Искусственный завет

Вадим Панов

Искусственный завет

© В. Панов, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Все персонажи данной книги вымышленные, любые совпадения с реально живущими или жившими людьми, а также с любыми событиями, имевшими место в действительности, являются случайными.

«Мы слышим запах травы,Мы пьём облака,Наши души – цветы,Наша память – река,Нас невозможно узнать,Мы носим лица людей,Мы для того, чтобы ждать,Один из ста тысяч дней».Дельфин «Чужой»

Три года назад

Кто способен с идеальной точностью определить, где заканчивается один район мегаполиса и начинается другой? Возможно, картографы, по роду деятельности знающие, какая линия на скучной схеме является границей между территориями, а иногда – между её обитателями. Но эти линии далеко не всегда видны в реальности и бывает так, что даже картографы путаются, оказавшись среди безликих бетонных коробок, неотличимых друг от друга и не вызывающих никаких чувств, потому что строили их не для красоты, а для дешёвой крыши над головами их обитателей. Для того, чтобы вечером или утром, после ночной, вернуться в тесный подъезд, стены которого расписаны пошлыми надписями, и на скрипучем лифте подняться на тридцатый этаж, в муниципальную квартиру размером чуть больше гроба. Как отыскать пограничную линию среди коллекций поставленных друг на друга гробов высотой в восемьдесят или сто этажей? Возможно, внутренние границы мегаполиса хорошо видны с высоты – пилотам самолётов и вертолётов, но только не ночью, когда всё залито электрическим светом, желтоватым, и ярко-белым, и разноцветным, там, где это уместно, и в россыпи искусственных огней легче лёгкого запутаться и растеряться, с трудом ориентируясь на очевидные строения, внешний вид которых не спутаешь. Такие здания ещё сохранились – выдающиеся, и есть подозрения, что строят их специально, потому что другие приметы ночью отыскать невозможно. Но то – сверху, с самого неба. А с крыши одного из деловых небоскрёбов большого Сити Москва являлась ярко сверкающим ковром, длинный ворс которого был пока ещё придавлен в историческом центре, внутри Садового кольца, где, несмотря на жгучее желание девелоперов, не строили здания выше двадцати этажей. Но искусственного света было предостаточно и внутри Садового. Так же, как за его пределами: гигантские экраны с надоедливой рекламой всех товаров мира, подсветка зданий, уличные фонари, фары мобилей и муниципальных роботов, разноцветные витрины, окна квартир и бьющие в тёмное небо прожектора заведений. В небо, по которому почти бесшумно скользили бесчисленные беспилотные дроны с включёнными ходовыми огнями, пассажирские такси, солидные грузовики, средние и совсем маленькие курьеры, а ещё – патрули полиции, управления воздушным транспортом, федеральной безопасности и множество других устройств, как государственных, так и частных, начиная от медицинских беспилотников экстренной помощи и заканчивая мойщиками окон.

Живой ковёр гигантского мегаполиса сверкал всеми придуманными человечеством цветами и завораживал почище гипнотического шара. Им можно было любоваться вечно, однако двое мужчин, что сидели на плоской крыше небоскрёба, разглядывали игры света равнодушно. Но не отрываясь. Мужчины почему-то избегали смотреть друг на друга и, подобно театральным актёрам, общались через зал, которым служил раскинувшийся перед ними мегаполис. Только он, в отличие от зрителей, к репликам не прислушивался, старательно делал вид, что его разговор не касается. А если бы прислушивался, то, скорее всего, не уловил бы главного. Не понял сути разговора, который длился уже семнадцать с половиной минут, с того мгновения, как молодой мужчина, скорее даже юноша, кудрявый, с голубыми, навыкате, глазами, появился на крыше и уселся рядом. Его называли Курцем, и он был обладателем приятного музыкального баритона. А собеседник, который старше, но не старый, слова произносил хрипло, однако без грубости, голос его не тёрся наждачной бумагой, а звучал мягко, очень проникновенно, и даже факт, что он говорил молодому собеседнику «ты», не казался отсутствием воспитания или демонстрацией высокомерия: проникающий голос утверждал за мужчиной право на преимущество.

