Чужая Луна

Я не знала, буду ли жалеть.

Я пошла к городу.

Трава под ногами пружинила, корни деревьев торчали в небо на горизонте — некоторые чуть покачивались, как будто в ветер, хотя ветра не было, — и воздух пах клубничными леденцами, и крыши смотрели вниз, и время на телефоне в кармане шло назад.

Я шла и старалась не думать о том, что Маша и Даша, скорее всего, сидят сейчас где-нибудь рядом с моим телом и не понимают, что происходит. Что Евгений Олегович, наверное, звонит в скорую своим ровным голосом без лишних слов. Что мама получит звонок из колледжа и скажет *хорошо* или *я поняла* тем же отшлифованным голосом, которым говорит всё последние месяцы.

Я старалась не думать об этом.

Получалось средне.

* * *

Улица встретила меня гулом.

Не громким — просто звуки наполняли воздух плотно, как вата: чьи-то шаги, отдалённый гул, который мог быть машинами, мог быть чем-то ещё, и голоса. Много голосов. Я вышла на тротуар — или то, что здесь выполняло его роль, — и остановилась, потому что первое, что я увидела, был мальчик лет восьми в сером пиджаке. Он шёл с портфелем-кейсом, в галстуке в синюю полоску, и говорил что-то в телефон с таким видом, как будто обсуждал очень важный контракт.

За ним шла женщина — лет пятидесяти, в тренировочных штанах и с рюкзаком, из которого торчал угол тетрадки. Она смотрела под ноги и что-то бормотала себе под нос, явно повторяя что-то наизусть.

Я стояла и смотрела, как они идут мимо.

Потом посмотрела в другую сторону. Там было то же самое: девочка в строгом жакете разговаривала с мужчиной лет сорока, который записывал что-то в тетрадь и кивал с таким послушным видом, что мне стало неловко за него. Ещё дальше — двое подростков в одинаковых костюмах стояли у стены и изучали какую-то распечатку, тыкая в неё пальцами.

Это было не страшно. Это было просто — очень странно.

Я выбрала женщину лет сорока. Она шла навстречу — в пальто с потрёпанным воротником, с рюкзаком за спиной и стопкой книг под мышкой. Нормальный человек. Взрослый человек. Я сделала шаг в её сторону, и она подняла взгляд.

— Извините, — сказал я. — Не подскажете, как...

Она ответила.

Я не сразу поняла, что что-то не так — первую секунду мне казалось, что она говорит по-русски, просто быстро, просто я не разобрала. Но потом — потом я услышала. Интонации были правильными: подъём в конце фразы, как будто она что-то уточняла, потом короткая пауза, потом ровно. Всё как надо. Всё знакомо — ритм, темп, даже что-то похожее на отдельные звуки. Но слова.

Слов не было. Вернее, были — только прокрученные назад, как плёнка в обратную сторону.

Я слушала и не понимала ни одного слова.

Женщина договорила и посмотрела на меня с вежливым ожиданием. Лицо у неё было совершенно нормальное: немного усталое, немного рассеянное, такое бывает у людей, которые всё время куда-то спешат. Она ждала, что я отвечу.

— Я... — Я сказала это медленнее. — Я не понимаю. Можете ещё раз?

Она повторила. Медленнее — это я поняла, потому что пауз стало больше. Громче — чуть-чуть, как будто проблема была в том, что я не расслышала. И снова — абсолютно знакомая интонация и абсолютно непонятные слова.

Я кивнула. Не потому что поняла — просто потому что не знала, что ещё делать.

Женщина посмотрела на меня ещё секунду — тем же вежливым взглядом, каким смотрят на иностранных туристов, которым объяснили три раза и которые всё равно не понимают, — и пошла дальше. Без раздражения. Просто ушла, потому что ей надо было идти, и разговор закончился.

Я осталась стоять.

