Брат и Сестра

Кассиан развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, не прощаясь, не оставляя за собой ничего, кроме следов на пыльной мостовой, которые ветер занесёт уже к утру. Он знал, что больше никогда сюда не вернётся, и это знание, как ни странно, не причиняло ему боли — оно просто было, как факт, как данность, как всё остальное в его жизни.

Император выделил ему особняк в аристократическом квартале, в самом престижном районе столицы, неподалёку от дворца: трёхэтажное здание из белого камня, с собственным садом, в котором росли аккуратно подстриженные кусты и несколько старых лип, с конюшней на десять лошадей, с каретным сараем и даже с небольшим фонтаном во внутреннем дворике, который, впрочем, как и все фонтаны в городе, на зиму перекрывали. Кассиан вошёл в этот особняк впервые за три года, толкнув тяжёлую входную дверь, которая поддалась с неохотным скрипом, и остановился в вестибюле, прислушиваясь к звукам дома.

В доме было холодно.

Нет, не просто холодно — в нём было пусто. Та особенная, ни с чем не сравнимая пустота, которая поселяется в нежилых помещениях независимо от того, насколько хорошо за ними ухаживают и как часто их проветривают, пустота, которая ощущается не столько на физическом уровне, сколько на каком-то ином, более тонком, более интуитивном, и которую невозможно ни спутать, ни не заметить. Кассиан медленно, не спеша, снял плащ, повесил его на крюк у двери, стараясь не создавать лишнего шума, хотя понимал, что его никто не услышит: никто не вышел встретить его, никто не поспешил принять у него верхнюю одежду, никто не предложил горячего вина или хотя бы чаши воды с дороги. Он не предупредил слуг о возвращении — точнее, он просто не подумал об этом, не счёл нужным, не придал этому значения, и теперь расплачивался за свою беспечность ледяной тишиной пустого дома.

Он прошёл через вестибюль в главный зал, просторный, с высоким потолком, с которого свешивалась массивная бронзовая люстра на сорок свечей, с камином, выложенным серым мрамором и украшенным резьбой в виде виноградных лоз, с коврами, привезёнными, судя по всему, из восточных провинций, с шпалерами на стенах, изображавшими сцены охоты и мифологические сюжеты. Всё стояло на своих местах, всё было именно так, как он оставил три года назад, и это неизменное, застывшее, музейное постоянство производило на Кассиана гнетущее впечатление, словно он попал не в собственный дом, а в некий мавзолей, воздвигнутый в память о человеке, которого больше не существует. Он провёл пальцем по поверхности стола, и пыли не было, и стол был отполирован до блеска, и это означало, что слуги работали исправно, прилежно, не покладая рук даже в отсутствие хозяина, но чистота эта была какой-то безжизненной, стерильной, лишённой той тёплой, живой небрежности, которая отличает жильё, в котором действительно живут, от помещения, которое всего лишь содержат в порядке.

Он поднялся на второй этаж, в свой кабинет, по широкой лестнице с дубовыми перилами, отполированными до блеска бесчисленными прикосновениями ладоней — не его ладоней, разумеется, а ладоней слуг, которые за эти три года, вероятно, только и делали, что поддерживали в доме видимость жизни. Здесь, в кабинете, стоял ещё один стол — письменный, заваленный бумагами, которые он не успел разобрать перед последним походом, — и Кассиан, опустившись в кресло, почувствовал, как пружины под ним жалобно скрипнули, протестуя против его веса. Он окинул взглядом комнату, отмечая про себя каждую деталь: книжные шкафы вдоль стен, забитые томами, которые он никогда не читал и, вероятно, никогда не прочитает; большую карту империи на стене, испещрённую отметками, сделанными его собственной рукой во время планирования военных кампаний; походный сундук в углу, покрытый дорожной пылью, которую слуги так и не удосужились вытереть. Ничего личного. Ничего, что говорило бы о человеке, который здесь живёт, который здесь когда-то жил или должен был жить.

