Круг измен. Отчет ЦРУ о крупнейшем советском шпионе Олдриче Эймсе и тех, кого он предал

В процессе написания этого исследования я впервые узнала о деле Полякова и о том огромном объеме информации, которую он предоставил. К счастью, в начале 1970-х годов у нас было три младших офицера-перебежчика из ГРУ. Хотя то, что они нам рассказали, представляло определенный интерес, их информация не могла сравниться с информацией Полякова. Однако они обеспечили «прикрытие», в том смысле, что обычный читатель «ГРУ сегодня» посчитал бы, что источником большей части представленного материала послужили именно эти три перебежчика. Конечно, на самом деле в основу исследования легла информация Полякова. Именно во время написания этого исследования я впервые начала профессиональное сотрудничество с Сэнди, которая была экспертом Управления по делу Полякова.

К тому времени наступил конец 1970-х годов. Отдел осознал, что американскому разведывательному сообществу необходима контрразведывательная информация, но большая часть доступной нам информации не распространялась за пределы Оперативного директората, исключая, возможно, ФБР. Для устранения этого недостатка в контрразведывательной группе были созданы два новых подразделения. Одно, возглавляемое Фейт Маккой, занималось распространением контрразведывательных отчетов из советских источников. Другое, начальником которого назначили меня, занималось тем же самым для восточноевропейских источников. Эта схема просуществовала около года. Затем Фейт уехала на работу за границу, два подразделения по подготовке контрразведывательной информации объединили в одно, и я стала начальником отдела по подготовке контрразведывательной информации для всех источников контрразведывательной группы.

Эта работа была ответственной и приносившей удовлетворение. Часть наших материалов доходила до Белого дома. Единственным недостатком было постоянное присутствие директора Кейси и его предвзятые идеи, а также его попытки повлиять на оперативную деятельность и анализ, чтобы они соответствовали этим идеям.

Два проекта Разведывательного директората были тесно связаны с отделом подготовки контрразведывательных отчетов из источников в СССР и Восточной Европы. Первым из них было расследование возможности того, что Советский Союз был организатором покушения на папу римского в 1981 году. Несмотря на то, что все наши секретные донесения указывали на непричастность Советов, а также на то, что этот сценарий совершенно не соответствовал известным нам методам работы КГБ, была предпринята попытка подогнать факты под эту теорию, чтобы использовать возможность причастности Советов как дубинку, которой можно бить КГБ.

Я была крайне разочарована, когда один из сотрудников нашего отдела написал длинную телеграмму в ответ на полевое расследование. В телеграмме указывалось, что нам известно, а что нет и какие выводы можно было бы сделать. Телеграмма дошла до кабинета тогдашнего заместителя директора по оперативной работе Джона Стэйна, где была существенно изменена таким образом, чтобы рекомендовать оперативникам использовать неподтвержденную теорию против КГБ, независимо от того, верим мы в нее или нет. (Я часто утверждала, обычно безуспешно, что КГБ совершил множество неблаговидных поступков и что мы должны изо всех сил стараться предать их огласке, вместо того чтобы использовать информацию, которая, как мы знаем или подозреваем, является ложной, тем самым опускаясь до их уровня.)

Второе расследование касалось масштабов советской поддержки терроризма. По некоторым данным, за каждым террористом в мире с бомбой в руке стоял офицер КГБ, шепчущий: «Вперед!» Советы сами себя загнали в тупик в этом вопросе, поскольку было бесспорно, что они поддерживали Ясира Арафата в тот период, когда он организовывал террористические акты. Арафата считали «борцом за свободу», и в особых случаях его можно было увидеть на кремлевской трибуне вместе с Брежневым и другими руководителями. Советы также поддерживали некоторые группы из стран третьего мира, опять же рассматривая их как борцов за свободу против правых правительств. Фундаменталисты ЦРУ разработали всеобъемлющую теорию заговора, в значительной степени под влиянием крайне неточной работы Кейси и его хорошей подруги Клэр Стерлинг «Террористическая сеть».