Меня задела за плечо девочка — лет десяти, с деловым видом и планшетом в руке. Она остановилась, подняла взгляд — снизу вверх, серьёзно, без улыбки, — и сказала что-то. Тот же эффект: русские интонации, знакомый ритм, и ни одного понятного слова. Потом она, кажется, повторила вопрос — с чуть другой интонацией, как будто уточняла. Я молчала. Она ещё секунду смотрела на меня, пожала плечами — совсем по-взрослому, коротко и деловито, — и пошла дальше.

Я смотрела ей вслед.

Потом посмотрела на тротуар. Потом на небо — оно было нормального цвета, не перевёрнутое, хотя я уже не была удивлена бы ничему. Потом снова на тротуар.

Вокруг шли люди. Дети с портфелями и в галстуках. Взрослые с тетрадками и рюкзаками. Никто не обращал на меня внимания — ну, стоит девочка посреди тротуара, стоит и стоит, мало ли. Я была здесь, и меня при этом как будто не было — не потому что они меня не видели, а потому что у нас не было общего языка, и без него я просто превращалась в препятствие на тротуаре.

Немая. Я поняла это не сразу, а постепенно, пока стояла: не потому что не говорю, а потому что говорю не так. Мои слова здесь звучат так же, как их слова — для меня. Тарабарщина. Вежливое непонимание с обеих сторон.

Это было хуже, чем страшно. Это было тихо и безнадёжно — как звонить на номер, который не существует.

Я достала телефон — рефлекторно, просто чтобы что-то сделать руками. На экране по-прежнему шло время. Назад. 11:43. Потом — я смотрела — 11:42.

Я убрала телефон.

Мимо прошёл мужчина с тетрадкой, заглядывая в неё на ходу и бормоча — задом наперёд. Я посмотрела на него и подумала: может, просто подойти к первому встречному и назвать себя? Просто сказать: *меня зовут Оля, я из другого места, помогите мне*. Хоть что-то. Хоть какая-то точка, за которую можно зацепиться — имя, хотя бы имя.

Но я не сказала.

Я не знала почему. Просто что-то внутри — не мысль, не довод, просто что-то — остановило меня в тот момент, когда я уже почти открыла рот. Как будто произнести своё имя здесь вслух было чем-то, что нельзя отыграть назад.

Я закрыла рот.

Стояла на тротуаре среди детей с портфелями и взрослых с тетрадками, посреди языка, который звучит как мой и не является им, и думала о том, что Маша в таких ситуациях всегда говорила: *сначала осмотрись, потом паникуй*. Даша в таких ситуациях говорила: *не стой — двигайся*.

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один.

Куда — я не знала. Просто вперёд, по тротуару, мимо детей в галстуках и взрослых с рюкзаками, в сторону города с перевёрнутыми крышами, в котором я не понимала ни слова.

* * *

Я шла вдоль витрин и смотрела в стёкла.

В стёклах отражался перевёрнутый город — крыши, уходящие вниз, деревья с корнями, торчащими в небо, небо, которое выглядело слишком близким, как будто его можно было достать рукой, если встать на цыпочки. И я сама — маленькая фигура на фоне всего этого, немного смазанная, немного прозрачная, как будто меня здесь чуть меньше, чем нужно для полноценного отражения.

Я остановилась и посмотрела на себя внимательнее. Форменная куртка с колледжа. Рюкзак на одном плече — я всегда носила так, Маша говорила, что это вредно. Лицо с пятном от крови под носом — я не заметила, когда успела размазать. Нормальное лицо. Нормальная куртка. Совершенно обычная девочка в совершенно необычном месте, отражающаяся в витрине, как будто никогда ничего другого и не было.

Город за моей спиной в стекле жил наоборот: люди шли, машины ехали, и всё это было правильным и одновременно не таким, как должно быть, — как слово, которое знаешь наизусть, но вдруг засомневался в написании, и оно начинает казаться чужим.

Я отвела взгляд от своего отражения.

Витрина, у которой я стояла, оказалась магазином — или чем-то, что здесь было магазином. Внутри было светло и чисто: белые столы, белые стены, на столах — листы со схемами и графиками, проекторы, ноутбуки. И дети. Дети в галстуках и пиджаках сидели вокруг столов и что-то обсуждали — я не слышала слов сквозь стекло, только видела, как двигаются их руки. Один мальчик, лет восьми на вид, тыкал пальцем в распечатанную схему и что-то объяснял двум девочкам постарше. Те кивали, одна делала пометки. Другой ребёнок у дальней стены разворачивал рулон чего-то, похожего на инженерный чертёж.

