Полная версия
Пока не увянет луна
Исабаева Жыпаркул
Пока не увянет луна
Жыпар Исабаева
Литературный перевод на русский язык — Цун-Эр
Подстрочный перевод — Жылдыз Акаева, Нурэл Алмасбеков
Любовь Белого змея
Часть 1
Кто бы мог подумать? Как может прийти в голову нечто столь невероятное: дитя змеи, рождённое в глуши, вдруг начинает тосковать по людям, влюбляется в человека — будто и само становится человеком… Над серыми холмами воет суховей. Он мечется по обнажённым склонам, поднимает пыль, разрывает иссохшую глину. У подножия чёрного камня, похожего на древнее жилище, что будто стоит здесь с начала времён, застыл белый змей — длиннее человеческого роста, с редкими пятнами на гладкой коже.
Он словно оцепенел, не сводя взгляда с далёких человеческих поселений. Недалеко отсюда, среди острых, как клыки, каменных скал, лежит его родина — Жинди-Чап, на самом краю земли Жер-Куй. Это место, куда не добраться ни человеку, ни даже птице.
Говорят, когда-то этот унылый, лысый склон был цветущей долиной. Здесь колыхалась высокая трава, журчала жизнь. Из-под той самой скалы, что теперь стоит голая и немая, бил родник — звенел, переливался, сиял.Девушки и женщины набирали из него воду, омывались в пенящемся потоке, весело плескались под водопадом.
Но однажды беда обрушилась на село. Налетели захватчики, сожгли деревню, увели девушек в рабство.Напали на беззаботных людей, подожгли деревню и развеяли её пепел по небу. Девушек, купавшихся в воде, окружили — чтобы увезти в рабство, сделать служанками и наложницами.
Среди них — дочь горного шамана. Она знала язык духов. — Лучше умереть, чем быть в неволе! Заберём с собой тех, кто поднял руку на наш народ! Она произнесла древние заклятия — как кару. Земля содрогнулась. Небо вспыхнуло тысячью молний. Горы заходили ходуном. Земля треснула — и разверзлась бездна. Скалы раскололись, и в трещину провалились все: и девушки, и враги, и кони, и оружие.
С тех пор родник исчез, склон выгорел. Там больше не живёт никто. Только змеи приняли эту землю. Так родилась Безумная расщелина — Жер-Куй.
***
А наш белый змей — как раз из той самой земли, из проклятого змеиного края. Будто сам Всевышний начертал ему такую судьбу. С самого детства, с тех пор как был совсем крошечным, он тянулся к людям. Всё кружил возле человеческих жилищ, подглядывал, вынюхивал — будто искал кого-то, будто тянулся к теплу. Всё чаще уходил от родных скал, где оставалась его змеиная родина. И это стремление к людям — не угасало. Напротив, с каждым разом оно становилось всё сильнее, упорнее, будто роковой зов. Судьба его с каждым шагом становилась всё запутаннее. И никто — никто на этом свете — не знает, чем всё это в конце концов обернётся.
Вой бури не стихал. Пыльный ветер раз за разом засыпал змея серой пылью, будто закапывал, а потом сразу же срывал этот саван с его тела — завывая то резко, то протяжно, глухо... Но он, то сворачивающийся кольцами, то вытягивающийся вдоль склона, не замечал ничего вокруг себя, не чувствовал ни холода, ни ветра, ни пыли.
Всё его тело пылало огнём. То ли от тоски, то ли от любви, но разум не знал покоя. И тяжёлое тело тоже — мечется, извивается, словно в поисках спасения. О, если бы не та осенняя история — никто и ничто не смогло бы остановить его! Он бы снова, как прежде, сгорал от желания и мчался бы прямо в деревню!