И снова я была обескуражена попытками исказить факты. В конце концов я почувствовала, что должна уехать. Я подала заявку на работу за границей, на любую работу. Джон Стэйн позаботился о том, чтобы меня назначили начальником в Либревиле, Габон, хотя Африканский отдел был недоволен моим присутствием и не оказал никакой поддержки за два года моей работы на этом посту. Мне понравилось возвращение в Африку, но Либревиль был сонным городком в стране, не представлявшей особого стратегического интереса. Реальных целей было немного, а те, что существовали, были тщательно проработаны моим предшественником. Просыпаясь по утрам, я часто признавалась самой себе, что ничто из того, что я собиралась сделать в тот день, не представляло существенного интереса для правительства США. В итоге ЦРУ эту резидентуру закрыло.

Однако были и приятные моменты. Мне очень понравилось посещать сотрудников Корпуса мира в разных деревнях. По мнению многих, включая и мое собственное, Корпус мира был самым ценным экспортным товаром, который Соединенные Штаты могли отправить в Африку.

Одним из самых запоминающихся событий этой поездки стало сафари в Северном Камеруне. Наступил сезон засухи, и водопоев было мало. Те, что были, привлекали огромное количество животных. У одного водопоя мы увидели слонов, вереница которых тянулась вдоль всего горизонта, одни стояли на страже, пока другие пили и купались, а затем они менялись местами. Это было огромное стадо или группа стад, от крупных старых животных до совсем маленьких слонят. Это одно из моих самых ярких и дорогих воспоминаний, и долгие годы фотографии с этого сафари украшали стены моего кабинета.

Летом 1986 года, когда моя командировка в Либревиль подходила к концу, я получила телеграмму от Гаса Хэтэуэя, который стал начальником службы контрразведки. Я восхищалась Хэтэуэем, с которым познакомилась еще в конце 1970-х, когда он был начальником резидентуры в Москве. Затем он стал главой отдела СССР и Восточной Европы и фактически моим главным начальником на несколько лет. Телеграмма Гаса была уклончивой, но он попросил меня прибыть в штаб-квартиру, чтобы разобраться с проблемой контрразведки. Я с готовностью согласилась. Остальная часть моей истории тесно переплетена с тем, что стало охотой на «крота» в лице Эймса, и подробно обсуждается в последующих главах.

В целом, несмотря на несколько периодов спада, у меня была успешная и плодотворная карьера в ЦРУ, и я повторила бы все еще раз. Я поступила на службу в должности 4-го уровня общего штатного расписания, ни разу не перескочила ни одной ступени и вышла в отставку в звании старшего офицера разведки 3-го уровня. Однако повышения по службе – это еще не все. На этом пути мне довелось работать с первоклассными коллегами, чья компетентность и трудовая этика позволили нам достичь поставленных целей, а также с начальниками, которые дали мне возможность развиваться. Всех их я вспоминаю с теплотой и уважением.

С момента моей отставки в 1992 году я получала огромное удовлетворение от публичного признания успеха нашей группы в разоблачении Эймса как советского шпиона. И хотя такая оценка мне, без сомнения, приятна, гораздо важнее одобрение коллег, которым я доверяю.

Глава 2

История Сэнди

Я – типичный продукт холодной войны: родилась в августе 1945 года, дочь родителей, которые познакомились и поженились в Ок-Ридже, штат Теннесси, во время работы над Манхэттенским проектом. Мое официальное школьное образование началось в Лос-Аламосе, где в горах Сандия в Нью-Мексико родилась атомная бомба, после чего я переехала в пригород Денвера, штат Колорадо, где посещала государственные школы до поступления в 1963 году в колледж.

Именно в старших классах я приняла решение, определившее, пусть тогда я об этом и не подозревала, мое личное и профессиональное будущее. Страшный курс физики в первом из старших классов я решила заменить русским языком, понимая, что, несмотря на семейные гены, физику мне не потянуть. Мне нравились сложность языка и занятия под руководством строгого преподавателя, доктора Либора Брома, а еще то, что в 1961 году женщина на таком курсе была редкой птицей. Благодаря поддержке доктора Брома и отсутствию других планов два года спустя я выбрала русский язык в качестве основной специальности и поступила в Вашингтонский университет в Сиэтле, поскольку там был факультет славянских языков.

