Спасительница преданного лорда-дракона

Юнедика Вентфогель

Спасительница преданного лорда-дракона

Глава 1. Ничто не предвещало

Закончить книгу — это всегда маленькая смерть.

Карина откинулась в кресле, глядя на мигающий курсор в конце последней страницы. Половина десятого вечера, за окном ливень барабанил по плафону уличного фонаря, а на экране сияла надпись: «Конец».

Год. Ровно триста шестьдесят пять дней. Две тысячи четыреста страниц черновиков, выброшенных в корзину, три сломанных ноутбука (один она залила чаем от бессилия) и одна депрессия, которая оказалась живучее главного антагониста.

Она потянулась к телефону, чувствуя странную пустоту в груди. Обычно в этот момент хочется плакать или кричать «аллилуйя». Сейчас хотелось только одного — чтобы кто-то подтвердил: это правда, это существует, это не галлюцинация.

Редактор ответил после третьего гудка. Голос у него был сонный, но с нотками привычной готовности к катастрофе.

— Карина, если ты сейчас скажешь, что у тебя опять перекрыт творческий канал и ты хочешь убить героя в шестой главе, я, клянусь, найду твой адрес и застрелюсь прямо на пороге твоей квартиры!

Карина прикрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Голос прозвучал глухо, но с той интонацией, которой она не позволяла себе целый год — интонацией победителя:

— Сдавай патроны. Я закончила.

На том конце провода повисла тишина. Такая долгая, что Карина даже посмотрела на экран — не сбросил ли. Но связь была активна.

— Ты… — голос редактора сел. — Ты издеваешься? Ту самую? С проклятым третьим актом? Где Элиан должен был воскреснуть, но ты мучилась с мотивацией целых четыре месяца?

— Ту самую. — Карина улыбнулась, ощущая, как губы сводит от усталости. — Он воскрес. Достойно. Я даже сама всплакнула над последней сценой. Или это был нервный тик… Не знаю.

Редактор шумно выдохнул, и она услышала, как он зашуршал одеялом — видимо, сел на кровати. Когда он заговорил снова, в его голосе появилось то самое профессиональное восхищение, которое Карина всегда ловила с особым тщеславием. Он не просто хвалил, он — разбирал на атомы.

— Карина, послушай. Я работаю с тобой восемь лет. Восемь! И каждый раз думаю: ну, это пик. Выше не бывает. Но то, что ты сделала с мифологией этого мира… — он запнулся, подбирая слова. — Ты же там переписала законы физики. У тебя магия не просто течет по венам героев, она у тебя структурирована как архитектура. Помнишь, ты мне скидывала наброски того языка жестов для народа К’ярр? Я сначала подумал, что это бред сумасшедшего. Но сейчас, в контексте всей книги… Это же не просто «любовное фэнтези». Это антропология! Ты создала культуру, у которой есть своя кухня, свои проклятия и свой способ любить. Я вчера перечитывал вторую главу, ту, где героиня впервые видит Подвесные Сады Астарии, и у меня мурашки пошли. У меня, циничного червя, который за карьеру прочитал три тысячи рукописей! Там свет падает так, будто я сам там стою. Господи, Карина… Ты как это делаешь?!

Карина слушала, рассеянно наматывая на палец провод зарядки. Слова редактора лились бальзамом, залечивая микротрещины в ее измученной психике. Он был прав — мир получился плотным, дышащим. Таким, в который хотелось сбежать от реальности, где год не писалась ни строчка, где постоянные дедлайны давили на горло, а муза вела себя как капризная стерва, уезжая в неизвестном направлении без предупреждения.

— Спасибо, — сказала она просто. — Скину файл на почту через пару часов. Спи.

— Не усну теперь. Буду сидеть и ждать. И, Карина… с тебя бутылка.

Она положила трубку и уставилась в потолок. Пустота в груди начала медленно заменяться чем-то теплым. Она заслужила это. Заслужила этот момент абсолютной, бездумной радости.

«Винишко. Хочу», - подумала она.

Не какое-то там коллекционное, выдержанное, под которое нужно подбирать бокал и сыр. А простое, терпкое, красное, в стеклянной бутылке с незамысловатой этикеткой. То самое, которое пьют, откинувшись на диване, включив дурацкий сериал и ни о чем не думая.