Жесты были деловые. Взрослые жесты — не те, которыми машет руками восьмилетний, споря из-за очереди на качели, а те, которыми указывают на нужную строку в договоре.

Я смотрела на них и не могла понять, что именно меня в этом цепляет. Не то что дети — дети везде, и дети везде умеют выглядеть серьёзно, когда хотят. Но здесь они выглядели серьёзно не потому что хотели, а потому что это было просто — нормально. Обычно. Как будто так и должно быть.

Я отошла от витрины на шаг.

Рядом — в нескольких метрах — шёл мужчина. Немолодой, в куртке, с тетрадью в клетку, зажатой в руках. Он шёл и писал одновременно — точнее, пытался: притормаживал, склонял голову, водил ручкой по строчкам, снова притормаживал. Язык у него был прикушен — ровно так, как прикусывают язык, когда выводят букву в прописи и ещё не понимают, как она должна выглядеть. Как первоклассник, которому дали задание написать слово, а он знает только отдельные буквы и пытается сложить их в правильном порядке.

Он поднял голову, заметил меня, смотрящую на него, и не удивился — просто посмотрел в ответ, как смотрят на незнакомца на улице, мельком, вежливо, ни о чём, и пошёл дальше, снова склоняясь над тетрадью.

Я почти засмеялась.

Прямо физически почувствовала, как внутри что-то дёрнулось — то нервное, слегка истеричное, что поднимается, когда ситуация настолько абсурдна, что смех кажется единственным адекватным ответом. Взрослый дядька с тетрадью в клетку, прикусивший язык над прописями. Дети в галстуках, обсуждающие графики. Деревья корнями в небо. Время, идущее назад. Я сама — маленькое размытое пятно в витрине.

Это было смешно.

Потом я поняла, что нет.

Смех внутри осел — не сразу, а медленно, как оседает пена. Потому что мужчина с тетрадью был не персонажем из анекдота, он был просто человеком, который шёл по улице и учился. Дети в галстуках были просто детьми, которые работали. Это было их нормально, и то, что оно выглядело перевёрнутым — это я была перевёрнутой, не они. Это я была здесь чужой, прозрачной, немного лишней.

Я остановилась посреди тротуара.

Вокруг шли люди. Мимо прошла девочка с папкой под мышкой — быстро, деловито, не оглядываясь. Следом — женщина с рюкзаком, она читала что-то на ходу, водя пальцем по строкам, шёпотом, не отрываясь.

И я подумала о том, что когда-то — не так давно, может, месяц назад, может, меньше — лежала ночью в своей комнате и думала: хорошо бы просто исчезнуть. Не умереть — нет. Просто выйти из кадра. Как будто в семейном альбоме есть фотография, где все улыбаются, и кто-то аккуратно вырезает с неё одну фигуру — и фотография от этого становится даже лучше, потому что меньше лишнего. Меньше того, из-за чего надо ссориться или молчать. Меньше поводов для усталости, которая висела у мамы под глазами и оседала в папином молчании у окна.

Я думала об этом и думала: вот если бы меня просто не было в этом уравнении, всё бы сложилось иначе.

И вот.

Я посмотрела на витрину — на своё отражение в ней, маленькое и немного прозрачное.

Вот я исчезла. Примерно. Не совсем, но достаточно — я была там, где меня не знал никто, где никому не было до меня дела, где я не могла ни помочь, ни помешать, ни починить, ни испортить. Я была в кадре, но меня в нём не было — именно так, как я представляла. Только почему-то это оказалось совсем не похоже на облегчение.

Это было похоже на то, когда отключается звук — не постепенно, а сразу, и ты стоишь в тишине и понимаешь, что тишина — это не отдых, это просто отсутствие.

Мужчина с тетрадью давно ушёл. Девочка с папкой давно ушла. Тротуар тёк мимо меня в обе стороны, и никто не останавливался.

