Тираж

Страницы были по-прежнему пусты — все, сколько он ни листал. Только на первой, в самом верху, теперь — он готов был поклясться, что днём, в лавке, этого не было — проступали несколько строк. Выведены они были не рукой — во всяком случае, не той, что чертила пометки на полях чужих книг: буквы стояли странно, вывернуто, как в зеркале, будто письмо обращено было не наружу, к читающему, а внутрь себя. Разбирать их приходилось медленно, по одной, поднося к свету и так и эдак, а смысл всплывал не сразу, точно со дна. Матвей придвинул лампу ближе — и, уже разбирая первую строку, почувствовал, как в комнате снова стало тихо-тихо, как под водой.

Глава пятая

Он придвинул лампу и прочёл — сначала про себя, а потом, не поверив глазам, вслух, шёпотом, спотыкаясь на каждом слове.

Ты, кто держит меня. Если ты дочитал до этой строки, я уже выбрала тебя — как выбирала и прежде.

Я исполню одно твоё желание — то, что лежит на самом дне, глубже всех прочих. Одно, и только одно, и только раз.

Многие держали меня в руках. Ни один не был готов к плате. Закрой меня и сожги — так будет милосерднее к тебе.

Но ты не закроешь. И потому знай одно, единственное, что я скажу тебе без обмана: цену назначаю не ты. И платят мне не деньгами.

Он попробовал отыскать во всём этом чью-нибудь руку — и не нашёл. Это не был почерк, во всяком случае не тот, острый и летящий, что чертил пометки на полях чужих книг: буквы стояли вывернуто, зеркально, будто письмо очень древнее и обращённое не наружу, к читающему, а внутрь себя. Матвею было бы легче, окажись это чьей-то рукой — хоть севериновской, хоть чьей угодно: у почерка есть хозяин, а у хозяина есть предел. Здесь хозяина не было. Строки будто вывела сама книга.

И обращены они были к нему — не к абстрактному читателю, не к потомкам, а именно к тому, кто держит её сейчас, в эту минуту, в этой комнате. „Я уже выбрала тебя“. Матвей огляделся, будто мог кого-то застать. Глупо, конечно: в комнате не было никого, только он, лампа да его непрочитанные стопки на полу, свидетели всей неудавшейся жизни.

Он откинулся на спинку стула и засмеялся — коротко, невесело, скорее выдохнул, чем засмеялся. Розыгрыш, сказал он себе. Старая книга, выцветшие чернила, разыгравшееся воображение измученного отказами человека, которому под утро мерещится в темноте то, чего он ждёт наяву. Он даже ощутил что-то вроде облегчения: у всякого наваждения находится трезвое имя, стоит его назвать.

И всё же он перечитал строки ещё раз, и ещё. Слова были нехитрые, почти безыскусные — и именно этим брали. Ни завываний, ни готической мишуры. Была усталая, будничная убеждённость — так предупреждают не о выдумке, а о яме на дороге, в которую кто-то уже упал. „Закрой меня и сожги“. Матвей поймал себя на том, что рука его лежит на обложке — и не закрывает, а гладит.

Оставалось, правда, одно неудобное обстоятельство: этих строк днём не было. Матвей помнил пустую первую страницу — помнил ясно. Он поскрёб буквы ногтем: чернила не смазывались, будто впитались в самую бумагу, будто были там всегда. Не заметил, сказал он себе. В лавке было темно, я держал её у окна, свет падал иначе. Объяснение было так себе, но другого не находилось, а без объяснения человек не может — и Матвей за него ухватился.

И всё-таки он не закрывал книгу. Он сидел над ней в нетопленой комнате, и в нём поднималось что-то злое и весёлое, отчаянное — как у человека, которому уже всё равно. На днях его в очередной раз вернули из издательства, как возвращают по чеку неудачную покупку. Годы он писал в пустоту. И вот перед ним лежала книга, которая, если хоть на грош поверить безумцу, предлагала ему то самое, единственное. Ну и что я теряю, подумал он. Ровным счётом ничего. У меня и нет ничего, что можно было бы потерять.