Обстоятельства, при которых я четыре года спустя поступила на службу в ЦРУ, были чисто случайными. Я руководствовалась не патриотическим долгом служения своей стране, не жаждой попутешествовать или последовать примеру друзей или знакомых. Просто в один прекрасный октябрьский день 1966 года я встретила своего бывшего парня, с которым встречалась несколько лет, и он сказал, что в кампусе находится вербовщик ЦРУ, а потом добавил: «Из тебя выйдет идеальная шпионка». Я неохотно согласилась на предложение рассмотреть возможность работы в ЦРУ, хотя понятия не имела о требованиях, предъявляемых к потенциальным шпионам, отметив лишь, что в кампусе сейчас проходят студенческие протесты против ЦРУ.

Подгоняемая необходимостью найти работу до окончания учебы, я на следующей неделе впервые пересекла линию пикета и оказалась перед вербовщиком ЦРУ. Собеседование длилось не более десяти минут и состояло из вопросов вербовщика о знании дополнительных иностранных языков; подписания мной соглашения о неразглашении секретной информации и его указаний явиться в Управление на однодневный экзамен, проводимый для кандидатов на должности, требующие наличия диплома о профессиональном образовании. После завершения экзамена и проверки со стороны ЦРУ меня уведомят, если сохранят ко мне интерес.

Несколько месяцев спустя пришло письмо с кратким сообщением о том, что ЦРУ рассматривает мою кандидатуру на должность помощника разведчика (6-й уровень общего штатного расписания) при условии успешного прохождения медицинского осмотра и проверки благонадежности. Мое будущее наконец прояснилось – я заканчивала колледж; у меня была работа, что бы она ни подразумевала; и я ехала в столицу страны, незамужняя, молодая и действительно самостоятельная.

В июле 1967 года я прибыла в центр ЦРУ в Росслине, штат Вирджиния, по иронии судьбы известный как здание Эймса. Там я присоединилась к шести другим женщинам – помощницам разведчика с аналогичными званиями и более чем ста новым сотрудникам секретариата Управления, которые ожидали проверки на детекторе лжи, тестов по машинописи или стенографии. Руководство понятия не имело, почему наша группа из шести человек оказалась в одной компании с машинистками и стенографистками, поскольку у нас таких навыков не было. Нас изолировали в небольшой комнате, где в течение следующего месяца мы общались и изредка занимались рутинной работой, например, вырезали и наклеивали несекретные карты. Именно в этот период мы узнали, что, несмотря на высшее образование, знание иностранных языков и прохождение профессиональных тестов, мы были всего лишь канцелярскими служащими Оперативного директората. Желанное звание «профессионала» и открывающиеся благодаря ему карьерные возможности появились лишь через несколько лет, и некоторые из нашей группы уволились из Управления еще до того, как это случилось.

В конце концов меня вызвали в штаб-квартиру для долгожданной проверки на детекторе лжи. Моим проверяющим был строгий сержант морской пехоты, который постоянно выходил из комнаты, оставляя меня размышлять над ответами. Примерно через три часа он объявил о завершении теста. Я тут же сказала ему, что, поразмыслив, пришла к выводу, что не совсем правдиво описала мои отношения с иностранным гражданином. Я не собиралась вводить его в заблуждение относительно этого контакта, но мне и в голову не приходило, что мой друг, гражданин Канады, иностранец. Они не были иностранцами, как русские, французы или другие. Они были канадцами. Убежденная, что не прошла проверку на детекторе лжи, я вернулась в здание Эймса, ожидая плохих новостей – работы не будет. Два дня спустя мне было приказано прибыть в штаб-квартиру, где, к моему удивлению, меня встретили не сотрудники службы безопасности, а представитель отдела Оперативного директората по Советскому блоку. Проверку на полиграфе я прошла.

Моим первым назначением было подразделение в отделе Советского блока, которое оказывало поддержку сотрудникам, занимавшимся поиском и отслеживанием офицеров ГРУ по всему миру. После окончания колледжа прошло чуть больше месяца, я уж точно не была знакома с миром шпионажа и о ГРУ никогда не слышала. Вспоминая об этом сегодня, я думаю, что не знала и о КГБ. По прибытии начальник отдела Уолтер Ломак проинформировал меня о нашей миссии. Моя задача была проста – ознакомиться с советскими разведывательными службами, прочитав многочисленные публикации об их организации и методах работы, а также посетив обязательные базовые подготовительные курсы сотрудников отдела.