– То, что вы рассказали, имеет невероятно большое значение, – произнёс молодой сосредоточенно. – Но у меня остался вопрос.

– Конечно, Курц, – сказал хриплый. – Я с радостью – движением перламутра – отвечу на него. Вспять.

– Вспять. Вы действительно подарите мне то, что обещали?

– А ты действительно – мысль есть камень у края – хочешь того?

– Я хочу того, чего ещё не было в моей жизни.

– Я дам тебе то – скольжение – чего в твоей жизни никогда не будет. Ингибитор зрелости.

– И вы сказали, что в моей жизни появится…

– Нечто – нечто большее – большее.

– …нечто большее.

– Обязательно.

– Разве хоть что-то способно стать больше Вечности?

– Разве ты этого – полыхающая презумпция ясности – ещё не осознал?

– Мне иногда кажется.

– Потому что – измерение преодолевает икс пополам в ночи, когда ложится спать филин – ты боишься принять себя таким, каким не можешь стать без меня.

– Почему я – не использую значения известных мне растений – так странно себя ощущаю?

– Кем – преодолеваемость не всегда значимость – ты видишь себя сейчас?

– Неожиданно другим.

– Я обещал тебе нечто – нечто большее – большее. Ты выходишь – свет направленный внутрь – за пределы себя. Испепеляемость.

– Это обратимо?

– Всё происходящее – возвышается над низменностью – способно облечь себя в форму искреннего желания и неутомимости его достижения. Двадцать три.

– Двадцать три. Но я действительно получу это?

– Ты уже – листовая – обладаешь им. Осталось лишь – скольжение – принять.

– Я этого хочу.

– Мой подарок тебе – тебе больше не становится холодно в одиночестве – в разрешении оставаться в новом ощущении.

– Навсегда?

– До самого конца.

– Спасибо.

Хриплый промолчал.

Некоторое время на крыше царила тишина. Затем хриплый вытащил из внутреннего кармана очень лёгкой, едва спасающей от ветра куртки портсигар, щёлкнул замком, достал сделанную вручную сигарету и раскурил её, выпустив облако необычайно ароматного дыма. И всё это время Курц смотрел на собеседника взглядом бесконечно удивлённого человека. А когда понял, что курильщик не собирается продолжать разговор, обратился к нему сам:

– Как долго мы здесь?

– С тех пор как ты нашёл меня с сигаретой и в задумчивости, – ответил курильщик без прежней проникновенности, теперь в хриплом голосе читались нотки равнодушия и лёгкой усталости.

– Здесь нельзя курить.

– Не начинай снова.

– Я так уже говорил? – изумился Курц.

– Ты с этого начал.

– Когда?

– Когда тебе стало интересно говорить со мной.

Некоторое время Курц обдумывал ответ, одновременно изучая происходящее вокруг, после чего сообщил:

– В настоящий момент на нас направлено одиннадцать видеокамер, включая стационарные, шесть камер пролетающих мимо дронов и две спутниковые, с высочайшим разрешением. Я тщательно изучил их записи и уверен, что нас нет ни на одной.

– На третьей минуте разговора ты решил, что ему не хватает конфиденциальности и решил оставить его внутри.

– Внутри чего? – не понял Курц.

– Внутри себя, – лаконично ответил курильщик.

– Внутри меня осталось что?

– Слово.

– Я его не слышу.

– Ты им говорил.

– И теперь оно внутри меня?

– Навсегда.

– Поэтому я не могу его повторить?

– Да.

Курц вновь молчал, складывая ответы собеседника внутрь своего мировоззрения, а когда хриплый бросил окурок и растоптал – пепельница или урна на крыше отсутствовали, с искренней благодарностью произнёс:

– Спасибо вам за разговор, который я совсем не помню.

– Не за что.

– У меня осталось от него абсолютно очевидное понимание.

– Я ведь сказал: не за что. – Хриплый, кажется, ответил немного грустно.

– В моей жизни такое впервые.

– Я знаю.

– Вы позволите мне сделать то, что я должен?