На столе, поверх вороха бумаг, лежала стопка писем, перевязанная бечёвкой, и Кассиан, взяв верхнее, сломал сургучную печать и пробежал глазами по строкам. Отчёты, счета, приглашения на приёмы, на балы, на охоты, на свадьбы и крестины, на все те бесчисленные светские мероприятия, на которые он никогда не ходил и на которые его, тем не менее, продолжали приглашать с завидным упорством, словно надеясь, что когда-нибудь он всё-таки соизволит явиться. Он откладывал их одно за другим, не читая толком, не вникая в суть, не испытывая ни раздражения, ни скуки, ни любопытства, пока не дошёл до последнего письма в стопке — тонкого, из дешёвой серой бумаги, без печати, сложенного вчетверо и засунутого в общую стопку, очевидно, по ошибке или по недосмотру слуг.

Он развернул его.

«Кассиан, — было написано торопливым, неровным почерком, буквы прыгали по строкам, как испуганные птицы, — если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Я ухожу на север, в горы. Не ищи. Всё, что нужно было сказать, я сказала давно. Прощай».

Подписи не было. Кассиан перевернул лист, словно надеясь найти на обороте что-то ещё, какую-то приписку, какой-то знак, какой-то намёк, который помог бы ему понять, кто автор этого письма и почему оно адресовано ему, но бумага была пуста, чиста, без каких-либо пометок. Он перечитал письмо ещё раз, потом ещё, и ещё, и каждый раз слова, написанные этим торопливым, неровным почерком, казались ему всё более и более смутно знакомыми, словно эхо голоса, который он когда-то слышал, но давно забыл. Почерк казался смутно знакомым, но он не мог вспомнить, кому он принадлежит. Женщина? Судя по наклону букв, по лёгкости нажима, по тем едва уловимым особенностям письма, которые отличают женскую руку от мужской, — да, вероятнее всего, женщина. Но кто?

Он попытался восстановить в памяти всех женщин, с которыми был близок за последние годы, всех, кого он знал достаточно хорошо, чтобы они могли написать ему такое письмо. Их было немного, совсем немного, и каждая оставила после себя какое-то воспоминание — лицо, запах, обрывок разговора, случайное прикосновение, — но ни одна из них не прощалась с ним так, чтобы потом написать подобное письмо, и ни одна не уходила на север, в горы, насколько ему было известно. Может быть, это была ошибка? Может быть, письмо попало к нему случайно? Но оно было подписано его именем, и это означало, что автор знал, кому пишет.

Кассиан отложил письмо и откинулся на спинку кресла, чувствуя, как усталость, накопившаяся за долгую дорогу, наваливается на него всей своей тяжестью, прижимая к креслу, словно невидимая рука. Взгляд его упал на противоположную стену, где висел портрет императора — официальный, парадный, с алыми знамёнами на заднем плане и с тем выражением лица, какое бывает у людей, привыкших к власти и не знающих сомнений. Кассиан смотрел на этот портрет каждый день много лет подряд, и портрет смотрел на него, и в этом взаимном разглядывании не было ничего, кроме обязанности, долга, присяги — всего того, что связывало его с этим человеком крепче любых цепей.

Рядом с портретом, на узкой дубовой полке, прибитой к стене, стояли награды. Кассиан поднялся, преодолевая сопротивление собственного тела, которое, казалось, налилось свинцом, и подошёл к полке. Ордена, медали, почётные знаки, наградные кресты, золотые и серебряные цепи — десятки, если не сотни предметов, каждый из которых символизировал какую-то битву, какую-то кампанию, какую-то победу. Он брал их в руки, вертел, читал гравировки, выгравированные на металле надписи: «За битву при Реке Скорби», «За взятие Восточной Крепости», «За подавление Мятежа в Западных Провинциях», — но все эти слова, все эти даты, все эти названия ничего ему не говорили, не вызывали в памяти ни одной чёткой картины, ни одного яркого воспоминания. Вот этот серебряный крест — за битву при Реке Скорби. Он помнил саму битву, помнил её в мельчайших деталях: грязь, смешанную с кровью, ржание лошадей, крики умирающих, свист стрел, тяжесть меча в устающей руке. Помнил, как его конь, его предыдущий конь, был убит под ним, и как он рубился пешим, по колено в грязи и крови, пока не подоспела подмога. Помнил лица солдат, которых потерял в тот день, — молодые, испуганные лица, застывшие в вечной гримасе боли.