Я стояла и смотрела на своё отражение в витрине — на девочку в форменной куртке с пятном от крови под носом — и думала: это не то, чего я хотела. Я хотела чтобы без меня стало лучше. А здесь без меня просто — без меня.

Это были немного разные вещи.

Я отвела взгляд от витрины и пошла дальше — не потому что знала куда, а потому что стоять было хуже.

* * *

Скамейку я почти пропустила бы взглядом — она стояла чуть в стороне от тротуара, у самого края, где асфальт заканчивался и начинался парк. Вернее, то, что я решила назвать парком: узкая полоса земли с деревьями, которые росли вниз — корни торчали вверх, как спутанные пальцы, а кроны уходили куда-то под поверхность, и там, в глубине, чуть слышно шелестела листва.

Я уже почти научилась не смотреть на это. Почти.

Старик на скамейке сидел неправильно — не так, как обычно сидят старики на скамейках: сгорбившись, или кормя голубей, или разглядывая телефон. Он сидел прямо, руки сложены на коленях, и смотрел на меня. Не на дорогу. Не мимо. На меня.

Без портфеля. Без тетради. Без газеты. Просто сидел и смотрел, и у меня появилось странное ощущение, что он так и сидел, пока я шла по тротуару — что он знал, откуда я иду, и просто ждал, когда я наконец сюда доберусь.

Я замедлила шаг.

Он не шевельнулся.

Мне следовало пройти мимо. Здесь никто со мной не разговаривал нормально — только эта текучая, обратная речь, от которой у меня начинало тупо ныть за ушами. Здесь некому было объяснить, кто такая Оля с пятном крови под носом и почему она идёт по чужому городу, не зная куда.

Но он смотрел. И смотрел именно на меня.

Я остановилась.

Какое-то время мы просто смотрели друг на друга — я стоя, он сидя, между нами метров пять асфальта и тень от перевёрнутого дерева, которая падала не туда, куда должна была.

Потом он открыл рот.

То, что вышло, не было обратной речью. Вернее — не совсем. Это было похоже на радиоприёмник, который пытается поймать волну: большей частью помехи, шорох, что-то тягучее и нечёткое, и сквозь это — отдельные слова, как островки твёрдого в киселе.

— ...пришла... — сказал он — или мне показалось, что сказал.

Я сделала шаг вперёд.

— ...знаю...

Ещё шаг. Я уже стояла почти у скамейки, смотрела на него сверху вниз — маленький, сухой, в каком-то странном тёмном пиджаке, который выглядел так, словно помнил другой век. Волосы белые, редкие. Лицо — просто лицо, ничего угрожающего, никаких особых примет, кроме этого спокойного, внимательного взгляда, который меня видел.

По-настоящему видел. Не смотрел сквозь, как все остальные.

— ...Оля...

Я дёрнулась.

Это было точно. Это было моё имя — не похожее на моё имя, не что-то с похожим звуком, а именно оно, в три слога, с ударением на первый, так, как говорит мама, когда зовёт из кухни.

Никому здесь я не называлась. Ни единому человеку. Я вообще не была уверена, что кто-то здесь способен меня услышать — все шли мимо, как будто я была витриной или фонарным столбом, как будто я занимала место в пространстве, но не в чьём-то поле зрения. И вот этот старик произнёс моё имя так буднично, так спокойно, что у меня похолодело внутри.

— Откуда вы... — начала я.

Он не ответил. Просто смотрел на меня — всё так же, ровно, без спешки. Как смотрят на что-то, в чём давно уверены.

И это было страшнее, чем если бы он вдруг встал и заговорил. Угрозу я бы поняла, угрозе я бы нашла слово в ответ. Но это спокойствие — как будто он знал обо мне что-то, что я сама ещё не знала, и это знание его нисколько не пугало — вот это меня накрыло по-настоящему.

Я выдохнула.

— Кто вы?

Тишина. Где-то за спиной у него — или под ней, не поняла — прошелестели листья. Корни над головой чуть качнулись от ветра, которого я не почувствовала.