Карина накинула джинсы, сверху — свитер, в котором ходила дома, не глядя засунула ноги в кеды. Дождь за окном немного стих, превратившись в мелкую противную морось. Машина — старый, но верный внедорожник — стояла под козырьком двора. Она любила его за чувство безопасности: высоко, мощно, не страшны ни ямы, ни дураки на дороге.

До закрытия магазина оставалось полчаса.

Стеклянные двери противно пискнули, когда она вошла. Внутри пахло кофе и дезинфекцией. Парень за кассой лениво листал ленту соцсетей, не обращая на нее внимания. Карина прошла прямо к стеллажу с вином. Взяла ту самую, к которой тянулась рука, — «Каберне Совиньон», цена средняя, вкус предсказуемый. Еще прихватила шоколадку. Гулять так гулять!

Расплатилась, коротко кивнув кассиру, и вышла в ночной город. Морось холодила лицо, и это было приятно. Она поставила пакет на пассажирское сиденье, пристегнула его ремнем безопасности — смешно, но бутылку было жалко. Затем завела мотор.

Дорога домой была почти пустой. Фонари расплывались в мокром асфальте оранжевыми мазками. Дворники методично счищали воду со стекла, создавая гипнотический ритм. Карина включила музыку — тихо, просто чтобы фоном. В голове медленно, как старые фотографии, прокручивались сцены из законченной книги. Она вспомнила момент, когда герой впервые поцеловал героиню на фоне заката над Морем Осколков. Этот закат она переписывала семнадцать раз, пока не добилась того самого оттенка — «цвета разбитого рубина».

Она улыбнулась своим мыслям.

Впереди горел зеленый свет. Она ехала на него, чуть сбавив скорость из-за скользкой дороги. Улица была широкой, разделенной сплошной линией. Карина бросила взгляд на пакет с вином, предвкушая, как откроет бутылку, нальет полный бокал и просто выдохнет.

Она не заметила, как откуда-то сбоку — с парковки торгового центра или из переулка — вылетели два слепящих белых глаза.

Визг шин разорвал тишину. Легковой седан, темно-серый, почти сливающийся с мокрым асфальтом, несся прямо на неё. Он двигался по встречной полосе, виляя, как раненое животное. Карина не успела испугаться. Время сжалось, превратившись в тягучую резину.

Она увидела лицо водителя — расплывчатое пятно за стеклом, освещенное тусклым светом приборов. Увидела, как капли дождя на капоте той машины разлетаются веером. Увидела, что расстояние между ними сокращается со скоростью, не оставляющей шанса на торможение.

Руль в её руках стал продолжением её воли. Мысль была одна, короткая, как удар ножа: «Нельзя в лобовую».

Она крутанула руль влево, туда, где за разделительным газоном темнела пустая встречная полоса, которую она только что освободила. Внедорожник послушно, но с каким-то утробным рыком, сорвался с траектории. Её бросило в сторону, и она инстинктивно вцепилась в руль, чувствуя, как машину начинает заносить. Пакет с вином и шоколадкой слетел с пассажирского сиденья и глухо ударился о бардачок.

Визг тормозов, скрежет металла, вой мотора — все смешалось в один сплошной шум. Белые фары пронеслись в сантиметрах от её двери, ослепив на мгновение. А потом мир перестал быть линейным.

Внедорожник, подчиняясь резкому движению руля и мокрому покрытию, пошел юзом. Карина крутила руль в обратную сторону, пытаясь выровнять машину, но гравитация играла по своим правилам. Асфальт уходил из-под колес, и перед глазами мелькали мокрые столбы освещения, летящие куда-то вбок, черное небо, серая полоса дороги и снова — слепящий свет фонаря, к которому её заносило всё быстрее и быстрее.

Глава 2. Тьма

Сознание возвращалось не сразу.

Сначала была пустота — вязкая, абсолютная, без мыслей, без образов. А потом пришла боль.

Карина открыла глаза, но разницы не почувствовала.

Вокруг была тьма.

Эта тьма была плотной, осязаемой, давящей на зрачки. Казалось, кто-то завязал ей глаза черной тканью, только ткани не было.

Голова.

«Господи, что с головой?»

Боль пульсировала в висках тяжелыми, размеренными ударами, отдавая в затылок и куда-то глубже, в шейные позвонки. Каждый удар сердца отзывался новым всплеском тошноты. Она попыталась сглотнуть, но язык прилип к нёбу, во рту было сухо, как в пустыне. Губы потрескались, и она ощутила солоноватый привкус — то ли кровь, то ли что-то еще.