Он поймал себя на том, что уже примеряет желание — всерьёз, будто оно и вправду сбудется. Не денег: деньги — пошло, деньги приходят и уходят. И не любви — любовь у него была, вон, за супом, за виолончелью, и всё равно её было мало. Ему нужно было одно, всегда одно и то же, то, чего не купишь и не выпросишь: чтобы его прочли. Чтобы совершенно чужой человек в незнакомом городе однажды закрыл его книгу и долго сидел, не в силах вернуться в собственную жизнь. Он так ясно это представил, что защемило в горле, и в остром, стыдном этом желании потонули и записка безумца, и слова букиниста, и весь его собственный трезвый ум.

Он встал, прошёлся по тесной комнате — три шага туда, три обратно, налил воды, выпил, поставил стакан. Разумная его половина говорила ясно и скучно: это бумага, чернила и старческий бред. Ты взрослый человек. Ложись спать. Но была и другая половина — та, что годами глотала отказы, стояла в полупустых залах, слушала, как похрапывает единственная слушательница, и эта половина смотрела на книгу голодными глазами и молчала, потому что ей нечего было терять и незачем было спорить.

Ему вспомнилась вдруг мать — как она, приходя за полночь, брала со стола его исписанные листки, держала их с уважением и беспомощностью, потому что читать по-настоящему не умела и стеснялась этого, и говорила: «Хорошо, сынок, красиво». Вспомнилась Соня в полутёмном библиотечном зале — единственная, кто досидел до конца. Вспомнился Гриша со своим «целый ряд, а читать некому». Вся его жизнь вдруг предстала ему длинной чередой людей, которые любили его и не могли прочесть, и в этой мысли было столько застарелой боли, что рука сама потянулась к книге. Пусть. Пусть хоть так. Хоть раз.

Он взял ручку. Помедлил. Вспомнил старика в лавке, его сухую, неожиданно крепкую руку поверх своей: «Пустые книги для того и пусты, чтобы в них ничего не писать». Вспомнил — и отмахнулся: мало ли что бормочет выживший из ума букинист. Ручка зависла над первой пустой строкой, над бледной сеткой граф, что будто ждали, чтобы их заполнили. Сердце почему-то билось так, как не бьётся из-за шутки.

Ручка коснулась бумаги — и остановилось. На одну последнюю секунду сделалось ясно и трезво, как бывает ясно за миг до непоправимого: он ещё может не писать. Ещё ничего не случилось. Стоит положить ручку — и всё останется как было: холодная комната, стопки на полу, честная, безнадёжная, но своя жизнь. Он занёс это в уме, как заносят на весы, и то, другое, голодное, перевесило. Оно всегда перевешивало.

«Хорошо, — сказал он вслух, в пустую комнату, насмешливо, чтобы не так страшно. — Хорошо. Раз ты у нас такая волшебная». И написал, ровным, чуть подрагивающим почерком, одну строку, ту самую, что носил в себе годами и никогда не смел произнести:

Хочу, чтобы меня читали. Чтобы наконец узнали, чего я стою.

Он перечитал написанное и, помолчав, повторил вслух — уже без насмешки, тише, чем хотел, потому что в тишине комнаты слова прозвучали не шуткой, а признанием, вырвавшимся против воли: «Хочу, чтобы меня читали». Голос его дрогнул, и стало стыдно — так стыдно, будто его подслушали.

Слово повисло в воздухе комнаты и не упало. Матвей сидел, не смея шевельнуться, с той особенной неподвижностью, с какой замирают, сказав вслух то, чего говорить было нельзя. Ему было тридцать лет, он был неглуп, начитан, ироничен и отлично знал, что книги не исполняют желаний, и всё же сейчас, в этой стылой комнате, всем существом ждал ответа, как ждёт его ребёнок, зажмурившийся над задутой свечкой. Стыд и надежда мешались в нём так туго, что трудно было дышать.

С минуту ничего не происходило. Разумеется, ничего не происходило — да и что могло? Матвей уже открыл рот, чтобы посмеяться над собой вслух, и осёкся. Чернила его строки медленно темнели, наливались, будто уходя вглубь страницы, впитывались всё глубже — и на глазах меняли самоё начертание: ровные его буквы кривились, выворачивались, тянулись справа налево, пока не сравнялись с теми, первыми, древними, зеркальными, и не сделались от них неотличимы, словно писала их не рука его, а сама книга, и писала всегда. А внизу страницы, в графе, которую он готов был поклясться, что оставил пустой, проступило и застыло короткое бледное слово, которого он не выводил: „Принято“.