Поскольку начинать приходится с самых низов, первые несколько месяцев моей карьеры в ЦРУ были далеко не самыми захватывающими. Но вскоре все изменилось. Однажды днем Ломак сказал мне, что открытая миссия отдела по предоставлению указаний в работе подразделений в их операциях с ГРУ была всего лишь прикрытием для одного дела – дела полковника Дмитрия Федоровича Полякова, тогдашнего советского военного атташе в Рангуне, Бирма. Должна отметить, что Ломак не назвал Полякова настоящим именем. В книге оно употребляется для единообразия. В Оперативном директорате наших агентов мы называли их только криптонимами, или кодовыми именами. В случае с таким важным делом, как дело Полякова, мало кто в отделе знал его настоящее имя.

Все в отделе поддерживали операцию. Мне, как новичку, поручали самые простые задачи – сортировку документов, изготовление копий, каталогизацию контрразведывательной и достоверной разведывательной информации Полякова, а также перенесение его донесений об агентах и других лицах на карточки размером 3 на 5 дюймов. Мой распорядок дня оставался неизменным до осени 1968 года, когда мой новый начальник, Ричардс Хьюэр, временно возглавивший отдел после перевода Ломака на другую должность, сообщил мне, что я буду проходить месячный курс оперативной подготовки на «Ферме», главном учебном центре ЦРУ. Я недоумевала, почему меня отправили, но не ставила под сомнение это решение. Как минимум месяц вне офиса казался приятной сменой обстановки.

Обучение было бесценным, но гораздо более запоминающейся стала моя встреча с легендой советского отдела Диком Ковичем, мастером вербовки советских агентов и их куратором. От сотрудников моего подразделения я знала, что вокруг Ковича разгорелся скандал, связанный с вопросами безопасности, и его назначение на «Ферму» рассматривалось как отстранение от основной оперативной деятельности. Однако для этих же людей Кович был несправедливо обиженным народным героем, которого в один прекрасный день оправдают. Он был одаренным инструктором, который ясно и с энтузиазмом рассказывал о философии и методах оперативной работы, перемежая свои лекции военными историями о захватывающем и сложном мире операций против советских целей.

Спустя некоторое время я узнала, что проблема Ковича была серьезной. Энглтон считал его советским шпионом – обвинение было абсолютно необоснованным, но Ковичу потребовалось более десяти лет, чтобы его опровергнуть и восстановить свое доброе имя. По иронии судьбы я и многие другие всегда были благодарны Энглтону за то, что он отправил Ковича в ссылку на «Ферму», чтобы тот мог подготовить будущее поколение оперативников и персонала оперативной поддержки по своему образу и подобию.

Для Полякова и меня 1969 год стал годом перемен. Его перевели из Рангуна в Москву, а я вышла замуж за Гэри, и мы в браке уже более сорока лет. На работе я продолжала обрабатывать тысячи страниц документов, подготовленных Поляковым. На первый взгляд мои задачи по обработке бумаг казались скучными и незначительными, однако на самом деле я сорвала джекпот. Поляков стал моим первым учителем по Советскому Союзу и его разведывательным службам; как следствие, я узнавала о враге от одного из его старших офицеров. Постепенно на меня стали возлагать больше обязанностей, таких как написание обозрений, распространение отчетов Полякова о контрразведывательной деятельности в различных подразделениях Оперативного директората, и, в конце концов, я заменила старшего аналитика разведки в отделе.

В 1970 году мне сказали, что отдел спонсирует мое повышение до профессионального статуса, процесс, который включал психологическое тестирование и собеседование со старшим офицером отдела. Хотя я была благодарна отделу за признание и поддержку, про себя я думала, что просто наступило время исправить несправедливость.