Скулу саднило. Карина осторожно дотронулась до левой щеки и поморщилась: кожа была горячей, натянутой, под пальцами чувствовалась припухлость. Царапина или ушиб. Она не помнила, откуда это.

А потом до нее дошло другое.

Сыро. Очень сыро.

Она лежала на чем-то твердом, холодном и мокром. Ладони, которые она машинально прижала к полу, чтобы приподняться, ощутили шершавую, скользкую поверхность.

Это был камень, покрытый тонким слоем влаги.

Карина медленно, с трудом перекатилась на бок, пытаясь встать на четвереньки. Голова тут же закружилась с такой силой, что перед глазами вспыхнули белые круги. Ее затошнило, она замерла, дыша ртом, пережидая приступ. Пол под ней покачнулся.

Подол платья был мокрым.

Она опустила руку, нащупывая край ткани, и пальцы сжали плотную, пропитанную водой материю. Платье. Почему на ней платье? Она отчетливо помнила джинсы, свитер, кеды. Карина провела ладонью по бедру — ткань была длинной, почти до пят, с каким-то рельефным узором, который она не узнавала. Это было не ее платье.

Сердце забилось быстрее, разгоняя боль в голове до нового уровня.

«Где я? Что случилось?»

Последнее, что она помнила, — руль, вырывающийся из рук, мокрый асфальт, летящий навстречу седан и визг шин, переходящий в сплошной гул.

Авария.

Она попала в аварию. Но тогда почему она здесь? В больнице пахнет лекарствами и хлоркой, а здесь пахло иначе.

Карина принюхалась, и желудок сжался от неприятного узнавания.

Запах был спертый, тяжелый. Пахло сыростью, гнилью, старым деревом и еще чем-то кислым, что вызывало стойкую ассоциацию с чем-то давно забытым, нежилым. Погреб. Подвал. Место, где не бывает солнца, где вода сочится сквозь стены, и никто не проветривает эти стены годами.

Она попыталась сесть.

Это оказалось сложнее, чем она предполагала. Тело слушалось плохо, мышцы казались ватными, каждый рывок требовал нечеловеческих усилий. Карина оперлась рукой на сырой камень пола, и вдруг пальцы погрузились во что-то липкое и склизкое.

Она отдёрнула руку, как от удара током. Пальцы были перепачканы чем-то, имеющим плотную, студенистую консистенцию. Это было холодным и противным, оставляющим на коже пленку. Карина замерла, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Она не знала, что это. Не хотела знать. Какая-то лужа на полу, но не водянистая, а густая, неприятная.

Она сидела не двигаясь, боясь сделать лишнее движение, боясь снова коснуться этой дряни. Тьма вокруг казалась живой.

А потом что-то коснулось ее руки.

Карина вскрикнула. Хотя это скорее был сиплый выдох – горло перехватило спазмом. Прикосновение было быстрое, суетливое: что-то маленькое пробежало по тыльной стороне ее ладони, задев кожу острыми коготками. Она почувствовала, как по руке скользнуло что-то гладкое — хвост. А затем — шорох. Быстрый, сухой, удаляющийся.

Мышь. Или крыса. Какое-то мелкое животное, обитающее в темноте, которое приняло ее неподвижное тело за часть этого подземелья.

Тварь побежала дальше, и Карина услышала, как шорох затих где-то в углу, растворившись в тишине. Тишина снова стала полной. Ни капель, ни ветра, ни звуков города. Только ее собственное прерывистое дыхание и гулкая пустота.

Собрав остатки сил, Карина облокотилась спиной на стену. Камень был ледяным, влага тут же пропитала ткань платья на спине, но это ощущение отрезвило, дало точку опоры. Она сидела, прислонившись к стене, раскинув ноги по скользкому полу, и пыталась справиться с головокружением.

Глаза привыкли к темноте, но это не помогло. Тьма здесь была абсолютной, не оставляющей даже шанса на тени. Карина различала только какое-то смутное светлое пятно, размытое, словно сквозь толщу воды. Оно находилось высоко, очень высоко, на границе видимости. Может быть, под потолком. Может быть, это щель, через которую пробивается уличный свет. Может быть, окно подвала.

Карина снова дотронулась до своего лица, провела пальцами по скуле — саднило. Потом опустила руку и поморщилась, снова нащупав край подола. Чужое платье. Сырой камень. Запах гниения. И абсолютная, давящая тишина, в которой не было места привычному миру.

Она должна была быть дома. С вином и шоколадкой!

Она не должна была быть здесь!

— Эй, — позвала она. Голос прозвучал хрипло, чуждо, и эхо, родившись где-то в пустоте, лениво перекатилось по стенам, возвращаясь к ней чужим, искаженным шепотом. — Есть кто?

Тишину разорвал скрежет.

Звук шел откуда-то слева. Кто-то возился с дверью. Она слышала, как ржавые петли нехотя поддаются, как что-то тяжелое отодвигается в сторону. Задвижка. Мощная, металлическая, от которой закладывало уши, когда её сдвигали с места.

Карина попыталась повернуть голову в ту сторону, и мир накренился. Она вцепилась пальцами в каменный пол, удерживая равновесие.

Дверь — если это вообще была дверь — приоткрылась.

Свет, просочившийся в проем, был тусклым, дрожащим, словно от масляной лампы или старого факела.

А потом она услышала голос.

Он был грубым, низким, скрипучим, как та самая дверная петля. Голос, который мог принадлежать только человеку, привыкшему отдавать приказы в темноте и не привыкшему получать ответы.

— Ну что? — голос прокатился по подвалу, ударился о стены и вернулся глухим эхом. — Ваша светлость…

В этом обращении было столько яда, что Карина физически ощутила, как он обволакивает её, липкий и мерзкий. Насмешка. Презрение. И что-то еще, от чего по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с сыростью камня.

— Крысы достаточно хорошо вас развлекают?

Карина открыла рот, пытаясь выдавить из себя хоть слово. Губы дрожали, язык не слушался, горло сжималось спазмом. Она хотела сказать: «Кто вы?», «Где я?», «Вы ошиблись, я не та, за кого меня принимаете». Но из груди вырвался лишь хриплый, нечленораздельный звук.

Голос за дверью не обратил на него внимания. Или сделал вид.

— Не переживайте, — продолжал голос, и теперь Карина слышала в нём ухмылку, которая растягивает губы на лице, которого она не видела. — Завтра наконец вас выведут на белый свет, и вы всем покажете свою мерзкую натуру перед своей смертью.

Смерть.

Слово упало в темноту тяжелым камнем, разбивая остатки спокойствия. Карина почувствовала, как холодная волна поднимается от желудка к горлу, смешиваясь с тошнотой и головокружением. Ей показалось, что стены начали сдвигаться.

А потом что-то с глухим стуком ударилось о каменный пол.

Древесина.

Звук был именно таким — сухой, деревянный, что-то упало на камень совсем рядом с дверью.

— Нате вот, — бросил голос, и теперь в нём не было даже той насмешки. Одна голая, равнодушная брезгливость. — Пожрите, что ли, перед концом.

Дверь начала закрываться.

Светлая полоса поползла вверх, сужаясь, превращаясь в тонкий серп, а затем и вовсе исчезла, поглощенная тьмой. Карина успела увидеть только силуэт — широкий, сутулый — и всё. Скрежет повторился. Задвижка встала на место с противным скрежетом. Петли поскрипели и успокоились. А затем снова наступила тишина.

— Эй! — Карина наконец выдавила из себя слово. Оно вышло сиплым, чужим, разбившимся о каменные стены. — Эй! Вы ошиблись! Послушайте!

Ни звука в ответ. Только её собственное дыхание и мерный стук крови в висках.

Она попыталась подняться, но ноги не слушались. Голова закружилась с новой силой, и Карина упала обратно на четвереньки, больно ударившись коленями о камень. Тьма плыла, наливалась чернотой, а в ушах всё еще звучало: «перед своей смертью».

Смерть. Завтра. Выведут на белый свет.

— Нет, — прошептала она пересохшими губами. — Нет, вы меня с кем-то путаете. Я не…

Но договорить не получилось. Горло сжалось, и Карина замолчала, понимая бессмысленность этих слов. Кто бы ни стоял за той дверью, он не слушал.

Она вспомнила про упавшую деревяшку.

Медленно, стараясь не делать резких движений, протянула руку в ту сторону, откуда пришел звук. Пальцы шарили по холодному мокрому камню, натыкаясь на мелкие камешки, на какую-то труху, на что-то склизкое, от чего она поспешно отдёргивала руку. Наконец они наткнулись на дерево.

Это была грубая миска. Карина подтянула её к себе, ощупала. Внутри что-то было. Теплое, влажное, с резким, удушающим запахом.

Она поднесла миску к лицу, втянула носом воздух, и её едва не вывернуло на месте.

Это была похлебка. Какая-то жижа из разваренных корнеплодов, от которой несло затхлостью, горечью и еще чем-то неуловимо противным. Жир пленкой затянул поверхность, и запах этот был настолько чуждым, настолько не имеющим ничего общего с той жизнью, которую она знала, что Карина на мгновение ощутила себя в каком-то страшном, нелепом сне.

Она попыталась проглотить.

Осторожно поднесла миску к губам, сделала маленький глоток. Теплая жижа скользнула в рот, и Карину тут же свело судорогой. Вкус был отвратительным — соленая горечь, привкус сырой земли, что-то жирным слоем осело на языке. Желудок сжался, отказываясь принимать пищу. Карина поспешно отставила миску, и та с глухим стуком перевернулась, расплескивая содержимое на камень.

Голова закружилась так, что стены, которых она не видела, пошли ходуном. Скула пульсировала болью в такт сердцу.

Её несколько раз вырвало кислой жидкостью, которая обожгла горло и оставила во рту привкус желчи.

Она повалилась на бок, обессиленная, чувствуя, как мокрый пол холодит щеку. Дыхание вырывалось прерывисто, с хрипом. Пальцы судорожно сжали подол мокрого платья, ища хоть какую-то опору в этом мире, который перестал подчиняться законам реальности.

Рядом с лицом она ощутила что-то сухое, колючее.

Солома.

Карина протянула руку, нащупала шершавые, ломкие стебли. Она подтянулась, пододвинула солому поближе, пытаясь устроиться поудобнее. Голова гудела, пульсировала, каждое движение давалось с трудом.

Она легла на бок, поджав колени к груди, подложив руку под голову. Солома кололась, пахла прелью и мышами, но это было лучше, чем лежать лицом в мокрый камень. Холод пробирался сквозь ткань платья, сквозь кожу, добирался до костей. Карину трясло, но она уже не понимала, от холода это или от ужаса.

Смерть. Завтра.

«Мерзкая натура…»

Слова крутились в голове, перемешиваясь с обрывками воспоминаний: редактор, вино, фары на встречной, руль, выворачивающийся из рук.

Она должна была разбиться на той дороге, в своей машине, в своих джинсах и свитере. А не лежать здесь, в чужом платье, в подвале, где пахнет гнилью, и кто-то называет её «ваша светлость».

Она хотела думать, разобраться, найти объяснение. Но голова отказывалась работать, мысли путались, распадались на куски, тонули в пульсирующей боли. Веки тяжелели. Темнота вокруг становилась не просто отсутствием света — она становилась тягучей, мягкой, убаюкивающей.

Глаза закрылись сами собой. Она чувствовала, как проваливается куда-то — не в сон, а в глубокий, черный колодец, где нет боли, нет страха, нет вопросов. Солома колола щеку, подол платья противно лип к ногам, но она уже не могла с этим бороться.

Последнее, что она осознала перед тем, как сознание окончательно отключилось — это ровное, спокойное течение собственного дыхания.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох…

Глава 3. Утро перед казнью

Карина проснулась резко.

Не постепенно, не выныривая из глубины сна, а словно её кто-то дернул за ниточку, привязанную к позвоночнику. Веки распахнулись сами собой, и все та же самая тьма уставилась на неё в ответ. Голова теперь болела не так оглушающе. Кружилась.

Она попыталась встать.

Ноги не слушались. Карина уперлась ладонями в пол, подтянула колени, попробовала приподняться — и тут же повалилась обратно, едва успев подставить локоть, чтобы не разбить лицо. Слабость была такой, будто из неё выкачали все силы, оставив только пустую, хрупкую оболочку. Максимум, на что оказалось способно её тело — сесть, прислонившись спиной к холодной стене, и вытянуть ноги на соломе.

Она сидела, дыша медленно и осторожно, боясь спровоцировать новый приступ тошноты.

Взгляд снова устремился к светлому пятну. Оно никуда не делось — всё такое же размытое, далёкое, недосягаемое. Окно. Или щель под потолком. Карина смотрела на него, пытаясь понять время суток. Свет не изменился — ни ярче, ни тусклее. Значит, либо прошло не так много времени, либо там, наверху, всегда одинаково серый день.

Она не знала, сколько проспала. Часы? Сутки? Время здесь потеряло смысл.

Скрежет задвижки раздался, внезапно, и Карина вздрогнула. Боль в затылке отозвалась короткой вспышкой. Она замерла, глядя в сторону двери.

А потом услышала голос. Тот самый, грубый и скрипучий. Но теперь он обращался не к ней.

— Выглядит плохо, мой лорд, — говорил кто-то за дверью. В голосе слышалась брезгливость, перемешанная с чем-то, похожим на подобострастие. — Вы уверены, что вам следует смотреть на… На это жалкое зрелище?

Пауза. Тишина. И снова голос — теперь ниже, словно собеседник ответил что-то, чего Карина не расслышала.

— Ну что ж, воля ваша.

Дверь открылась. Не как в прошлый раз, а во всю ширь.

Свет хлынул в открытый настежь дверной проём, и Карина зажмурилась, прикрывая лицо рукой. Даже этот тусклый, дрожащий свет после долгого пребывания в абсолютной тьме казался ослепительным.

Свет падал откуда-то сверху — возможно, факел или лампа в коридоре, — и он заливал прямоугольник двери неровным, мерцающим сиянием. Карина не могла сфокусироваться, края предметов плыли, теряли чёткость, и всё, что она видела, напоминало сон или картинку сквозь мутное стекло.

В этом расплывчатом проёме стоял человек.

Карина вглядывалась, но лица разобрать не могла. Черты расплывались, превращаясь в однородное пятно.

Однако силуэт она видела чётко.

Он был высоким. Очень высоким. Намного выше того, кто приходил в прошлый раз. Под два метра. Широкие плечи, узкая талия, длинные ноги — всё это угадывалось в тёмном, неясном контуре, который застыл в дверном проёме, заслоняя собой свет.

Мужчина. Безусловно, мужчина. И он смотрел на неё.

Карина хотела что-то сказать. Открыла рот, но язык за время сна словно отсох.

Мужчина дёрнул рукой — резкое, отрывистое движение, словно он хотел что-то показать, или протянуть, или, наоборот, отдать приказ. Карина не поняла. Она видела только размытое движение длинной руки, и всё.

А потом он вздохнул.

Звук был низким, глубоким, идущим из самой груди. Этот вздох прокатился по подвалу, коснулся стен и вернулся к ней чужим, искажённым эхом.

— Подготовьте всё, — сказал он и отвернулся.

Голос был низким. Бархатным. Тем голосом, который хочется слушать в тишине, закрыв глаза. Но сейчас в нём не было тепла — только ледяное спокойствие, от которого по спине побежали мурашки.

Вдруг мужчина замер.

Словно что-то услышал. Или вспомнил. Или передумал. Он стоял. И молчал.

Карина снова попыталась заговорить. Она сжала пальцами солому, набрала в грудь воздуха, напрягла горло.

— По… — выдавила она. Голос прозвучал чужим, хриплым шёпотом. — Пожалуйста…

Мужчина не двинулся с места. Но она чувствовала — он слышал. Он стоял и слушал, как она мучительно пытается выдавить из себя слова, которые застревают в пересохшем горле.

— Кто… — прошептала Карина, и голос сорвался.

А потом мужчина медленно повернулся к ней.

Карина смотрела на него, щурясь от расплывчатого света за его спиной. Лицо по-прежнему оставалось размытым — она не могла различить ни глаз, ни губ, ни выражения. Но сейчас её взгляд приковало не лицо.

В районе его паха горел свет.

Карина моргнула. Сначала она подумала, что у неё галлюцинации — от удара, от слабости, от всего этого кошмара. Но свет не исчезал. Это был яркий свет, источник которого был прикреплён где-то спереди, на поясе или на пряжке. Он горел, слегка пульсируя, и выглядел абсолютно неуместно.

Фонарик. В районе паха.

Карина смотрела на это маленькое яркое пятно, и её пересохшее горло издало какой-то непроизвольный, полузадушенный звук. Не смех — скорее, спазм. Абсурдность происходящего ударила по сознанию с такой силой, что голова закружилась сильнее. Она сидит в сыром подвале, в чужом платье, её называют «ваша светлость» и обещают вывести на смерть, а перед ней стоит человек под два метра ростом, с голосом как тёмный шоколад, у которого…

«У него в районе паха висит фонарик!»

Мужчина замер. Она чувствовала, что он смотрит на неё, хотя и не видела его глаз. Свет фонарика слегка качнулся — он сделал какое-то неуловимое движение.