В такие моменты Кызмончок чувствовала, что он приближается. Она выбегала ему навстречу — в своём красном платье, размахивая подолом, помахивая ему платком. А если не успевала — он сам проходил по той самой тропке, что проложил раннее, и прямо входил в её дом. Как человек. Они стояли долго, обнявшись. Кызмончок, не веря своему счастью, кружилась с ним в объятиях, прижимала к себе всем телом.
И тогда — как всегда — её родители смотрели на них в немом потрясении. Не зная: радоваться им или тревожиться? Но когда Жан, выскальзывая из объятий Кызмончок, подползал к ногам Асылбека и Сыргак, словно дитя, изголодавшееся по ласке, — сердце Сыргак таяло. Смущаясь, но не в силах сдержать себя, она протягивала ему руки и говорила с нежной, тёплой улыбкой: — Как ты, Жан? Всё хорошо?..
И только тогда, будто нехотя, Асылбек, как всегда, бросал устало, почти без эмоций:
— Пришёл?
Но даже в этих двух коротких слогах Жан чувствовал многое. Он понимал: пусть Асылбек и не показывал этого, в нём всё же было... что-то. Да, быть может, как у отца. Или просто — как у человека. Какое-то безмолвное тепло, затаённое сочувствие. Но в то же время, Асылбек не хотел, чтобы Жан возвращался. Не хотел видеть его каждую весну.
Он молча наблюдал, как Кызмончок и Жан, отделившись от всех, сидели вместе — тихо, тесно, как двое, давно привыкших друг к другу, и шептали друг другу слова о тоске, об ожидании.
Кызмончок в такие моменты обычно спрашивала:
— А как ты зиму пережил?
И Жан терялся. Как рассказать, что всю зиму он ничего не знал, не чувствовал, спал в своей норе, забыв мир. Для существа, которое и без того страдало от того, что не человек, — это было особенно тяжело. Он стыдился этой своей звериной сути. Разве Кызмончок не понимала этого? Понимала. Ещё как. Она всё читала в его глазах: и то, что он думает, и то, что прячет, о чём молчит. И тогда — будто сердце её вдруг наливалось теплом — она прижимала его к себе, как родного, ласково, по-доброму. Смотрела в глаза с любовью и нежностью. И чуть улыбалась, одними уголками губ.
«Может, она тогда просто пожалела меня?..» — подумал Жан. — «Может быть…»
Потому что дальше Кызмончок никогда больше ничего не спрашивала. Она начинала рассказывать о себе. О том, как скучала по нему всю зиму. Как он приходил к ней во сне — снова и снова. Говорила, что даже вышила его образ — своими руками, на платке. И доставала из-под груза вещей маленький, красивый сундук. Открывала его. И выкладывала перед Жаном белые лоскутки: на каждом — его изображение. Большие и маленькие. Один — с кольцами, другой — с расправленным телом. Где-то он изгибался, где-то смотрел прямо в глаза.
Жан смотрел на каждый рисунок, не отрываясь. Он удивлялся её волшебству. Он восхищался её белыми, мягкими, как лепестки, руками. Он ловил в них всё — тепло, живую силу, любовь... Но как бы сильно он ни был потрясён — в ту же самую секунду его обжигала боль. Глухая, едкая, как яд. «Эх, если бы у меня были такие руки… Я бы мог такие подарки для неё делать… Я бы…»
На этой мысли что-то рвануло в груди, и Жан тяжело, как бы протяжно застонал.
— Кшш-ш-ш!.. — вырвался у него длинный, жалобный вздох, полный тоски.