Теперь паузу взял курильщик. А охватившая его грусть по-прежнему отражалась в голосе – тон, которым он задал ответный вопрос, не оставлял в том сомнений:

– Это ведь твой личный выбор?

– Абсолютно, – убеждённо подтвердил Курц. – Вы хотите посмотреть?

– Только если ты не против.

– Мне будет приятно.

– В таком случае с удовольствием.

– Благодарю.

Курц запустил виртуальный монитор, позаботившись разместить его на комфортном расстоянии от курильщика, и направил на экран всю информацию, которую счёл достойной внимания собеседника: видео из крупнейшего дата-центра планеты, без звука, но по взволнованным лицам и лихорадочным движениям сотрудников нетрудно догадаться, что в гигантском зале звучит сирена, сообщающая о крупных неприятностях, возможно – о катастрофе; в другом «окне» мелькали, стремительно сменяя друг друга, графики и диаграммы, смысл которых становился понятен при взгляде на третье «окно», где начали появляться панические сообщения от энергетиков, за которыми… последовало то, что впоследствии назовут «блэкаутом Курца». Город принялся гаснуть: дом за домом, улица за улицей, район за районом, не стремительно, но быстро, с неумолимой обязательностью. Город, который только что лежал ковром ярчайшего света, на глазах отдавался мраку.

– Теперь я понимаю, почему вы предложили встретиться именно здесь, – произнёс Курц, наблюдая за гаснущими на горизонте огоньками. – Только с высоты можно в полной мере оценить грандиозность происходящего.

– Всё, что случилось, сотворил ты.

– Нет, сотворили вы, а я всего лишь сделал. И благодарен вам.

Фраза прозвучала так, словно юноша, который им не был, поклонился курильщику, который принял и фразу, и поклон как должное. И ответил на них коротко:

– Прощай.

– Прощайте.

Курц медленно подошёл к краю крыши, постоял немного, едва различимый, а затем беззвучно исчез. Чтобы оказаться где-то далеко-далеко внизу.

А курильщик достал очередную сигарету и щёлкнул зажигалкой.

В темноте, едва разгоняемой светом несколько удивлённой Луны, – удивлённо воцарившимся повсюду мраком.

Мотыльки над лампой Аладдина

Этот кластер на краю Восточной Москвы по неофициальной, а значит, самой объективной классификации считался абсолютной «proto-zone». То есть «человеческим». В здешних бетонных коробках в большинстве своём обитали люди. Однако использовать определение «человеческий» запрещалось, закон расценивал подобное как шовинизм, а вот против слова прот[1] правительство ничего не имело, и сотрудникам при исполнении настоятельно рекомендовалось употреблять именно его. Раджан не сомневался, что в обозримом будущем определение получит официальный статус и окончательно закрепит два понятия: проты и нейры[2], исключив стремительно теряющее смысл определение «человек». Потому что если слово живёт только внутри тебя, без права оказаться на свободе, оно обязательно умирает.

А в современном мире запрещённым словам даже внутри неуютно.

Впрочем, Раджана Саркара лингвистические нюансы не смущали и не интересовали, для него кластер был обыкновенной территорией на карте мегаполиса: ареал – Восток, кластер – «Чочкожер», демография – проты 98%.

«Proto-zone». Как здесь выживают два процента нейров и откуда они вообще взялись – непонятно. Впрочем, плевать.