Матвей сидел не шевелясь. В комнате сделалось очень холодно — той настоящей, идущей из-под переплёта стужей, что он уже чувствовал однажды, в лавке. Он захлопнул книгу. Сердце колотилось. «Показалось, — сказал он в третий раз за вечер, и в третий раз это слово ему не помогло. — Устал. Начитался стариковских бредней». Он отодвинул книгу на дальний край стола, подальше от себя, будто она могла дотянуться.

Через несколько минут, не выдержав, он снова придвинул книгу и раскрыл на первой странице — проверить. Строки были на месте: и та, древняя, вывернутая, и его собственная, теперь неотличимая от неё, слитые в одну руку — в руку самой книги. А слова „Принято“ внизу не было. Пустая графа, бледная сетка — и ничего. На это пустое место Матвей смотрел дольше, чем на что-либо за весь вечер. Останься слово — было бы, по крайней мере, чему ужасаться. Но его не было, и это оказалось хуже: теперь он не мог даже быть уверен, что оно вообще являлось.

Он сидел, обхватив плечи руками, и слушал тишину. В батарее тонко тенькнуло, остывая, и Матвей вздрогнул всем телом, как не вздрагивал с детства. Больше всего его напугало не то, что он увидел, а то, с какой готовностью, с каким постыдным облегчением какая-то часть его приняла увиденное. Будто она давно этого ждала. Будто ради этого он и шёл сегодня на Ветошную, и брал книгу, и не сжёг её: ради вот этой секунды, когда можно наконец поверить, что все эти годы были не напрасны.

Он погасил лампу и лёг, не раздеваясь, поверх одеяла, и долго лежал в темноте с открытыми глазами. Ничего не изменилось. Комната была та же, холод обычный, октябрьский. За стеной капала вода, во дворе проехала машина, протащив по потолку полосу света. Мир стоял на месте, будничный и равнодушный, и это было почти обидно: он ждал — стыдно признаться, но ждал, что после такого что-нибудь громыхнёт, переменится, отзовётся. Не отозвалось ничто.

Он лежал и слушал дом. Где-то капало, где-то за стеной бормотал телевизор, проезжали редкие машины. Всё было как всегда — и всё было не как всегда, потому что теперь в нижнем ящике стола лежало нечто, чего он не мог объяснить и не хотел проверять. Он ловил себя на том, что прислушивается к ящику, будто оттуда может донестись звук. Оттуда не доносилось ничего.

Один раз, уже под утро, ему всё же сделалось по-настоящему страшно. Он вспомнил слова Северина, „закрой её и сожги“, и на мгновение эта мысль показалась единственно разумной: встать, отнести книгу на пустырь, чиркнуть спичкой и покончить с наваждением. Он даже приподнялся на локте. Но за окном хлестал дождь, идти было холодно и глупо, книга лежала в ящике, тихая и безобидная, а страх при свете рассудка казался ребяческим. Он снова лёг.

Под утро ему приснился короткий, ясный сон: будто стоит он в огромном, ярко освещённом зале, полном людей, и все они держат его книгу и читают, читают, не поднимая глаз, и лица у них счастливые. Он хочет подойти, сказать: это я, это я написал, но, сколько ни идёт, не может приблизиться ни на шаг. А когда наконец кто-то поднимает голову, Матвей видит, что у человека нет лица — только гладкое место, где ему быть. Он проснулся с колотящимся сердцем и не сразу понял, отчего сон, в котором его наконец читают, оказался так похож на кошмар.

Утро выдалось серое и обыкновенное, и обыкновенность эта была спасительна. При свете дня комната снова стала просто комнатой, книга в ящике — просто старой книгой, а ночные страхи оказались тем, чем и должны быть страхи при свете: смешными. Матвей умылся ледяной водой, поставил чайник, снял с полки первый попавшийся том и заставил себя прочесть страницу, потом другую — чтобы доказать себе, что мир на месте и слова в нём означают ровно то, что означали вчера. Мир был на месте. Слова означали то же. Он почти успокоился.

К утру он почти убедил себя, что вся эта история — усталость, дурная ночь да разыгравшееся воображение измученного отказами человека. Он даже не заглянул в книгу, нарочно не заглянул, сунул её в нижний ящик стола и пошёл ставить чайник, насвистывая, злясь на себя за вчерашнюю слабость.

Г