***
И вдруг, Жан увидел её. Ветер колыхал подол красного платья, развевал рукава — тонкая, лёгкая фигура девочки в стёганом камзоле мелькнула перед ним, как мираж. И в ту же секунду донёсся знакомый человеческий голос. Обрывистый, волнующий. Но звук не долетел. Ветер сорвал его, разорвал — и унёс куда-то прочь, в беспамятство. Исчез. Затих. Жан понял — Кызмончок чувствует, что он идёт. Она знает. Она зовёт его, спешит, даёт знак — может, что-то кричит, может, умоляет…
И он пошёл быстрее. Напрягся. Словно грудью отталкивался от ветра, вслушивался в воздух, ловил обрывки её дыхания — хотя бы тень её голоса. Но вскоре он сбавил ход… Остановился. Замер. Прислушался. Шум бури заглушал всё. Он не мог различить ни одного её слова. Только порывы, вздохи ветра, шорох пыли. Ещё недавно бурю он и не замечал. Но теперь она злила его. Вызывала ярость, обиду. Будто насмехалась, будто нарочно мешала ему добраться до неё!
Из последних сил, он дотащил своё тяжёлое тело до гребня холма — и, приподнявшись, оглядел низину, раскинувшуюся перед ним. Пологий склон у подножия холма превращался в ровную, широкую равнину. А дальше уже начиналась деревня: не очень большая — всего несколько дворов, из чьих печей поднимались лёгкие струйки дыма. Она виднелась как на ладони.
***
На краю деревни, чуть в стороне от других построек, ближе к подножью гор, стоит скромный домик — с крышей из камыша и окнами, сияющими в сумерках, как тонкая нить света, как ушко иглы. Этот дом особенно дорог Жану. Он милее ему, чем даже его собственное логово. Он знает в нём всё: не только обстановку, но и характер каждого обитателя. Он выучил их привычки, манеру двигаться, голос, ритм жизни. Этот дом был для него миром, к которому он принадлежал.
А по вечерам, когда начинало смеркаться, в том самом окошке — крошечном, низком — загоралась розоватая дрожащая полоска света… Если подойти ближе и заглянуть в окно, можно увидеть, как в центре комнаты тихо пылает огонёк. Его свет мягко колышется — и в этом свете тонкая, смуглая молодая женщина, туго повязав на лбу белоснежный платок, то раскатывает тесто, ловко и бойко, то моет чашки, посуду.
А хозяина дома — высокого, широкоплечего мужчину с открытым лицом — змей по-настоящему любил. Он не был шумным, как многие. Всегда — сдержанный, уравновешенный, сильный, без лишних слов. По вечерам он садился с комузом — перебирал струны, играл то задумчиво, то с размахом, то в тишине, с закатанными рукавами, долго выводил мелодии. И тогда его жена, занятая чем-то — вдруг замирала, поднимала голову и смотрела на мужа с восхищением, с добротой, с любовью. Иногда — с почти детским восторгом.
А змей... Сначала он просто подражал Кызмончок. А потом — начал слушать по-настоящему. Ложился у ног Асылбека перед очагом, вытягивал тело и приподнимал голову — чтобы слышать звуки ближе, глубже, яснее. Он слушал всем своим существом. Для Жана это было наслаждение. Это были минуты, которые казались ему волшебством, праздником, наградой. А особенно — Кызмончок! С самых малых лет она любила комуз. Сидела у отца на колене — тише травинки — и не отрывая взгляда от его пальцев, вслушивалась в то чудо, что рождалось из дерева и струн. Словно открывался перед ней целый мир.
Тогда-то и стали люди в деревне перешёптываться: Кызмончок — совсем не такая, как остальные дети.
— Нет, ну что ни говори — она не просто ребёнок, — шептали удивлённо, качая головами.
А мать, Сырга, в такие минуты тревожно всплескивала руками —словно птица, прикрывающая крыльями птенца:
— Ой, Господи, да что ж это?! За что ж все набросились на мою девочку?! —
И тихо молилась:
— Лишь бы Всевышний отвёл от неё дурной глаз и лихое слово! Пусть убережёт моё дитя!
Она мечтала, чтобы Кызмончок скорее выросла — выросла, обрела свою силу и ушла от людских пересудов. Но даже повзрослев, Кызмончок не смогла избавиться от людской молвы. Наоборот — чем старше становилась, тем больше было перешёптываний, и всё труднее было дышать под этим гнётом. А больше всего людей волновало одно — Кызмончок каждый день уходила одна в горы. Это казалось странным, пугающим.