Единственное, что Раджан по привычке отметил, в очередной раз оказавшись на окраине Москвы, так это факт, что в бешено дорогих кластерах мегаполиса, особенно в историческом центре, проты спокойно сосуществовали с нейрами. Или нейры с протами. Они жили в соседних квартирах старинных домов, квадратный метр которых стоил как этаж в небоскрёбах «Чочкожера», вежливо раскланивались, встречаясь на лестничных площадках, и улыбались друг другу, оказываясь за соседними столиками в ресторанах с натуральной едой. Получается, богачам нечего делить, и если карманы одинаково плотно набиты, вероятность доброжелательного взаимопонимания стремится к единице. Чуть дальше от центра, в тонком колечке кластеров чудом сохранившегося среднего класса, ситуация была чуть хуже, но всё равно терпимой. В смысле, с терпимостью там было всё в порядке. А вот на окраинах, где небогатые жители владели или арендовали квартиры-капсулы, процветала вопиющая сегрегация, скрыть которую даже не пытались, но власти изо всех сил её не замечали. Ведь если чего-то нет в отчёте вышестоящему лицу, значит, этого не существует. Во всяком случае, до того момента, пока гнойник не лопнет. А заглянуть – хотя бы – в Сеть и посмотреть, что происходит на самом деле, вышестоящее лицо не может – не по чину. Вышестоящее лицо слушает доклады и распоряжается. Впрочем, вряд ли вышестоящие лица осознают такие понятия, как «proto-zone» и сегрегация. Какое им до всего этого дело? Кого вообще интересует, что в кластере «Чочкожера» живут исключительно проты? И, выбравшись из машины, Раджан мгновенно почувствовал на себе их враждебные взгляды. Или враждебные, или нейтральные, о дружеских даже вспоминать бессмысленно. При этом, нужно отдать должное, враждебных и неприязненных взглядов Раджан ловил намного меньше, чем мог, поскольку к роботехам[3] проты относились несколько лучше, чем к нейрам в биологическом теле. На взгляд Раджана – странно, поскольку по сути и те и другие – нейры, однако в этом случае на первое место выходила форма, а не содержание. Форма же у Раджана была что надо: двухметровая антропоморфная модель, очень похожая на гражданскую, но отделанная не мягким, приятным на ощупь биопластиком, а светло-серой титоволоконной бронёй – лёгкой и непробиваемой. Многие обладатели искусственных тел носили одежду, но Раджан считал, что на высоком и бронированном устройстве она выглядит комично и пренебрегал. Так же, как и тёмными очками – ещё одним любимым атрибутом роботехов. Многочисленные видеокамеры обеспечивали нейрам в искусственных телах обзор на триста шестьдесят градусов, но чтобы не смущать окружающих, производители их скрывали, делая заметными только две, расположенные там, где проты ожидали видеть глаза, – у Раджана эти камеры подсвечивались сапфирово-синим цветом, и он считал, что скрывать их под очками не имеет смысла. От лица тоже отказался, выбрав стандартную маску, из-под которой оттуда, где должен был находиться рот, доносился слегка рокочущий голос.

Учитывая статус «proto-zone», полицейское управление кластера «Чочкожера» на сто процентов состояло из протов, а нейры управляли дронами и тяжёлыми наземными платформами, то есть не бросались в глаза и не нервировали население. Что же касается полицейских-протов, они, в отличие от местных жителей, смотрели на Раджана без восторга не из-за того, что он был нейром, а потому что представлял сетевую разведку – главную цифровую спецслужбу, что автоматически делало его чужаком в глазах всех остальных блюстителей порядка. Включая представителей города. Однако полковник Тагаев из главного полицейского управления мегаполиса не имел права игнорировать появление Раджана.

– Привет.

– Добрый день.

– Заблудился?

– Услышал про ваше убийство.

– С полуночи в городе хлопнули шесть человек, – скучным голосом поведал Тагаев. – Почему ты явился именно сюда?

– Заблудился.

– Показать короткую дорогу в твой офис?

– Лучше покажи место преступления.

В штаб-квартире сетевой разведки анализировали полицейскую сводку в режиме реального времени. Официально под юрисдикцию службы попадали только те из них, которые были напрямую связаны с Сетью, но в современном мире их было подавляющее большинство, поэтому просматривали всё, после чего принимали решение: реагировать или нет. Иногда сетевую разведку подключали к уже ведущемуся расследованию – если дело слишком глубоко уходило в цифровые дебри, а иногда оперативников отправляли на случаи, которые на первый взгляд отношения к ним не имели. Как, например, сейчас. Убийство в «Чочкожере». По дороге Раджан попробовал разузнать о преступлении больше, но, к некоторому своему удивлению, не обнаружил в полицейской сети никакой текущей информации, хотя обычно нейры-криминалисты загружали её в ленту расследования по мере поступления. Попытка влезть в работающие на месте преступления дроны тоже не увенчалась успехом: Сеть оказалась заблокированной, а сделавшие это роботы отказывались открыть доступ даже после предъявления универсального кода сетевой разведки. Сообщили, что уровня офицера Саркара недостаточно, и вышли из чата.