До собеседования все шло гладко. Старший офицер заметил, что я недавно вышла замуж за человека, не являющегося сотрудником Управления. Затем он спросил, когда я планирую забеременеть, объяснив, что материнство положит конец моей карьере, поскольку я должна буду оставаться дома и растить детей. Пораженная неуместностью такого вопроса, я в ответ поинтересовалась его планами завести еще детей. Собеседование закончилось без дальнейших комментариев с обеих сторон, а также каких-либо надежд на то, что я смогу стать профессионалом. К счастью для меня и, конечно же, к моему удивлению, несколько дней спустя отдел уведомил меня о том, что директорат присвоил мне профессиональный статус. Я официально стала сотрудницей отдела СССР и стран Восточной Европы, работающей из дома. Я так и не узнала, кто в отделе дергал за ниточки после моего провального собеседования, но была и навсегда останусь благодарна за это.

В течение следующих одиннадцати лет я оставалась в группе контрразведки отдела СССР и стран Восточной Европы, занимая различные должности и звания. Это было моим осознанным решением, несмотря на попытки доброжелательных сотрудников отдела кадров убедить меня занять в Управлении другие должности, которые способствовали бы моему карьерному росту. По мнению многих в Управлении, сфера советской контрразведки была малопонятной. Она предоставляла мало возможностей расширить свои компетенции и ограничивала круг общения с теми, кто мог бы помочь в продвижении по службе.

Эта оценка была совершенно неверна. Меня знакомили с делами многих советских агентов и поручали различные задачи по оперативной поддержке. Как и в случае с Поляковым, каждый источник становился для меня учителем. Я смогла не только расширить свои знания о ГРУ, но и узнать больше о КГБ. В число этих агентов входили, помимо прочих, ряд политических, научных и технических сотрудников КГБ, сотрудников контрразведки и связи, а также офицеры ГРУ по всему миру, служившие под гражданским и военным прикрытием.

Такое обучение также предоставило мне возможность официальных поездок за границу и участия в нескольких специальных контрразведывательных проектах: четырехмесячная работа в штаб-квартире ФБР по изучению материалов об их источнике Алексее Исидоровиче Кулаке в поддержку официальной позиции ЦРУ о том, что он был подлинным агентом КГБ; анализ секретных источников информации о возможных проникновениях в ЦРУ; и пятинедельная поездка в Катманду для оказания помощи в работе с агентом ЦРУ, офицером КГБ Леонидом Георгиевичем Полещуком. В профессиональном плане моя жизнь была захватывающей, динамичной и полной вызовов. Семейная жизнь также приносила удовлетворение, поскольку в этот период у нас родились две дочери: в 1972 году Келли и в 1976 году Трейси. К счастью, я не послушала тех, кто уговаривал меня бросить советские контрразведывательные операции.

В конце 1970-х годов в группе контрразведки произошли организационные изменения, в результате которых я вышла на прямой и ежедневный контакт с Жанной, что положило начало нашей дружбе и профессиональным отношениям, которые тринадцать лет спустя достигли кульминации в охоте на «крота» Эймса. В частности, в 1977 году Джордж Каларис, тогдашний начальник отдела СССР и стран Восточной Европы, поручил Фейт Маккой, эксперту отдела по донесениям и требованиям позитивных разведывательных сведений Советского Союза, и мне модифицировать и порекомендовать изменения в подходе отдела к обработке контрразведывательных донесений из советских и восточноевропейских источников. Теперь эта информация получила более широкую аудиторию в разведывательном сообществе США, тогда как ранее она распространялась в основном только среди внешних клиентов контрразведки, таких как ФБР. Наше предложение, которое Каларис принял, заключалось в создании в группе контрразведки двух подразделений – одного для обработки и распространения советской контрразведывательной информации и другого для обработки восточноевропейской контрразведывательной информации. Фейт возглавила новое советское подразделение, а я стала ее заместителем. Жанна была назначена начальником нового восточноевропейского подразделения. Через короткое время два подразделения объединились и Жанна стала их начальником. Я стала начальником ее советского отдела.

