Тайны Валентины — последней любви Сталина. Меченые козыри Особого сектора

— Справлюсь, — ответил Берия. — Начнем возвращать из лагерей тех, кого по глупости замели. Спецтехбюро по авиации и танковым моторам разверну немедленно. Но мне нужны свои люди в комендатуре. Здесь, на Ближней, охрану надо менять. Власик предан тебе, но он глуп. Ежовские шпионы пролезли даже в кухонную обслугу.

В дверь вошла Валя с подносом. Принесла свежий чай . Подошла со стороны Сталина, выставила стакан в подстаканнике .

— Покушайте, Иосиф Виссарионович, фазан-то совсем застыл, — сказала Валя . — А вы, товарищ дорогой, — кивнула Берии, — лепешки мчади берите, пока теплые. Матушка моя говаривала: «Новая метла чисто метет, да старая под лавкой знает, где сор лежит». Вы в Москве человек новый, с дороги угреться надо.

Берия внимательно посмотрел на неё сквозь пенсне . Простая подавальщица при вожде выдала формулу его собственного назначения.

Сталин взял стакан с чаем . — Видишь, Лаврентий? Наша хозяйка всё знает про новые метлы. И про сор под лавкой тоже. У неё характер — кремень [INDEX]. Кормить она тебя будет исправно, но в её дела не лезь. Охрану меняй, а кухню не трогай. Иди, Валя, отдыхай.

Валя поклонилась, забрала пустой соусник и ушла .

На кухне она опустила поднос на стол . Перевернула фарфоровое блюдце, оставшееся от вечернего чая Ежова, который уехал часом ранее . На дне, на липком следе от клюквенного сиропа, сидел скомканный клочок папиросной бумаги . Валя поддела его ногтем. Фиолетовыми чернилами там было написано: «Лаврентий едет. Никита предал».

Боковая дверь из коридора приоткрылась . На пороге стоял лейтенант Иван Истомин . Валя протянула ему мокрую бумажку . Иван забрал её, коротко кивнул и исчез в темноте коридора .

5 декабря 1938 года. Малая столовая Ближней дачи. 02:10.

За четыре месяца Берия полностью забрал себе Лубянку. Ежову оставили декоративный кабинет в Наркомате водного транспорта. Этот вызов в Кунцево для него был последним. Ежов пил третью рюмку коньяка, не прикасаясь к остывающему на столе жареному гусю с антоновскими яблоками. Гимнастерка висела на нем как на вешалке, лицо было серым, веки опухли.

За столом сидели Сталин, Молотов и Берия. Лаврентий сидел чуть поодаль, протирая пенсне.

Сталин ходил по комнате . Остановился у буфета, набил трубку махоркой и спросил: — Товарищ Ежов, вы читали утренний доклад по Ленинградскому управлению? Там пишут, что половина арестованных по линии Зиновьева — это обычные трамвайные кондукторы, счетоводы и стрелочники. Зачем нам кондукторы, Николай? Нам нужны заговорщики, организаторы, шпионы. Вы вместо серьезной работы устроили соревнование — кто больше людей в подвалы загонит.

Ежов дернулся, рюмка в его руке задрожала. — Иосиф Виссарионович, враг маскируется. Бьем по штабам, но и про хвосты забывать нельзя. «Лес рубят — щепки летят», — выдохнул нарком.

— Вы перерубили лес, Николай, — Сталин повернулся к нему . — И щепки ваши полетели в партийные кадры, в армию, в КБ. Дивизиями командовать некому! Чертежи новых самолетов выдать в срок не можем! Вы очистили аппарат от врагов или вы сознательно оголили тылы перед большой войной? Вы спились, товарищ Ежов. Потеряли чекистский облик.

В комнате повисла тишина. Молотов смотрел на свои пальцы. Берия надел пенсне.

Валя вошла из раздаточной с подносом, неся свежий чай и чистые стаканы .

— Ох, товарищи, еда-то остынет — только псам выбросить, — сказала Валя . — Вы испейте чайку, Иосиф Виссарионович. А вы, Николай Иванович, за коньяк-то зря так усердно беретесь. Матушка говаривала: «Водка не колыбель, убаюкает — не встанешь». Поешьте лучше яблочка моченого, оно хмель живо сгонит.

Ежов посмотрел на неё. Рука его дернулась, пальцы ослабли, и хрустальная рюмка покатилась по белой скатерти, заливая сукно остатками коньяка. Наркома затрясло.

Валя шагнула вперед, поймала рюмку у края стола и достала из кармана передника сухое полотенце . В три движения промокнула пятно. На лице — только привычная исполнительность .

— Ишь, разгулялась рука-то, устали вы совсем, Николай Иванович, — сказала Валя, пододвигая к Ежову чашку с горячим чаем . — Выпейте вот чаю с лимоном, он для мыслей полезнее. А скатерть — дело житейское, до утра высохнет. «Своя грязь не трет, а чужая не льнет», отмоем.

Сталин посмотрел на Ежова, затем на Берию. — Видишь, Лаврентий? У нашей хозяйки порядок железный . Всё подберет, всё отмоет. Чай действительно полезнее . Товарищ Ежов, вам пора отдохнуть. Сдайте все оставшиеся дела Лаврентию Павловичу. Завтра оформите перевод в Наркомвод официально. Поезжайте спать.

Ежов медленно поднялся, едва не задев стул. Не стал пить чай. Развернулся и пошел к выходу, волоча ноги по ковровой дорожке .

Берия пододвинул к себе тарелку с судаком в сметане. — Хороший судак, — сказал Лаврентий, глядя на Валю . — И хозяйка у вас, Иосиф Виссарионович, золото. Руки быстрые, язык умный. Нам такие люди в комендатуре очень нужны.