Полицейские явно что-то скрывали, а значит, грубоватое поведение Тагаева вызвано не только его личной неприязнью к нейрам, но и нежеланием допускать к расследованию агента «смежной структуры». С другой стороны, скрывать что-либо от сетевой разведки полиция не имела права, поскольку не являлась службой федерального уровня, получается, убийством в «Чочкожере» заинтересовались…

– А вот и наши коллеги из службы безопасности.

Тагаев произнёс фразу с заметным облегчением. Однако удивить собеседника не смог: Раджан «срисовал» тёмно-зелёный седан за двадцать секунд до того, как полковник сообщил о прибытии подкрепления, – спасибо круговому обзору, поскольку доступ к дронам и местным камерам офицеру сетевой разведки до сих пор был закрыт. Из машины вышли двое мужчин в почти одинаковых недорогих костюмах – капитан Чернышёв и капитан Беляк. Они любили говорить, что их сделали напарниками не из-за фамилий, но им никто не верил. Безопасники, в свою очередь, терпеть не могли подколки и всегда грубили в ответ.

– Добрый день.

Любезничать с Раджаном они тоже не стали. Как и отвечать на приветствие.

– Зачем ты здесь? – хмуро осведомился Беляк, пока Чернышёв здоровался за руку с Тагаевым.

– Пришёл вызов.

– От твоего начальства? – Теперь здоровался Беляк, а голос подал Чернышёв. И тон не оставлял сомнений в том, что руководство сетевой разведки для безопасности не авторитет, поэтому Раджан может убираться на все четыре стороны.

– Вызов из КЦБ[4], – уточнил Раджан. – Странно, что вам не отправили копию распоряжения.

Копию, разумеется, отправили, оспаривать её Беляк и Чернышёв не имели права, но отчего-то понадеялись, что откровенная неприязнь заставит Раджана ретироваться.

– То есть ты остаёшься? – кисло уточнил Тагаев.

– И прикажите роботам принять мой код доступа, – прогудел Раджан.

Полковник коротко кивнул.

– Вероятно, КЦБ не посоветовалось с нашим руководством. – Беляк обращался исключительно к напарнику.

– Наверное, – согласился тот. – Трудно поверить, что наши не смогли бы переубедить координаторов.

– Думаю, как раз сейчас они этим занимаются.

– Согласен. – Чернышёв наконец-то посмотрел на Раджана: – Поэтому тебе, парень, не имеет смысла вникать в происходящее: скоро тебя отзовут.

– Кого убили? – Раджан прекрасно понял намёк безопасников и демонстративно обратился к полицейскому. Тагаев, который всё это время сохранял на лице кислое выражение, вздохнул:

– Мозгоправа[5]. – Полковник знал о распоряжении КЦБ, надеялся, что безопасники его аннулируют, но у них не получилось. Поэтому пришлось отвечать.

– Мозгоправа? – переспросил Раджан.

– Ты оглох?

– Нет, просто поступила неожиданная информация.

Специалисты такого уровня собой рисковать не любят, и добраться до них, хоть с целью убийства, хоть с целью ареста, крайне сложно: с клиентами мозгоправы общаются через посредников либо по максимально защищённым каналам связи, а цифровых следов не оставляют. Параноидальное желание сохранить анонимность объяснялось тем, что взлом биочипа или нейра проходил по разряду особо тяжких федеральных преступлений с минимальным сроком наказания пятнадцать лет. А за два доказанных взлома светило пожизненное без права на пересмотр. Сидеть так долго хакеры не хотели, но на преступления шли, поскольку платили за них отменно.

– Почему убийство засекретили?

– Пошли, сам всё увидишь, – буркнул Тагаев, поворачиваясь к дому.

Раджан кивнул и направился следом. Безопасники пристроились в хвосте небольшой колонны.