Сначала поговаривали:
— Да в неё, кажется, сам дьявол поселился! Среди бела дня уходит за холмы — и разговаривает сама с собой!
— Нет, это духи её уводят, у неё видения!
Позже сплетни стали совсем дикими — но именно они начали находить особенно охочих слушателей:
— Она, говорят, язык змей знает!.. Всё дальше от людей уходит. И сама уже становится змеёй!
— Батюшки, неужели правда?.. Кызмончок беременна!
— От змеи забеременела, представляешь?!
— Когда срок подойдёт — превратится в змеиную ведьму! В настоящую ажыдаарку!
Так, шёпотом, тревожно и боязливо, люди стали говорить друг другу эти небылицы — и верили. И, конечно же, нашлись и такие, кто, подливая яд, начали шептать всё это Асылбеку. Сначала робко, намёками. Потом всё громче, всё увереннее. В деревне начался час сплетников — и злоба, как ядовитый дым, уже тянулась к сердцу отца…
***
Пока вечер не вступил в свои права, пока не сгустились сумерки и мир не начал скрываться в тенях, змей лежал и думал. Он ждал — когда начнётся настоящее. Ждал, пока не наступит тот самый час, когда человеческий глаз уже не различает очертаний, а змеиный разум остаётся ясным.
Он глубоко вдохнул, всё тело его дрогнуло от этого затяжного, как в последний раз, вдоха. И чтобы отвлечь себя, и чтобы подготовиться, и чтобы ещё раз пройти весь путь — он стал перебирать в памяти свою жизнь. Всю — от самого начала. Как будто протягивал перед собой нить за нитью, воспоминание за воспоминанием, переплетая их в узор, в котором, быть может, и найдётся ответ на то, что происходит с ним сейчас.
***
Да, именно так. Этот огромный белый змей — когда-то был всего лишь тоненьким, гибким детёнышем. А Кызмончок тогда ещё даже не ходила — была грудным младенцем. Их дружба началась в те самые, почти неосознанные дни. С тех пор она крепла. С каждым годом — всё теснее, всё глубже, всё нежнее, пока, наконец, не стала чем-то таким… что и словами не выразить. Стала чувством — чистым, как родник, грустным, как песня, любовью, что вошла в их сердца и навсегда осталась там —невыразимым, светлым, невозможным томлением.
О, сколько прекрасных дней пережили они вместе! Если бы не проклятая доля, если бы не жестокий, заранее написанный сценарий этой жизни — если бы не законы мира, по которым один из них должен быть человеком, а другой — зверем...
Может, они бы просто любили. Просто ушли бы вдвоём. Бродили бы по свету, словно песня без конца, словно ветер, что не знает границ. Но… нет. Так нельзя. Раз уж родился на этом свете — будь добр, подчиняйся его законам. Человек должен оставаться человеком. А зверь — зверем. И разве они думали об этом тогда, в детстве? Нет. Конечно — нет.
А началось всё вот как…
Кызмончок тогда была ещё совсем маленькой. Она никак не могла выговорить слово «жылан» — так называли змею на её родном языке.
— Жа… Жан… — упрямо повторяла она, протягивая к нему маленькие ладошки.
Белый змей будто понял, что девочка зовёт именно его. С тех пор в этом доме его стали называть Джаном.
***
В густой по пояс траве ползал молодой змей. Он был весь — из движения, из шума, из радости. Шустрый, озорной — ну как не удивиться его живости и задору! И, что особенно странно — он совсем не походил на других змей. С самых первых дней, едва подняв голову от земли и впервые взглянув на свет, он почему-то тянулся к людям. Всегда — туда, где их запах, их следы, их голоса. Сначала мать-змея пугалась, следила за ним, ползла за ним по пятам, осторожно, тревожно. Но потом — смирилась. Поняла, что удержать его не сможет.
