Пока не увянет луна

Змею понравилась колыбель. Особенно — дитя в ней. Как оно махало руками, как что-то лепетало, словно звало его. Он чувствовал — что-то манит его туда, всё ближе. Душа не находила покоя. Он пополз, затаив дыхание, всё ближе, всё смелее. Словно каждое движение малыша было приглашением.

Наконец, он приблизился почти вплотную. Младенец, будто почувствовав его, вдруг замолчал. Прислушался. Посмотрел в сторону змея. Они застыли. Маленький змей и маленький человек. И вдруг младенец улыбнулся. Широко, искренне, как только умеют дети. Словно свет включился. Он протянул к змею руки. Захотел его потрогать.

Маленький змей был счастлив. Он уютно обвился вокруг перекладины люльки, и каждый раз, когда младенец заливался смехом, качал головой, мотал шеей туда-сюда, будто подыгрывал ему. Это была их игра. Их счастье. Их момент. Но вдруг из юрты вышла женщина. Она направилась прямо к ним. Змей вздрогнул. И в одно мгновение, почти не касаясь земли, нырнул под таар, укрылся в складке, затаился.

— Чего ты тут хохочешь, моя радость? — приговаривала она, поднимая ребёнка. — Умай-эне тебя развлекает, что ли?

Женщина осторожно разворачивала пелёнки, приговаривала:

— Ну-ка, ну-ка, надевай свою новую безрукавку… Смотри-ка, какая красавица у меня выросла! Пусть одежда будет крепкой, а душа — ещё крепче! Это не мои руки тебя одевают, а руки Умай-матери — Батма и Зуура помогают!

Змей, хоть и не человек, но всё же был ещё ребёнком. Он лежал под тканью, согретый её голосом, и в какой-то миг даже забылся от удовольствия. Словно и ему досталась капля этой ласки, этих прикосновений.

Но всё изменилось в одно мгновение. Женщина, подняв ребёнка, сделала шаг — и наступила прямо на тот самый коврик, под которым прятался змей. От боли всё его тело содрогнулось, а в следующую секунду он уже был готов укусить. Чуть-чуть не укусил. Остановился. На самой грани.

Этой ночью он не пошёл домой. Он свернулся под своим пёстрым камнем и не двигался. Он не знал, что в этот момент его мать уже места себе не находит. Что она ждёт. А вскоре не выдержит, бросится его искать. И тогда в человеческом доме произойдёт то, чего никто не ожидал…

Мать-змея шла прямо к юрте. Она уже не раз приходила сюда, прячась, наблюдая за людьми. Этот дом, эта семья ей были хорошо знакомы. Изнутри доносились голоса, чей-то приглушённый смех, иногда — детский крик, то радостный, то недовольный.

«Вот он — их ребёнок. Смеётся. Под защитой родителей...» — подумала змея. — «А мой? Мой — где?»

Она припала к земле, подползла ближе, заглянула внутрь. Внутри горела лампа. Огонёк дрожал, освещая тёплый, живой мир: в центре — очаг, в очаге — пылающий огонь, на нём — кипящий казан. Всё было, как всегда. Только тревога не отпускала её. Она вдруг захотела услышать голос сына. Просто убедиться: он жив. Он рядом. Но звуков не было. «Неужели… они…?» — мысль ударила, как удар в грудь. Холод прошёл по телу. Если бы это оказалось правдой — её бы уже ничто не остановило. Ни дом, ни люди, ни страх.

Змея медленно, беззвучно переползла порог. Взрослые разговаривали в глубине юрты. Но дитя — дитя заметило её сразу. Оно уставилось на вход. Глаза округлились. А потом — вдруг засветились. Оно забилось в радости, замахало ручками — и, как всегда, запело:

— Гы-гы… гы-гы… — Словно узнало.

Змея замерла. Потом, молнией нырнула под войлочный ковер и затаилась в темноте.

***

Когда в юрте погас свет, созвездие Уркер уже поднялось в самый зенит. Шёпот трёх голосов, звучавших весь вечер, утих. Теперь слышно только, как младенец время от времени булькает во сне, как мать в полусне напевает — «алдей» — и как покачивается люлька.