Середина 1970-х – 1980-е годы были напряженным временем для всех сотрудников советской контрразведывательной группы. (Ниже приведены лишь некоторые основные моменты отдельных операций. Подробности по этим и другим делам представлены в отдельных главах.) Летом 1976 года отпуска были отложены, поскольку мы готовили план внутренней связи Полякова для его возвращения из Нью-Дели в Москву. Сотрудники КГБ Пигузов и Южин, а также сотрудники ГРУ Филатов и Бохан находились за границей и были продуктивны. Гас Хэтэуэй встретился с источником ФБР Кулаком в Нью-Йорке, чтобы подготовить его к передаче ЦРУ в Москве и установлению с ним внутренней связи. Как и Поляков, по возвращении в Советский Союз Кулак предоставил разведданные высокого уровня. Виктор Шеймов, специалист по связи Восьмого Главного управления КГБ, инициативно вступил в контакт с сотрудниками ЦРУ во время официальной поездки в Варшаву. Шеймова и его семью успешно эвакуировали из Москвы, также была попытка эвакуации из Москвы Кулака.

В 1981 году, после четырнадцати лет в советской контрразведывательной группе, я отправилась на двухгодичную ротацию в отдел управления карьерой (CMS) директората. Хотя ряд интересных дел оставался, энтузиазм угас. Мы потеряли связь с Поляковым. Годом ранее он покинул Нью-Дели, чтобы, как мы предполагали, совершить короткую поездку в Москву. Он не вернулся. Я ждала год, надеясь, что он снова появится на Западе или попытается восстановить с нами контакт в Москве, но наступила тишина. Окончательным толчком к моему уходу стал допрос перебежчика из ГРУ младшего звена. Благодаря Полякову я знала о методах работы организации и перебежчика больше, чем он сам. Пора было двигаться дальше.

К новой должности главы секретариата/канцелярии в отделе управления карьерой я была так же плохо подготовлена, как и к своей первой работе в советском и восточноевропейском отделе. Однако перемены пошли мне на пользу, и они были действительно огромные – переход от мира советских шпионов и интриг к управлению секретарским и канцелярским персоналом. Обязанности на новой должности заключались в том, чтобы сбалансировать потребности и интересы сотрудников с потребностями оперативных подразделений и директората. Как и следовало ожидать, конфликты были неизбежны и неясных моментов предостаточно, хотя обычно удовлетворительное решение находилось. Дни были наполнены консультациями по вопросам карьеры, комиссиями по продвижению по службе, разгневанными начальниками отделов, политикой директората и множеством проявлений эгоизма. Несмотря на моменты разногласий, это была одна из самых полезных работ, которые я когда-либо выполняла.

В начале 1983 года моя ротационная работа в отделе управления карьерой подходила к концу. Я предпочла вернуться в отдел СССР и стран Восточной Европы, однако не в группу контрразведки, как настоятельно рекомендовал отдел. Мне нужна была руководящая должность в отделе внешних операций отдела по работе с СССР и Восточной Европой. Это была передовая оперативной деятельности ЦРУ против советских и восточноевропейских целей, что, за редким исключением, было самым близким к полевым операциям, на что мог рассчитывать сотрудник штаб-квартиры. Эти должности занимали опытные оперативники, прошедшие несколько командировок за границу.

Руководство отдела СССР и стран Восточной Европы отреагировало на мою просьбу негативно. Я была не оперативником, а аналитиком и за границей провела всего пять недель в качестве вспомогательного сотрудника. У меня не было ни знаний, ни авторитета, чтобы консультировать оперативников на местах о том, как им вести дела в Советском Союзе и Восточной Европе.

Оценка руководства была верной лишь отчасти. Да, мне требовалось доказать, что я заслуживаю доверия. Однако на протяжении большей части тринадцати лет моей работы в контрразведывательной группе отдела СССР и стран Восточной Европы я занималась всеми завербованными советскими разведчиками за границей, руководя полевой резидентурой по всем аспектам дела. К этой работе в перерывах между их полевыми заданиями привлекались некоторые из лучших сотрудников отдела: Пол Д., Бен Пеппер, Дон Фогель, Бертон Гербер, Гас Хэтэуэй, Уолтер Ломак, Рут Эллен Томас, Синтия Хаусман, Дик Столз, Серж Карпович и многие другие. Пришло время применить полученные знания на практике. После недолгих раздумий руководство отдела согласилось дать мне шанс. Моим новым назначением стала должность заместителя начальника отдела внешних операций СССР и Восточной Европы в Африке.