Юный змей был влюблён в красоту. Он мог посреди самого безумного бега вдруг остановиться, поднять голову — и смотреть, как струится вода в ручье, как журчит её голос. Он с интересом пробирался между пёстрых цветов, заглядывал в сады, высматривал людей, следил за тем, как они живут — как ходят на двух ногах, как водят за собой скот, как смеются, как работают… Почему он так любил их — он и сам не знал. Иногда — ему страшно хотелось самому стать человеком. Жить среди них. Говорить. Быть рядом.
Но настоящий праздник для молодого змея начался в тот день, когда на летнем пастбище впервые поставили эту юрту. С той поры он приходил сюда каждый день — с первыми лучами солнца, на перегонки с рассветом. Полз к одному большому, пёстрому камню, что стоял чуть поодаль — и забирался на самый верх. Он лежал и подолгу наблюдал за людьми — за каждым их движением, за каждым жестом.
Многое он не понимал. Многое ускользало от его змеиных понятий. Внутри него всё чаще нарастал вопрос. Он сидел не только в голове — а во всём теле, в каждой чешуйке: "Почему?" Почему они такие? Почему он не такой? Иногда от этих размышлений он сам не замечал, как погружался в дремоту, свернувшись клубком прямо на тёплом камне, под лёгким ветром, в звоне насекомых и далёких голосов.
Но было и ещё одно, чему не мог он найти объяснения — почему, едва завидев его, все пугались и разбегались прочь? «Почему?!» — всё чаще спрашивал себя молодой змей, сжавшись в кольцо. «Что я им сделал плохого?.. Разве я кому-то причинил вред?..» Нет. Наоборот! Он ведь мечтал бегать вместе с козлятами и жеребятами — весело прыгать по лужайке, скакать наперегонки через холмы и овраги. Он хотел лететь с ними — туда, где не видно конца небу, где ветер свободен, где можно просто быть вместе.
Иногда, заворожённо глядя на птиц, он сам начинал мечтать о полёте. Бил хвостом о землю, вздрагивал всем телом — словно готовился к взлёту. Но его никто не понимал. Стоило детям и животным подойти к тому пёстрому камню, где он обычно лежал —они вдруг замирали, а потом, с испуганным криком разбегались прочь.
И с людьми он сталкивался. Пару раз — даже совсем близко. Однажды, заигравшись, он сам не заметил, как подполз прямо к юрте. Полог был приподнят, түндүк открыт. Изнутри доносился звон посуды, голоса — женский смех, оживлённая болтовня. И среди всего этого — детский голос. Смеющийся. Живой.
Всё это казалось ему до боли знакомым. Будто он уже когда-то это слышал. Когда-то — давно, в другой жизни. Он застыл. Маленький змей лежал неподвижно, весь обратившись в слух. Казалось, вот-вот — и он войдёт в дом. Сколько раз уже он подбирался к этому порогу — почти заходил… но каждый раз останавливался. И вдруг — дверь резко отворилась. Кто-то вышел из юрты. Внезапно. Быстро. Оба — и человек, и змей — замерли. Оцепенели. Стояли молча. Долго не могли отвести глаз друг от друга, как будто и дышать забыли.
Асылбек за свою жизнь видел много змей. Но такой — ещё ни разу. Это был белый змей. Совсем маленький — тонкий, как прут. Всего в две-три ладони длиной. Но в нём было что-то… Если бы Асылбек пригляделся, если бы позволил себе взглянуть внимательнее, он бы понял: этот змей — безобиден. Никакой угрозы. Только… что-то другое, непонятное. Но он не успел. Растерялся. Зашевелилось что-то внутри —тревожное, смутное. Особенно когда он увидел, что змей лежит прямо у самого порога, как будто ждал. Как будто… хотел вползти. И тогда в нём всё сжалось. Он испытал странное чувство — непонятное, двойственное, где-то между страхом и влечением. Он вспомнил свой старый сон — тот, что тревожил его ночами и не давал покоя: то ли предвестие беды, то ли знак чего-то, что не укладывалось ни в разум, ни в сердце. И вдруг ему показалось: вот он — этот самый знак. Сбывшийся. Настоящий.