Через открытый тюндюк в юрту заглядывают звёзды. Едва доносится журчание ручья. Асылбек, ещё раз вслушался в ночь, вдохнул поглубже — и уснул. Его дыхание, казалось, звучит прямо у уха матери-змеи — так близко она была. Снаружи мир утонул в тишине. Разве что лошадь, привязанная неподалёку, взбрыкивала и фыркала, будто что-то почуяла. Вся вселенная, всё живое затихло в глубоком сне. Это и был тот самый момент, которого ждала мать-змея. Она стала ловить звуки. Пыталась поймать дыхание сына. Выйти на его след. Но — ничего. Его здесь не было.

И тогда… ей стало ясно. Что-то случилось. Тело её стало ледяным, как зимний камень. Глаза сузились — ни капли тепла. Она стала медленно подниматься. Тяжёлое тело шевельнулось — впервые за всё это время.

Асылбек вздрогнул. Проснулся. Что-то шевельнулось рядом — неуловимо, но ясно. Он пощупал рукой под постелью — там было пусто.

— Ты не спишь? — шёпотом спросила Сырга, чтобы не разбудить ребёнка.

— Нет, — ответил он.

— Я тоже… Не знаю, почему… сердце колотится.

— Почему?

— Не знаю. Спать совсем не хочется...

В это время мать-змея, обогнув юрту, подползла прямо к колыбели. На мгновение замерла. Слышно было, как дышит ребёнок. Она могла бы укусить. Всё внутри неё этого хотело. Зашипеть, вонзиться зубами, отомстить за своего.

Но… что-то — материнское, древнее, сильнее боли, сильнее ярости — не дало. Пасть не раскрылась, зубы не сомкнулись, жало замерло. Она не смогла.

Но… Мстить — мстить она всё равно будет. Пусть иначе. Пусть не так. Пусть узнают, каково это — терять. Пусть сгорит у них душа. Пусть стонут, как стонала она…

Скоро и уверенно змея развернулась и подползла к бутылочке, что стояла у колыбели. В ней было молоко. Она приблизилась. Прижалась. И тонкой, молниеносной струёй впустила в молоко яд. Только тогда её тело чуть расслабилось. Впервые за всё время. Она обернулась. Один раз — в последний — взглянула на женщину и мужчину. На девочку.

Никто ничего не знал, не заметил. А она уже уходила. Сломанная. Опустошённая. Тяжёлым телом она ползла по земле, вдавливаясь в неё всем брюхом, периодически всхлипывая:

— Кшшш... кшшш...

Её тело — стальное. Но душа — рвалась на части. Она не знала, что её сын — жив. Что всё было зря. С обугленным сердцем, она двигалась, повторяя в себе клятву: «Я не оставлю их. Пока в груди что-то живо — я не прощу…»

…И именно в этот миг под скалой, в своём каменном укрытии проснулся её сын. Он резко поднял голову, вслушался — и узнал её шорохи, её дыхание. Он метнулся ей навстречу. С детской радостью.

***

В это время Сырга, баюкая закапризничавшую дочку, тихо запела «алдей». Обычно малышка спала крепко, но сегодня — что-то было не так. Она вертелась, хныкала, не брала грудь, всё ёрзала, будто что-то мешало. Сырга прижалась ближе, погладила, поцеловала, защёлкала языком, уговаривая, как всегда:

— Спи, родная… Ук-тай, жаным… Алдей-алдей, ак бөпөм, Ак бешикке жат бөпөм. Аа… Аа… Аа…

Но и колыбельная не помогла. Малышка металась, мотала головой, а потом — вдруг —расплакалась в полный голос, пронзительно, с надрывом.

— Что с тобой, соколик мой? — испуганно прошептала мать, прильнула к дочке.

Плач усиливался. Он становился каким-то тревожным, предвещающим беду. Сырга испугалась. Разбудила мужа:

— Асылбек, проснись! Она совсем не такая… У неё, может, что-то болит… Не могу понять, что с ней.