Но ради чего всё это было?

Император сказал: «Защищай империю». И Кассиан защищал, защищал долгие годы, не задавая вопросов, не сомневаясь, не оглядываясь по сторонам. Защищал от северных варваров, приходивших из-за гор с огнём и мечом; от восточных кочевников, налетавших, как саранча, и исчезавших в степи; от мятежных лордов на западе, возжелавших большей власти, чем у них была. Он проливал кровь — свою и чужую, — ради границ на карте, которые двигались то в одну, то в другую сторону, ради политических интриг, в которых он никогда не пытался разобраться, ради славы, которая теперь казалась ему пустым звуком, бессмысленным эхом в пустой комнате.

Он взял одну из медалей — тяжёлый золотой диск на алой ленте, высшую воинскую награду империи, которую вручали только в самых исключительных случаях и которую, как он знал, за всю историю государства было вручено не больше дюжины раз. Кассиан взвесил её на ладони, чувствуя тяжесть металла, холод, проникающий сквозь кожу. Холодный металл. Тупой блеск. И больше ничего — ни гордости, ни удовлетворения, ни даже простого человеческого тщеславия.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал он, не оборачиваясь, не отрывая взгляда от медали в своей руке.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился пожилой мужчина в ливрее дворецкого — должно быть, единственный из слуг, кто заметил его приход и решился потревожить хозяина. Он стоял, почтительно склонив голову, и ждал, когда на него обратят внимание.

— Господин, — произнёс он с поклоном, — мы не ждали вас так скоро. Приготовить ужин?

Кассиан повернул голову, и дворецкий, встретившись с ним взглядом, едва заметно вздрогнул, хотя и постарался скрыть это. Он смотрел на Кассиана с той отстранённой вежливостью, за которой пряталось любопытство, смешанное с осторожностью, — старый слуга, преданный, исполнительный, знающий своё место. Кассиан не помнил его имени, хотя, вероятно, видел его сотни раз до отъезда.

— Нет, — сказал он. — Не нужно. Я не голоден.

Дворецкий поклонился ещё раз и бесшумно скрылся за дверью, оставив Кассиана наедине с его наградами, с его медалью, с его пустотой.

Он остался один. Он стоял у полки с наградами, держа в руке тяжёлую золотую медаль, и слушал, как за окном завывает ветер, как стучит по стёклам мелкий дождь, как скрипят голые ветви деревьев в саду. Вечер опустился на город незаметно, исподволь, заполнив комнату синеватыми сумерками, в которых предметы теряли очертания и становились похожими на призраков. Где-то вдали, наверное, ещё продолжался праздник: слышались приглушённые взрывы петард, обрывки музыки, доносившиеся, вероятно, с площади перед дворцом, чьи-то восторженные вопли, напоминавшие крики чаек над морем. Город праздновал его возвращение. Город был счастлив, город ликовал, город праздновал победу.

Кассиан не чувствовал ничего.

Он вдруг остро осознал это — не как мысль, не как идею, не как предположение, а как физическое ощущение, как боль, как холод, как пустоту, которая зияла внутри него, подобно бездонному колодцу, вырытому в самой середине его существа. Он прижал ладонь к груди, к тому месту, где, по его представлениям, должна была находиться душа, и попытался нащупать эту пустоту снаружи, но, разумеется, ничего не нашёл: кожа, мышцы, рёбра — всё было на месте, всё было обычным, человеческим, нормальным. Но за этим — за этой телесной оболочкой, за этим панцирем из плоти и костей — не было ничего, только гулкая, ледяная, всепоглощающая пустота.