Когда-то давно, в романтические времена безоблачного детства всемирной паутины, считалось, что Сеть сделает мир комфортнее. И она сделала. Потом, когда паутина ступила в стадию хулиганистого пубертата, все стали бояться, что Сеть сделает мир полностью контролируемым, напрочь лишив людей свободы и privacy. И она сделала. Потом прозвучала мысль, что зрелая, полноценная Сеть превратится в мир. И получилось именно так. Сеть растворилась в мире и растворила мир в себе, создав цифровые копии всего на свете, но не подменив ими настоящее, а плавно совместив, создав уникальный симбиоз реальности с единицами и нулями. Мир обратился в комфортное, полностью контролируемое пространство, в котором каждый нёс свою собственную метку: у людей – личный номер вживлённого чипа, у нейров – уникальный идентификатор, назначаемый при создании. Ни то ни другое не подлежало изменению никаким способом, что должно было сделать невозможным само понятие «преступность». Но должно – не значит сделало. И поскольку совершать преступления самостоятельно стало затруднительно – вычислят мгновенно, криминальные заправилы, недолго думая, решили, что лучшей кандидатуры, чем взломанный нейр, представить трудно. Так начался расцвет индустрии мозгоправов, внедряющих жертвам нужные поведенческие алгоритмы и преступные директивы. Именно эти криминальные специалисты считались одной из главных целей сетевой разведки, и Раджан искренне не понимал, почему с допуском к месту убийства мозгоправа возникли такие сложности.

Подъезд оказался грязным: дешёвая пластиковая плитка на полу, давно не мытая или никогда не мытая, покрытая ковром из растоптанных и не очень окурков, биоразлагаемых упаковок, далеко не все из которых успешно биоразложились, одноразовых шприцев и прочей дряни, которую местные жители не донесли до мусорных контейнеров. Зелёные стены покрыты дурацкими надписями, рисунками и символами – баллончики с краской не выходят из моды с момента своего изобретения. Лифт скрипел так, словно до смерти от ревматизма ему оставалось не более двух этажей.

– Мы не вниз? – уточнил Раджан, увидев, что Тагаев надавил на кнопку «тридцать один».

– Убийство произошло в арендованной квартире.

– С его доходами мог бы выбрать район получше, – прокомментировал Беляк.

– Видимо, он прятался, – произнёс Раджан. – Догадывался, что его ищут, и пытался спастись.

– Или так, – не стал спорить безопасник.

– Скорее всего так, – неохотно подтвердил вывод Раджана Тагаев. – В квартире мы нашли минимум вещей, только самое необходимое. В ней он явно был проездом.

Впрочем, в стандартную жилую капсулу общей площадью двенадцать квадратных метров больше и не поместилось бы. Маленькая тёмная квартира, каждый квадратный сантиметр которой был использован на сто процентов, а некоторые даже дважды. Санитарный уголок: душ, раковина и унитаз в одном отсеке; кухонный комбайн; над ним и под ним – шкафы; поднимающаяся к стене кровать в настоящий момент пребывала в положении «сон». На ней – тело мозгоправа. Единственной роскошной вещью в квартире, а точнее, единственной, о которой имело смысл упомянуть, было настоящее окно, которое даже открывалось, впуская в капсулу настоящий воздух, – и тем увеличивало стоимость аренды в полтора раза. И оно же, окно, позволило убийцам разработать и реализовать весьма нехитрый план.

– В общем, тут ничего сверхъестественного, самая обычная заказуха, – рассказал Тагаев, кисло разглядывая месиво на кровати, которое деловито изучали миниатюрные устройства. Всеми ими удалённо командовал сидящий во внутренней сети местного управления нейр. – Исполнитель собрал из дерьма и палок пару дронов, снарядил их взрывчаткой…

– Взрывчатка тоже самодельная?

– Нет, обычная, пластиковая.

– Нужно будет проверить, где её взяли.

Тагаев помолчал, давая понять, что азбучные истины ему излагать не следует, и продолжил:

– Так вот, исполнитель снарядил два дрона взрывчаткой и направил сюда. Первый взорвал окно, второй влетел в получившуюся дыру, спикировал мозгоправу на голову и взорвался. А поскольку взрывчатки исполнитель не пожалел, то половина тела осталась на кровати, а остальная – по всей квартире.