Она растерянно оглядывалась по сторонам, нащупывая то одно, то другое. И вдруг вспомнила:

— Может, она хочет молока? — сказала и тут же начала судорожно искать бутылочку.

Малышка, будто почувствовав опасность, вскрикнула ещё громче. Плакала уже не просто от каприза. В этом плаче было предчувствие невидимой беды.

***

И именно в этот миг мать-змея увидела сына! Он выскочил прямо ей навстречу —внезапно, сияя под лунным светом. Глаза блестели, как осколки звёзд. Он суетился, извивался, вскарабкался на кончик хвоста — то ли от радости, то ли извиняясь: «Я здесь! Я жив!»

Глаза у матери расширились, как будто выскочили из орбит. Она застыла. Окаменела. Не верила глазам. Нет, верила. Но слишком резко, слишком больно — радость стала похожа на испуг. И вдруг, с усилием, она вытянулась до самого кончика хвоста, приподнялась над землёй и издала странный, долгий звук:

— Тс-с-с-сс… Тс-с-с-с-с-с! — Это было и рыдание, и шёпот, и стон, и, может быть, смех. Звук вырвался из самых глубин, словно душа прорвалась наружу. И только тогда она склонилась. Обвилась вокруг его белого, гладкого тела, что сверкало под луной, и прижала к себе.

Сын приник к ней, потёрся, вильнул хвостиком. Он не понимал, но был счастлив. Он не знал, но чувствовал. И в этот момент он увидел… по щекам матери стекали две капли. Холодные, круглые, прозрачные, как роса. Он удивился. Он ещё не знал, что такое слёзы. И не знал, что когда-нибудь сам узнает, каково это — плакать.

Но это счастье не длилось долго. Всё было так хорошо, так спокойно. И вдруг, что-то щёлкнуло в памяти матери-змеи. Она вздрогнула. Натянулась. Словно её ударила молния. Тело снова стало жёстким. Вспомнила! Вспомнила то, что только что сделала. Месть. Яд. Чужой ребёнок. Чужая семья. Она резко сбросила сына с себя, оттолкнула, словно он стал преградой. И, сверкая чешуёй, вихрем, помчалась обратно — к юрте.

Оглушённый сын упал. Миг лежал без движения. Потом — пришел в себя. И, не понимая ничего, понёсся за матерью. Он не знал, куда она. Но чувствовал: надо мчаться вслед. Он не мог догнать её — она исчезла вдали — слишком быстра. Но он всё равно мчался за ней — маленький, упорный, беззащитный, но преданный до конца.

***

В это время в юрте всё пришло в смятение. Кызмончок никак не удавалось успокоить. Оба родителя переполошились. Склонившись над дочкой, они уговаривали, ласкали, прижимали к себе — но та билась в истерике, вся покрылась потом, кричала так, что голос срывался. Сырга в панике зажгла лампу, нащупала бутылочку, а Асылбек, передав ей ребёнка, сказал коротко:

— Попробуй покормить грудью.

— Сейчас… — Сырга села, приложила Кызмончок к груди. Но та откидывалась назад, отталкивалась, сопротивлялась изо всех сил.

— Не хочет… не берёт! — пробормотала Сырга, и тут же, не выдержав, сама разрыдалась.

— О, Господи! Что делать?! Родная, родненькая моя… Ну тише! Ну всё-всё, хватит, тише…

И вдруг её осенило. Что-то всплыло в памяти. Она вся похолодела.

— Асыке! — выдохнула она. — Может, её… укусил кто-то?! Паук, змея?.. А?

У обоих в голове сразу всплыло: тот самый белый детёныш-змеи. Та встреча. То недоразумение.

— Дай-ка её сюда! — Асылбек взял ребёнка, внимательно осмотрел её со всех сторон. — Нет, вроде бы ничего. Всё цело. Может, просто хочет пить? Дай молока.