Он стоял так долго, очень долго, неподвижно, словно статуя, пока комната совсем не потемнела, пока последний отблеск серого осеннего неба не погас за окном, пока темнота не заполнила все углы и не поглотила очертания предметов. Потом, когда темнота стала полной, абсолютной, непроглядной, он медленно, очень медленно, опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и остался сидеть, вытянув ноги и уронив руки на колени. Медаль всё ещё была зажата в кулаке.

Впервые в жизни Кассиан понял, что ему некуда идти.

Не потому, что у него не было дома — дом был, этот или другой, какая разница. Не потому, что у него не было обязанностей — обязанностей было больше, чем когда-либо, и все они требовали его внимания. Не потому, что его никто не ждал — его ждал весь город, вся империя, весь мир, который он, как считалось, спас от гибели.

А потому, что впервые за тридцать четыре года жизни он перестал понимать, кто он такой.

«Ворон Императора» — это прозвище носило его, как плащ, как доспех, как маска, скрывающая от посторонних глаз то, что было под ней. Кассиан никогда не задумывался о том, что находится под этим плащом, под этим доспехом, под этой маской, потому что у него не было на это времени, не было ни малейшей возможности остановиться и заглянуть внутрь себя. Война, приказы, стратегия, выживание — всё это заполняло его дни и ночи, не оставляя места для сомнений, для рефлексии, для тех бесполезных, изматывающих размышлений, которым предаются люди, не знающие, чем занять свой ум.

Но теперь война закончилась. По крайней мере, эта война, этот поход, эта кампания. И что осталось?

Он разжал кулак, и золотая медаль, которую он всё это время сжимал с такой силой, что на ладони остался отпечаток, выскользнула из его пальцев и со звоном упала на пол. Диск прокатился по каменному полу, поблёскивая в лунном свете, который пробивался сквозь окно, и замер у ножки стола, как брошенная монета, как жертва, принесённая непонятно кому и непонятно зачем.

Он поднялся. Тело слушалось с трудом, словно за тот час, что он сидел на полу, мышцы успели закоченеть, застыть, превратиться в камень. Кассиан потянулся, разминая плечи, разгоняя застоявшуюся кровь, и подошёл к окну. Внизу, в саду, шелестели голые ветви деревьев, раскачиваемые порывами ветра, и этот шелест напоминал шёпот, неразборчивый, бессмысленный, тревожный. За стеной сада улица была пуста: праздник, видимо, переместился ближе к дворцу, оставив этот район в относительной тишине. Только одинокий фонарщик медленно брёл от столба к столбу, зажигая масляные фонари, и его худощавая фигура, сгорбленная и какая-то обречённая, казалась вырезанной из чёрной бумаги на фоне белёсого тумана, поднимавшегося от земли.

Кассиан смотрел на него, на этого одинокого человека, занимавшегося своим привычным, необходимым делом, и в голове его, как назойливая осенняя муха, крутилась одна и та же мысль, одна и та же фраза, которую он не мог прогнать:

«Я умер там, на войне. Просто тело ещё не знает об этом».

Он отошёл от окна и направился к двери, решив, что нужно чем-то занять себя, чем-то отвлечь, что нужно спуститься вниз, в кухню, где, возможно, ещё тёплятся угли в плите, и найти что-нибудь поесть — не потому, что он был голоден, а потому, что нужно было чем-то занять руки, занять голову, отвлечься от этой гулкой пустоты внутри, которая, как ему казалось, становилась всё больше и больше с каждой минутой.

Но на полпути к лестнице он остановился, остановился как вкопанный, и замер, прислушиваясь к собственным мыслям. Вспомнил лицо старого дворецкого, его поклон, его тихое «Господин». Вспомнил молодых всадников на площади, смотревших на него с обожанием и страхом. Вспомнил чиновника с грамотой, так и не произнёсшего свою речь. Вспомнил толпу, кричавшую его имя, бросавшую в воздух шапки и цветы.