Маленький змей в первую секунду замер. Оцепенел. Смотрел на человека, не отрывая глаз. В каждом движении человека он пытался уловить хоть что-то знакомое, хоть намёк на ответ. Вглядывался — с надеждой. Будто пытался что-то вспомнить. Будто ждал. Это была их первая встреча. Первая — лицом к лицу.
Он всё ещё лежал, не двигаясь, когда человек вдруг потянулся назад — к ручке, к блестящему краю железа. Через мгновение в воздухе сверкнуло лезвие. С глухим свистом, оно летело прямо в змея! Он едва успел увернуться. Шмыгнул в сторону. Всё произошло за долю секунды. Сильный удар — и металлический наконечник лопаты воткнулся в землю, в том самом месте, где мгновение назад был он. «Чпак!» — сухой, хлёсткий звук. Словно кто-то раздавил мечту.
Если бы не его ловкость — ему бы снесло голову. Он метнулся прочь, как ужаленный. Без оглядки. Мчался в сторону, откуда пришёл, с гулом в голове и тупой, ядовитой обидой в сердце: «Что я ему сделал?.. Почему?..»
Он не находил ответа. Только глухое, детское разочарование кипело внутри, словно тихий, неумелый протест: «Вот если бы я был большим змеем!..»
Он хотел затаить обиду. Он хотел по-змеиному коварно отомстить. Но в глубине души он знал — даже если бы стал огромным, он всё равно не смог бы причинить вред. Всё равно тянулся бы к людям. Всё равно не мог бы различить, где зверь, где человек. Что-то в нём — сильнее природы — всё равно потянуло бы его обратно.
Он даже не заметил, как добрался до скал, до своего тайного укрытия. Когда оглянулся — не знал, сколько прошло времени. Не чувствовал, сколько прошёл. Наверное, это была обида, что гнала его вперёд, что стирала из памяти расстояние.
Солнце уже пряталось за горы. Половина долины ещё была залита светом, а другая погружалась в тень. Скоро наступит вечер. Потом — ночь. Потом — тишина. Всё, что живо, уснёт. Мир затихнет, как бы растворится. Но змеёныш этого не хотел. Он тосковал по свету. По движению. По звукам, голосам, шагам. По жизни, которая была недоступна ему. И всё же — он устал. От бесконечного ползания. От попыток понять. От разочарований.
***
Асылбек сидит, перебирая струны комузa. Мелодия мягкая, неяркая — переливается в воздухе, как вечерний свет. Кызмончок, как обычно, подползает ближе. Её крошечные ручки тянутся к инструменту — она тоже хочет играть. Что-то лопочет на своём языке, а Асылбек только улыбается и продолжает играть — теперь уже не только для себя, но и для неё. Он закрывает глаза. И вот уже под пальцами рождается что-то особенное —струны звучат будто дыхание ветра, тончайшие переливы, будто птичьи вздохи.
Сырга, только что закончившая возиться с посудой, поправляет платок и смотрит на мужа — нежно, ласково, влюблённо. Садится рядом, украдкой — как девочка. И, не в силах сдержать себя, обвивает его шею мягкими, тёплыми руками, дарит поцелуй в губы — полный благодарности и счастья.
Пальцы Асылбека на струнах замедляются. Звук стихает.
— Дорогой мой, — шепчет она. — Ты лучший на этой земле… Как бы я жила без тебя? Ты мой свет...
