно заглушил все нарастающий пронзительный вой сирен. Пожарная бригада, похоже, была уже на подходе. Но вытащить меня они уже вряд ли успеют. Силы ко мне не вернулись, но отсюда оставался лишь один путь – на свой балкон. И я должен был его преодолеть, чтобы не сгореть заживо.

Собрав волю в кулак, я уперся ладонями в колени и, согнувшись пополам от нового приступа кашля, с нечеловеческим усилием заставил себя подняться. Ноги были ватными и непослушными, тело ломило, но я уже был на ногах. Оставалось последнее – вновь преодолеть семиэтажную пропасть, стоявшую на пути к спасению.