Сырга, бледная, отрешённая, огляделась, нащупала бутылочку. Но в тот миг, когда пальцы коснулись сосуда, она вздрогнула, рука задрожала, будто её ударили током, и тут же, отчаянно, на всё жилище, раздался её крик:

— А-а-а-а-а!!..

Вопль разнесся по ночи, будто лопнула сама тишина. В этот самый миг половина тела змеи всё ещё извивалась у порога, но другая половина уже скользнула внутрь и теперь стояла прямо перед ними! Их взгляды встретились. Асылбек, прижавший ребёнка к груди, остолбенел. Его всего охватила судорога, тело обдало холодным потом. Тёмно-полосатая, как ожог, змея застыла напротив. Свет лампы падал прямо на её бесцветные, мертвенно пустые глаза — и от этого она казалась ещё страшнее, ещё ужаснее. Асылбек вдруг почувствовал, как подкашиваются ноги, как холод застывает в пальцах, как грудь сдавливает невидимый железный обруч.

Но тут же, он напрягся, словно кто-то чужой задел его гордость, его достоинство, его мужскую стойкость. В памяти — тот самый белый детёныш-змеи, с которым он столкнулся за юртой…

— Где-то рядом у них логово… —мелькнуло в голове, как выстрел.

Сырга сидела в шоке. После страшного крика у неё будто пропал голос. Теперь она только хрипло стонала, словно задыхалась. Ей никак не удавалось отвести взгляд от змеи. Она дрожала, не смея двинуться с места ни на шаг.

Асылбек с детства слышал от матери про «встречу глаз» между змеёй и человеком. «Нельзя моргать. Нельзя опускать взгляд. Иначе — она нападёт». И он — не моргал. Глядя прямо в чёрные зрачки, не шевеля губами, не выдавая дыхания, он шепнул жене:

— Не двигайся, Сырга…

И только тогда Сырга пришла в себя. Хриплый стон её затих. Змея, показалось, тоже расслабилась. Будто выпустила яд… не только в молоко, но, и из души.

И тут же — словно в последний раз что-то напоминая этим людям, как предупреждение, как вызов, как заклятье — она резко прошипела:

— Тс-с-с-с!

Длинный, холодный, свистящий звук разрезал тишину. На несколько секунд всё вокруг замерло. Даже ребёнок стих. Он перестал плакать — и, наоборот, потянулся к змее, будто в ней увидел нечто знакомое. Он протягивал к ней ручки, разжимая и сжимая пальцы — словно звал. Только после этого змея пришла в движение. Она резким рывком скользнула к бутылке и в один миг обвилась вокруг неё. Затем раздался хруст — так трещит раскалывающийся на реке лёд — стекло рассыпалось мелкими осколками и молоко стекая по её гладкому телу закапало на войлочную кошму.

Змея, будто выдохнув, протяжно зашипела, встряхнулась, сбрасывая с себя мельчайшие осколки стекла и поползла к выходу. И тут Асылбек заметил того самого малыша. Маленький белый змей скользил сзади, стараясь не отставать от матери.

— Значит… — понял Асылбек, глядя им вслед, — …она пришла из-за того, что я хотел убить её детёныша.

Но вслух он ничего не сказал. И Сырга — тоже. Они ещё долго просто сидели в тишине.

— Кызмончок! — неожиданно вскрикнула Сырга и бросилась к люльке. Но муж быстро и мягко остановил её:

— Тихо. Не разбуди. Она спит…

И правда — Кызмончок, свернувшись клубочком, сладко сопела в крепком безмятежном сне.

А в это время, по направлению к горам, там, где силуэты скал казались ещё более грозными в ночной тени, две змеи — большая и малая — плавно уползали прочь. Словно два духа. Две тени. Две судьбы.

***

Асылбек опустился на одно колено и, собирая осколки разбитой бутылки, осторожно ощупал пальцем влажное пятно — там, где разлилось молоко. «Что это за знак?.. Что хотела сказать змея?» — мысли одна за другой наваливались, сыпались, сбивали дыхание, но ответа не находилось. Да и как найти его? Кто додумался бы, что тёмная змея ещё в сумерках пришла по следу своего детёныша, и, решив, что люди погубили её дитя, в ярости отомстила, оставив яд в детском молоке?.. И что только благодаря тому, что по пути назад она всё же нашла своё дитя живым, вернулась и отменила проклятие...