Они все видели в нём нечто, чего он сам больше не видел. Они видели героя, победителя, спасителя, защитника, символ надежды. А он...

Он видел только пустоту.

Кассиан спустился по лестнице, прошёл через вестибюль, не заботясь о том, чтобы взять плащ, не заботясь о том, что на улице холодно и сыро, толкнул входную дверь и вышел в сад. Ночной воздух обжёг лицо, заставил глаза слезиться, но он не заметил холода, не почувствовал его, как не чувствовал уже давно почти ничего, что имело отношение к его собственному телу. Он прошёл через сад, по дорожке, усыпанной мокрыми листьями, к калитке, толкнул её и вышел на улицу.

Город спал — или притворялся спящим после долгого, утомительного праздника. В окнах домов гасли последние огни, и только кое-где ещё горели свечи, оставляя на мокрых мостовых дрожащие золотые дорожки. Фонарщик уже скрылся за поворотом, оставив за собой цепочку тёплых, дрожащих огней, которые, казалось, плыли в тумане, как крошечные кораблики. Кассиан шёл по пустой мостовой, и звук его шагов, гулкий, одинокий, отдавался от стен домов эхом, которое преследовало его, как неотвязный спутник.

Он не знал, куда идёт. Он просто шёл вперёд, в ночь, в неизвестность, в темноту, которая казалась ему теперь единственным местом, где он мог находиться, единственным состоянием, соответствующим его внутреннему состоянию.

Потому что темнота снаружи была ничем, абсолютным ничем, по сравнению с той темнотой, что разливалась внутри него, — холодной, бездонной, и, как он начинал подозревать с ужасающей ясностью, вечной.

В конце улицы, у самой городской стены, он остановился, остановился и прислонился спиной к холодной каменной кладке, шероховатой и влажной от тумана. Запрокинул голову и посмотрел на небо. Звёзды были яркими, колкими, равнодушными, они светили всем и никому, светили миллионы лет и будут светить ещё миллионы, и им не было никакого дела до того, что происходило внизу, на этой маленькой планете, в этом маленьком городе, с этим маленьким человеком по имени Кассиан. Он смотрел на них до тех пор, пока глаза не начали слезиться от холода и напряжения, пока звёзды не расплылись в мутные пятна, пока всё небо не превратилось в одно сплошное серое месиво.

Потом он опустил взгляд и медленно, очень медленно, опустился на корточки, обхватив колени руками и прижавшись лбом к согнутым запястьям.

Он не плакал. Он не кричал. Он не бил кулаками по камню и не проклинал судьбу. Он просто сидел, прислонившись к холодному камню городской стены, и чувствовал, как из него уходит всё — остатки сил, остатки тепла, остатки памяти, остатки того человека, которым он когда-то был и которого больше не существовало.

Пепел на ветру. Вот чем он был.

Он, Кассиан, Ворон Императора, герой, победитель, спаситель, защитник, легенда. Всего лишь пепел, развеянный ветром, — без вкуса, без запаха, без следа.

И единственное, что он знал наверняка в эту ночь, в эту холодную, туманную, бесконечную ночь, — это то, что утром ему придётся встать, надеть маску героя, натянуть на лицо привычное выражение уверенности и идти к императору, докладывать о победе, принимать поздравления и награды.

Потому что война не закончилась.

Она никогда не заканчивалась. Просто раньше он этого не замечал, не хотел замечать, не мог позволить себе заметить. А теперь — заметил, и это знание, это осознание, эта беспощадная ясность давили на него тяжелее, чем любые доспехи, тяжелее, чем все его награды вместе взятые, тяжелее, чем сама земля, которая рано или поздно примет его в свои объятия.

Где-то вдалеке, на самой границе слышимости, прокричал петух, возвещая начало нового дня, и Кассиан медленно, с трудом, как глубокий старик, поднялся на ноги, отряхнул плащ и зашагал обратно к своему пустому дому, к своей пустой жизни, к своей пустой, бесконечной войне.