Он снова заговорил. На этот раз дольше — целая цепочка, в которой слова-острова плавали реже, но я успела поймать два.

— ...не меняй... — и чуть позже, отдельно: — ...вернись...

После этого он замолчал. И отвёл взгляд.

Вот так — просто. Смотрел на меня, говорил со мной, назвал моё имя — и отвернулся, как будто закрыл книгу на середине страницы. Теперь он глядел куда-то в сторону, на перевёрнутые деревья или на что-то за ними, и лицо у него было такое, как будто меня здесь больше не было.

— Подождите, — сказала я. — Что значит «не меняй»? Что я должна не менять? И как вы знаете моё имя, я вам не говорила, я вообще никому здесь не говорила, я даже не была уверена, что меня кто-то вообще слышит, а вы вот так просто...

Он не повернулся.

Я остановилась на полуслове.

Это было как закрытая дверь — не запертая, не с табличкой «не входить», просто закрытая, и стучать бессмысленно, потому что по ту сторону знают, что ты стоишь, и всё равно не открывают. Не потому что не хотят. Просто — не сейчас.

Я стояла и смотрела на него сбоку — на белые редкие волосы, на тёмный пиджак, на руки, сложенные на коленях, совершенно неподвижные.

Он знал моё имя.

Никто — ни параллельная мама с её красивым голосом, ни дети с папками, ни взрослые с тетрадями — никто здесь не знал, кто я. Я была прозрачной, лишней, человеком без имени в чужом городе. А этот маленький старик в пиджаке сидел на скамейке и говорил «Оля» так, как будто давно знал.

И ещё — «не меняй». «Вернись».

Он знал, что я отсюда — не отсюда. Знал, что мне нужно вернуться. Может, знал как.

Я сделала ещё один шаг к нему — и остановилась. Он не повернул голову. Смотрел в свою сторону, в свою тишину, в своё понимание вещей, которое мне не было доступно.

Спрашивать было бессмысленно — не потому что он не ответит, а потому что я вдруг почувствовала: то, что он мог сказать, он уже сказал. Три слова сквозь помехи. Моё имя. Этого было то ли много, то ли катастрофически мало — я не успела разобраться.

Я постояла ещё немного.

Листья под корнями шелестели. Тень от дерева лежала не там, где должна.

Потом я отошла от скамейки — медленно, не поворачиваясь спиной сразу, как отходят от чего-то, в чём не уверены.

Он так и не посмотрел мне вслед. Я почти была в этом уверена. Но проверять не стала.

* * *

Стена была тёплой.

Я прислонилась к ней спиной и просто постояла так — ощущая затылком нагретый солнцем кирпич, шероховатый и надёжный. Всё вокруг было странным: деревья корнями вверх, прохожие в костюмах не того размера, речь, текущая в обратную сторону. Но кирпич был кирпичом. Горячим от апрельского солнца — если здесь вообще бывает апрель, если здесь вообще есть солнце в том смысле, в каком я привыкла, — и это было единственное, что сейчас не требовало от меня никаких объяснений.

Я закрыла глаза.

Три слова. Он сказал три слова, которые я поняла.

«Не меняй». И отдельно — «вернись».

Я прокрутила их в голове, как прокручивают в ладони монетку, проверяя вес. Вернись. Не — «ты здесь навсегда», не — «забудь», не — «это теперь твой мир». Вернись. Значит, возврат существует. Значит, это не тупик, а коридор — просто я пока стою к нему спиной и не вижу, где выход.

Это было почти утешительно. Почти.

«Не меняй» — вот это я понимала хуже. Не меняй что? Себя? Решения? Что-то в этом мире — не трогай, иначе что-то сломается? Старик сказал это первым, до «вернись», значит, это важнее. Или — предупреждение перед инструкцией: сначала правило, потом возможность.

Я открыла глаза.

Напротив меня — через узкую улицу — висела витрина. Внутри сидели двое детей лет десяти в строгих серых пиджаках и что-то оживлённо обсуждали над ноутбуком. Один указывал на экран, второй кивал и делал пометки в блокноте. Совершенно деловые. Совершенно спокойные. Как будто это был самый нормальный вторник.