Асылбек подбросил дров и сухой кизяк в очаг. Печь быстро загудела, заплясали искры, сухие ветки затрещали, и вскоре над металлическим чайником поднялся лёгкий пар. Жизнь начинала возвращаться в онемевший от страха дом.

Он налил крепкого чая и протянул чашку Сырге.

— Глотни! Полегчает.

Словно пригубив свет, Сырга вздрогнула, ожила. Немного погодя, она, хрипловато вздохнув, прошептала сквозь слёзы:

— Асылбек… Давай уедем… Далеко. В низину. К воде.

Муж не ответил. Он аккуратно укутал дочь и жену в одеяло, помог им устроиться на постели, и только когда дыхание Сырга стало ровным, и глаза её сомкнулись, — тихо вышел во двор. Ночь была глубокой, пугающе тихой. Небо было ясным. Над головой мерцали звёзды. Издали доносился глухой рокота реки.

«Скоро рассвет», — подумал Асылбек и, глубоко втянув ледяной воздух, расправил плечи. Всё внутри него звенело — и от холода, и от бессонной ночи, и от мыслей, что не давали покоя. «Нет, это не обычные змеи… Но… почему они выбрали именно мой дом? Почему крутятся вокруг нас? Может, я чем-то им навредил?.. Что я сделал?.. Где ошибся?..» Но сколько он ни искал ответ — не находил. Мысли ходили по кругу, возвращаясь туда же, в неведомый страх.

Он ещё долго бродил пока звёзды не стали редеть, а в тёмной ткани ночи не появились первые нити утреннего света. И лишь тогда вернулся в дом.

Сырга, измученная ночными событиями, проспала тревожно, и едва скрипнула дверь — она резко вскочила, как подброшенная, шумно выдохнула в темноту. Даже увидев, что это Асылбек, долго не могла отдышаться, сжимая одеяло, как щит.

— Это я… я, Сырга… — прошептал он, прижимая её к груди, успокаивая. — Всё, всё, хватит бояться… Они ушли. Больше не вернутся.

Он ощущал, как она дрожит — не от холода, от испуга. За одну ночь Сырга словно постарела. Глаза потускнели, плечи опустились. И от этого у Асылбека защемило в груди. Осторожно он уложил её обратно в постель, укутал, как ребёнка. И тут в памяти всплыло… молоко.

Он подошёл ближе к чаше, заглянул: всё, как обычно — белое, с тонкой каймой сливок. Но… что-то внутри не отпускало. Что-то тихо нашёптывало: «проверь». Асылбек вынес молоко во двор. Пройдя по кругу, вылил его — тонкой струйкой — вокруг дома, как будто очерчивая границу. Остаток отнёс Кумайыку — своему псу.

Пёс, не веря такому щедрому завтраку, жадно вылакал всё до последней капли. Потом сел, поднял голову и с вопросом заглянул в глаза хозяину. Асылбек стоял молча, не сводя с него взгляда. Ждал. Ничего. Кумайык просто зевнул, вылизал морду и улёгся, свернувшись в клубок. Асылбек через некоторое время вышел и снова взглянул на собаку. Слава Богу… — подумал он, — не яд.

Когда Сырга проснулась, солнце уже поднялось довольно высоко. Но тело её оставалось вялым, словно налитым свинцом. Оно ныло, каждое движение давалось с усилием. Лоб был влажным, руки дрожали, и даже поднять голову оказалось задачей не из лёгких. Всё же, несмотря на слабость, она поднялась, прибрала постель и, заметив, как муж словно стал ещё внимательнее, ещё заботливее, ощутила в сердце едва уловимую оттепель.

Вдруг... её взгляд зацепился за что-то на полу. Она вздрогнула. Резко отступив назад, будто от огня, бросилась за порог: — Асылбек! Асыке!