Её голос — полушёпот, но в нём — вся её жизнь. Она не играет — она просто любит. Асылбек немного растерян от этого наваждения — но, как обычно, не выказывает лишнего. Прислоняет комуз к стенке и, словно возвращая себя в реальность, проговаривает:
— А Кызмончок еще не спит…
Сырга ещё крепче обвивает его. Присаживается к нему на колени, прижимается к груди. Тихо, без слов. А Кызмончок, будто понимая, что её родители целиком поглощены друг другом, начинает притворно капризничать, будто ревнует — к маме или к папе — непонятно.
Асылбек смотрит на обеих с нежностью. Обнимает их — крепко. Привлекает к себе. Прижимает. Вдыхает их запах — и кажется, ничего в жизни больше не нужно. Он пьян от счастья.
— Уложи дочку, жаным — говорит он жене. — А я схожу, взгляну на скот.
Сырга стелет постель и заворачивает Кызмончок. У малышки глаза — чёрные, как ночь — сияют по-особенному. Длинные ресницы мерцают, словно солнечные нити, а губки — крохотными спиральками ищут грудь. И вот Сырга прижимает к её рту набухшую, дрожащую от молока белую грудь, и всё её тело, налитое теплом, замирает в блаженном покое материнства. Она закрывает глаза — не от усталости, а от того, что это чувство переполняет её: чистое, полное, без остатка.
Когда малышка засыпает, Сырга надевает ночную рубашку, распускает свои длинные чёрные волосы и, не в силах усидеть, выходит во двор навстречу любимому — словно сердце само толкает её вперёд.
Она — как ночной ангел: белая рубашка чуть касается земли, тело — пылает жаром, вся она — огонь, свет, нежность. Асылбек, не удержавшись, поднимает её, как ребёнка, кружит, кружит на руках — и вместе с ними смеётся горный ветер, шевелит её подол, треплет волосы, а их смех наполняет ночь звоном счастья.
Кажется, даже луна и звёзды не выдерживают — и тоже начинают вращаться с ними, как будто всё небо улыбается им. Они падают на траву. И среди этой тишины Сырга вдруг смеётся, игриво говорит:
— Асыке?
— Оу?
— Посмотри… За нами луна подглядывает.
Асылбек улыбается краешком губ и притягивает Сыргу ближе:
— Какая она светлая… красивая… Если у нас снова будет дочка — давай назовём её Толгонай, да?
И в этот момент — они уже не здесь. Они — в мечте.
***
В ту ночь они пришли к нему — в его сон. Маленькому змею снились они: люди. Те самые. Те, кто пугали его и одновременно притягивали. Он помнил, как человек хотел его убить. Но во сне этот человек ему… нравился.
Мужчина, женщина с белым платком и вышитой жилеткой поверх яркого платья, и их ребёнок — все трое шли прямо к нему. Смех. Белые зубы. Свет. Женщина, смеясь, держала девочку на руках. И все они смотрели на змея — не со страхом. С добротой. Словно он — один из них.
Змей испугался. Попытался отползти, отпрянуть, заметался, замотал головой — но не мог сдвинуться с места. Тело не слушалось. А тем временем мужчина наклонился — взял его на руки, как ребёнка. Женщина мягко провела ладонью по его телу от головы до самого хвоста. Ласково. С нежностью. Даже девочка — крошечная, с пухлыми ручками — тянулась к нему, улыбалась, лепетала, как будто говорила с ним.
И вот уже все четверо — змей и люди — шли куда-то вместе, через зелёную траву, через простор и свет. Шли, не оборачиваясь. Куда — он не знал. Но это было… как мечта, в которую хочется провалиться навсегда.
***
Ранним утром, едва рассвело, маленький змей снова оказался у юрты. Может, из-за сна, что приснился ночью, может, потому что обида уже рассеялась — он снова пришел к людям.
По дороге, продираясь сквозь траву, он шуршал по холодной росе, и, добравшись до знакомого пёстрого камня, уставился в сторону дома. Хозяйка юрты вышла наружу. Постелила у двери домотканый коврик-таар, а потом вынесла из дома колыбель. Присела, накормила младенца, развязала пеленки, освободила ручки.