Я достала телефон.

Экран светился — заряд был, связь была, три палки сигнала. Я набрала Маше. Звонок не прошёл. Не «абонент недоступен», не сброс — просто ничего: тишина в трубке, такая плотная, что было непонятно, работает ли вообще звук. Написала — сообщение улетело куда-то и не доставилось. Значок «доставлено» не появился. Просто исчезло, как в вату.

Я убрала телефон.

Хорошо. Телефон не работает для связи. Язык не работает. Что работает — стены, тёплые на ощупь. Солнце, которое греет одинаково в обоих мирах. И стул — тот деревянный стул на краю поля, откуда я шла. Единственная вещь в этом городе, которую я узнала сразу, без усилия: наш, из класса, с ободранным левым подлокотником. Он был здесь. Непонятно почему — но был.

Старик сказал «вернись».

Стул был из того мира.

Я пока не знала, как это связано. Но что-то в этом было — что-то, что ещё не сложилось в слова, но уже начало складываться в форму.

А потом я подумала о Маше.

И вот тут что-то сжалось — не в груди, а чуть ниже, там, где обычно живёт настоящая тревога, та, которая не от страха, а от потери.

Маша была рядом, когда я падала. Я это помню — не как картинку, а как ощущение: что-то тёплое рядом, что-то, что пытается поймать. Её руки всегда тёплые — я это знала с восьмого класса, она всегда совала их мне в карманы в мороз и говорила: «ну и кто из нас грелка». Она была там. И Даша была там — с другой стороны, наверное, уже командовала, чтобы кто-то звал Евгения Олеговича.

Они сейчас над ней стоят. Надо мной.

Над моим телом, которое лежит на полу класса или уже на кушетке в медпункте — и не реагирует. И они не знают, что делать. Маша, наверное, держит мою руку — она всегда держит руку, когда не знает, как помочь по-другому. А Даша, наверное, не плачет — Даша вообще редко плачет, — но голос у неё сейчас чуть тише обычного.

Вот это болело. Не страх за себя — страх за себя был где-то фоном, приглушённым и управляемым, — а именно это: они там, я здесь, и между нами весь этот перевёрнутый город с корнями вместо крон и детьми с ноутбуками в пиджаках.

Я снова прислонилась затылком к кирпичу.

Не паниковать.

Это была не мысль — скорее решение. Твёрдое, как вот этот нагретый кирпич под лопатками. Паника здесь ничего не даст: кричать — никто не поймёт, бежать — непонятно куда, плакать — ну и что. Я уже пробовала говорить, пробовала объяснять. Это не работает. Значит, нужно другое.

Смотреть. Просто смотреть.

Старик знал меня. Значит, здесь есть что-то, что знает про меня — или про то, как я сюда попала, и как отсюда уйти. Это не случайный мир, это не просто сон с перевёрнутой архитектурой. Что-то здесь выстроено — по каким-то правилам, по какой-то логике, пусть и не моей.

«Не меняй». Значит, ошибка — это что-то изменить. Вмешаться во что-то, потянуть за что-то не то.

Я посмотрела на детей за витриной. Они всё ещё работали над своим ноутбуком — один что-то показывал, второй кивал. Мне не было до них дела. Не моё. Не трогаю.

Я посмотрела на перевёрнутые деревья — корни торчали в небо как антенны, как будто этот мир ловил сигнал откуда-то сверху.

Вернись.

Хорошо. Я вернусь. Я не знаю пока как, не знаю через что — но я найду. Буду смотреть медленно, не торопиться, не делать лишних движений. Что-то здесь есть — что-то, что уже попалось мне на глаза, может быть, и не один раз, просто я ещё не поняла, на что смотрю.

Стул стоит в поле.

Старик сидит на скамейке.

Маша держит мою руку где-то там, в другом мире.

Я оторвалась от стены и пошла. Не торопясь. Просто вперёд — туда, откуда пришла, туда, где поле и стул и трава, пахнущая чем-то сладким, чего я так и не смогла опознать.