Муж, запрягавший во дворе лошадь, поспешно откинул поводья на привязь и подбежал к ней:

— Что случилось?!

— Пойдём… Асыке!.. — ничего не объясняя, она схватила его за руку и, не отпуская, повела в дом. Едва переступив порог, Сырга указала на место у печки:

— Вон... смотри! — Голос её дрогнул. Она словно боялась смотреть туда.

Асылбек присел на одно колено. На полу, подле печки, лежала мёртвая мышь. Маленькая, серая, с раздувшимся животом, она была той самой, что часто шныряла тут по углам, став почти домашней, почти своей. Он осторожно подцепил её концом плети и осмотрел. Сырга взяла в руки совок.

— Дай я выкину!

— Подожди, — сказал он тихо. — Не спеши.

— Почему?! — удивилась она, не скрывая тревоги.

— Просто... если она сдохла от яда — лучше, чтобы ни кошка, ни собака не съели. Я закопаю. А ты, пройдись-ка пока здесь, — бросил он через плечо, — соскреби ту сторону у печки. Там, где молоко пролилось… чтобы ребёнок вдруг не тронул.

Сырга весь день не отпускала Кызмончок от себя ни на шаг. Качала, держала на руках, гладила волосы, щекотала пяточки, — лишь бы чувствовать тепло её тела, слышать дыхание. И лишь когда малышка уснула, осторожно переложила её на сундук, поверх сложенных высоко одеял. Сама же принялась скрести щёткой кошму. Потом, вынесла ещё влажную ядовитую шерсть наружу, выкопала ямку, схоронила, заполнила землёй, разровняла, утрамбовала и ещё раз пересыпала пеплом — как бы засыпая всё случившееся, словно хотела стереть саму память. Она пыталась держать себя в руках, но не всегда удавалось и тогда слёзы стекали по её щекам, и она негромко всхлипывала. Ночью она вновь ворочалась до рассвета, тело её пылало, как в лихорадке, а душа раз за разом скатывалась в какую-то бездонную, темную яму. Казалось, ещё немного — и чья-то тень опять пересечёт порог. Она вздрагивала от каждого шороха. Каждую секунду ожидала змеиного шипения. И не спала до самого утра.

***

Асылбек спустился в долину, когда заалел рассвет. А к полудню он уже вернулся с Бубу-апой — старой знахаркой.

Семь дней подряд, ни дня не пропуская, Бубу-апа приходила в юрту и, обряд за обрядом, поднимала дух Сырги. Каждый раз она, словно сражаясь с самой смертью, утирала пот со лба, тяжело дышала и шептала что-то себе под нос. Её сморщенное, но живое лицо то бледнело, то пылало, глаза то закрывались, то вдруг распахивались в непонятном видении.

Каждое «сүф-ф!» — горячее дыхание, вырывавшееся из-под её губ — сопровождалось порывом воздуха, от которого шелестел жёлтый платок, а редкие белые волосы, будто струи пара, выбивались из-под него и трепетали, точно перышки. Временами, будто потеряв силы, она роняла руки, бессильно оседала на пол и тяжело дышала. Но спустя несколько мгновений, сжав кулаки, снова говорила строго:

— Иди-ка сюда! — и сухими, жилистыми, но по-прежнему крепкими руками вновь поднимала к груди Сырги руки, выравнивала ей дыхание. И даже Кызмончок успевала прошептать пару раз очищающий «дем».

— Господь уберёг! — наконец сказала она на седьмой день, устало, но с облегчением. — Сильная порча легла на девочку… Но слава Всевышнему — ей было позволено уцелеть. Значит, судьба у неё крепкая. А нам дан был знак…

— Но кто мог сглазить? — неуверенно спросила Сырга. — Мы же никого толком и не видели на этом жайлоо… Всё одни и те же…

Бүбү-апа прищурилась, не понравились ей эти слова.

— Ты думаешь, я выдумываю? Или не знаю, что говорю?!

Она строго посмотрела на неё и, немного успокоившись, добавила: