1819. Карл Занд: убийство за идею

Правовед Карл Эрнст Ярке называет этот религиозно-политический символ веры незаменимым ключом к пониманию последующего поступка Занда. Однако в то же время этот текст служит и верным отражением того хаоса, в который уже тогда начала погружаться душа Занда.

Лишь одно положение этого туманного устава имеет роковое значение для дальнейшей судьбы самого Занда. По сути, оно стало первым оправданием, которое он, ещё не осознавая того, сам себе приготовил для грядущего злодеяния. Шестой параграф гласил: «Против любого нечистого, бесчестного и порочного человека, и против всякого, кто лишь бесчестит своё немецкое имя, каждый из нас обязан, полагаясь на свою личную свободу, выступить в открытый бой по собственному почину. Тем самым всё наше содружество в целом будет избавлено от необходимости порицать и карать, а его благополучие не подвергнется опасности в запутанных распрях». И эту заповедь, написанную собственной рукой, он исполнил собственной же рукой, поплатившись за то собственной головой.

В Йене Занд жил уже не так заметно, как в Эрлангене. И хотя всеобщее немецкое студенческое братство действительно было учреждено на основе тех самых идей, что легли в основу его манифеста — пусть и очищенных от явных изъянов его замысла, — и заветная мечта Занда, ради которой он боролся и терпел лишения в Эрлангене, воплотилась здесь в жизнь и восторжествовала, сам он оказался в ином положении. Если там он был если не главой, то одним из самых ярких первопроходцев, то здесь он стал лишь одним огоньком среди множества других, и многие из них светили куда ярче его. По этой же причине ещё на Вартбургском празднестве он не сыграл той роли, на которую давали ему право его былые заслуги в Эрлангене. К тому же он, должно быть, держался здесь в тени и имел меньше влияния на окружающих ещё и потому, что был обделён даром говорить на собраниях быстро и без подготовки. Да и в тех случаях, когда ему удавалось подготовиться, он, как утверждают, изъяснялся излишне многословно. Об этом свидетельствуют его близкие друзья, да и его собственные письма и статьи служат тому достаточным доказательством. Оттого и жизнь его в Йене оказалась бедна на события. То, что могло бы украсить художественную биографию в деталях, совершенно излишне для отчёта о расследовании уголовного дела. Столь же малозначительны здесь и его суждения о выдающихся людях — особенно о профессорах университета, с которыми он общался, но которые не имели никакого отношения к его преступлению.