Валя поклонилась и ушла в раздаточную, унося пустую посуду . На дне блюдца, которое стояло перед Ежовым, под липким следом от яблочного сиропа, белел крошечный клочок бумаги . Нарком оставил его перед тем, как окончательно потерять контроль .

Валя зашла за дубовую дверь, прислонилась спиной к стене и перевернула фарфор . Фиолетовыми чернилами на клочке было написано три слова: «Никита знает всё».

Боковая дверь комендатуры приоткрылась . На пороге стоял лейтенант Иван Истомин [INDEX]. Валя молча протянула ему мокрую бумажку . Иван забрал её, коротко кивнул и исчез в темноте коридора .

Глава III: Горячий заварок сорокового

14 декабря 1939 года. Ближняя дача в Кунцево. 01:45.

За глухой портьерой Малого коридора, прямо у телефонной ниши, дышать было нечем. Пахло застоявшимся одеколоном «Тройной», сырым сукном и тяжелым перегаром. Начальник охраны Николай Власик, грузный, раскрасневшийся после вечерней стопки, навалился всей своей медвежьей тушей на двадцатилетнюю Валю, прижав её лопатками к дубовому косяку.

— Ну чего ты ломаешься, девка? — хрипло сипел Власик, ловя её губы и больно зажимая тонкое запястье своей огромной, волосатой ладонью. — В Туле на фабрике ты за копейку корячилась, а здесь у меня в шелку ходить будешь. Братьев твоих на рыбпром Истринский я пристроил? Я. Одно мое слово Хозяину — и ты обратно в красильный чан полетишь. С вещами на выход. Поняла, дура? Поцелуй, говорю.

Валя упиралась обеими руками в его сытую, жесткую гимнастерку, упрямо отворачивая лицо. На её круглых щеках горели пятна стыда и злости, но кричать на Ближней даче было нельзя — за это увольняли мгновенно.

— Пустите, Николай Сидорович… Пустите, Бога ради, — давясь от слез, шептала Валя, пытаясь вывернуть руку. — Чай на раздаче стынет, Хозяин звать будет… Нешто можно так? У меня жених есть…

— Кто жених? Ванька этот, лейтенантишко? — Власик зло хмыкнул и сильнее рванул на себя ворот её кофты, так что с сухим треском отлетела маленькая костяная пуговица. — Да я его завтра на Колыму по этапу сгною! Под ноги смотри, девка, кто перед тобой стоит!

Договорить комендант не успел.

Тяжелая портьера резко дернулась в сторону. Лейтенант Иван Истомин возник из темноты коридора бесшумно, как тень. Лицо его было белым, а серые глаза сузились до тонких щелок. Без единого слова, коротко и страшно, Иван шагнул вперед и жестко, с колена, пробил Власику под дых.

Начальник охраны со свистом выдохнул воздух, согнулся пополам и тяжело рухнул спиной на телефонный столик. Аппарат со звоном полетел на ковер. Власик хрипел, ловя ртом воздух и судорожно пытаясь дотянуться до кобуры своего наградного ТТ.

Иван мгновенно наступил тяжелым сапогом на его запястье, вдавливая руку коменданта в паркет, и перехватил рукоять собственного оружия. — Только дернись, Сидорович, — леденящим, абсолютно ровным голосом произнес Иван, склонившись над ним. — Отрежу руку. Прямо здесь. И Хозяину доложу, что ты пьяный в комендантский час на обслугу с кулаками бросался. Ты зажрался, генерал. Забыл, где находишься? Забыл, чьи это двери?

Власик замер, глядя на Истомина снизу вверх. Пьяный туман из его головы вылетел в секунду. Он перевел взгляд на побелевшую Валю, которая судорожно прижимала ладонь к разорванному вороту кофты, затем снова на Ивана. Комендант понял, что этот молчаливый парень из личной разведки Сталина стрелять будет без предупреждения. Хозяин за бабство не щадил никого.

— Ладно… Лаврентьевский щенок… — прохрипел Власик, вытирая пот со лба свободной рукой. — Убери сапог. Пошутил я. Девка деревенская, шуток не понимает. Земля круглая, Истомин. Столкнемся еще.

— Увижу еще раз рядом с ней — закопаю в ближнем лесу. Власик, ты меня знаешь, я дважды говорить не стану, — Иван медленно убрала ногу, подхватил Валю за локоть и быстро увлек её в глубину полутемной кухни, подальше от коридора охраны.

Там, у раздаточного стола, под единственной матовой лампочкой, Валю затрясло. Слезы наконец брызнули из глаз. Иван привлек её к себе, крепко, до хруста костей обнял за плечи и уткнулся лицом в её волосы, пахнущие клюквенным вареньем и сухим мылом.

— Всё, Валюша, тихо… Успокойся, маленькая моя, — горячо шептал он ей на ухо, гладя по голове. — Больше он не сунется. Сдохнет, а не сунется. Я с Берией поговорю негласно, мы на этого борова давно материал копим. Потерпи. Скоро весна, уедем в Тулу, распишемся тихонько.

Валя уткнулась носом в его жесткую суконную шинель, впитывая его табачное тепло, и тихо кивнула. Вокруг них ворочалась огромная, смертоносная империя, за стеной вожди чертили военные карты, а здесь, в темном углу Кунцевской дачи, они судорожно хватали свои короткие секунды жизни. Иван коротко поцеловал её в соленые от слез губы, помог поправить разорванный воротник и подтолкнул к двери столовой: «Иди, Валя. Хозяин ждет чай. Работаем».

В Малой столовой пахло сырым сукном и дешевой махоркой. На столе стоял густой пар от мисок с наваристыми кислыми щами из свиной грудинки.