1819. Карл Занд: убийство за идею

Юлиус Эдуард Гитциг, Виллибальд Алексис

1819. Карл Занд: убийство за идею

От редактора

Уважаемый читатель! Историко-криминалистический очерк о деле студента Карла Занда вошёл в первый том знаменитого немецкого сборника уголовных дел «Новый Питавиль». Этот текст был написан и впервые опубликован в 1842 году, поэтому все временные характеристики в повествовании — такие как упоминания «нынешнего года», ссылки на события «двадцатилетней давности» или рассуждения о современном статусе героев — привязаны строго к середине XIX века. При подготовке этого издания оригинальный колорит, старинные обороты и лексика перевода были бережно сохранены, а все личные дневники, прощальные письма и манифесты Занда оставлены в первозданном виде. Его язык может показаться избыточно напыщенным, но именно это позволяет точно передать психологию фанатизма.

Часть 1. Пролог.Дух времени и источники

Двадцать два года назад, около пяти часов пополудни 23 марта 1819 года, в своей комнате в городе Мангейме был убит ударом кинжала Август фон Коцебу — самый знаменитый драматург Германии своего времени. Роковой удар нанёс Карл Занд, тогда ещё никому не известный студент.

Пожалуй, ни одно другое уголовное дело в истории Германии не вызывало столь живого интереса и столь полярных оценок в обществе. По обстоятельствам, это было коварное убийство исподтишка, а по побуждениям — чисто политическое преступление. Подобные злодеяния принадлежат к числу самых редких явлений, а для Нового времени это событие стало чем-то почти неслыханным.

Когда нечто подобное всё же случается в истории, оно кажется порождением безумной, фанатичной ярости былых поколений или уходит корнями в мрачные предания о тайных отравлениях — истории, которые перед судом строгой исторической критики невозможно ни доказать, ни опровергнуть.

В данном же случае всё было предельно ясно: и само деяние, и сопутствующие обстоятельства, и мотивы. Это преступление не было вызвано внезапным, слепым порывом страсти. Напротив, оно было тщательно спланировано, а роковой удар кинжала наносился с леденящим душу спокойствием.

И всё же в спокойной, добропорядочной Германии это событие вызвало скорее изумление, сочувствие и глубокое волнение, нежели возмущение. Более того, сам поступок превозносили и им восхищались. И делали это не только легкомысленные юноши, но и вполне благоразумные, зрелые мужчины. К убийце потянулись все чуткие сердца. О нём проливали слёзы женщины и девушки. Могилу убийцы украшали венками и цветами. Ему стремились посмертно присвоить славу мученика. В то же время по убитому — а ведь он ещё недавно был любимцем широкой немецкой публики — едва ли раздался хоть один громкий плач, едва ли был слышен хотя бы тихий вздох сожаления.

«Это событие, — писал один публицист, — отчётливо обнажило глубокий раскол, произошедший в нашем духовном мире. Беспристрастная история со временем соберёт воедино все мнения об этом преступлении — от редкого, зачастую лишь робкого порицания до откровенного ликования по поводу убийства и восхваления преступника. По всем этим многообразным оттенкам общественной реакции история вынесет свой справедливый приговор самой эпохе. Ведь именно дух времени отражается и говорит в действиях отдельных людей, которые в такие моменты выступают выразителями мыслей целого множества сограждан».

Эти строки правовед Карл Эрнст Ярке написал примерно через десять лет после случившегося. С тех пор прошло ещё одно десятилетие, и если не сама история, то Новое время уже вынесло свой вердикт — и он оказался совсем не таким, как суждение современников. Без прежней ненависти и злобы мы осудили это злодеяние. И сегодня среди всех тех, кто жил бок о бок с убийцей и называл это убийство великим нравственным подвигом, вряд ли найдётся хоть один человек, который и теперь станет оправдывать и славить этот поступок, его мотивы или цели. Однако упомянутый писатель всю ту эпоху винит лишь в одном этом грехе и заявляет: «В истории христианских народов, конечно, бывали примеры, когда в годы жестоких гражданских войн ожесточённые политические и религиозные узы объявляли друг друга вне закона, а коварное убийство ненавистного противника считали вполне дозволенным средством. Однако обе стороны всё же признавали божественную заповедь "не убий" нерушимым и общим для всех правилом. Обе фракции стояли на одном и том же фундаменте и рассматривали каждое пролитие крови лишь как исключительный, единичный случай».

И когда этот автор упрекает само девятнадцатое столетие в излишней склонности к теориям, из-за которых люди якобы начали сомневаться в существовании единого для всех закона, он в собственном партийном рвении упускает из виду целую историческую эпоху, которая полностью опровергает его обвинение. Он забыл об убийцах, которых католическая Священная лига подсылала к героическим правителям Оранской династии; забыл о кинжалах, что точили против английской королевы Елизаветы, и о ноже Франсуа Равальяка, убившего французского короля Генриха Четвёртого.

Он забыл, что на стороне единомышленников Карла Занда была лишь малая, слабая горстка людей, в то время как Варфоломеевской ночи — страшной резне гугенотов во Франции — ликуя рукоплескал почти весь католический мир. В Риме тогда в знак радости палили из пушек, Папа Римский в честь этого побоища устроил торжественную процессию и объявил юбилейный год, а иезуиты наводнили свет бесчисленными трудами, прославляющими это «богоугодное деяние». Всё это, вместе взятое, никак не позволяет назвать то кровопролитие «исключительным, единичным случаем».

Да и божественную заповедь «не убий» в те времена едва ли признавали нерушимым правилом — раз уж даже германскому императору Максимилиану Второму пришлось публично оправдываться и заявлять, что он не имел никакого отношения к ужасам Варфоломеевской ночи.

Тогда правителю Священной Римской империи пришлось прибегнуть к весьма необычному для тех времён средству — написать личное послание, в котором он горячо заверял в своей невиновности и выражал глубокое возмущение произошедшим. В своём собственноручном письме к генералу Лазарусу фон Швенди от 22 февраля 1574 года император Максимилиан Второй прямо заявлял: «Одним словом, мне всё это совершенно не по душе, и я никогда этого не одобрю. Разве что Бог лишит меня разума, и я сойду с ума». Но если императору приходилось оправдываться в таких выражениях, значит, очень многим эта резня пришлась по душе и очень многие её восхваляли — причём их было гораздо больше, чем тех, кто позже славил поступок Занда. И этих людей в обществе вовсе не считали безумными или сумасшедшими.

Следовательно, по крайней мере для одной из противоборствующих сторон божественная заповедь и тогда не была нерушимым общим правилом. Руководствовалась ли этой заповедью вторая сторона — вопрос спорный, ведь ни королева Елизавета, ни правители Оранской династии, ни французский король Генрих Четвёртый не подсылали наёмных убийц к Папам Римским и вождям Католической Лиги. Впрочем, это уже относится к совсем другой истории.

Но если императору приходилось оправдываться в таких выражениях, значит, очень многим эта резня пришлась по душе. Очень многие её восхваляли — причём их было гораздо больше, чем тех, кто позже славил поступок Занда. И этих людей в обществе вовсе не считали безумными. Следовательно, по крайней мере для одной из противоборствующих сторон божественная заповедь и тогда не была нерушимым общим правилом.

Нам необходимо было предварить эти размышления рассказу об убийстве, совершённом Зандом, лишь для того, чтобы отвергнуть огульные обвинения в адрес целого девятнадцатого столетия. Мы отвергаем выводы, выведенные на основе одного-единственного преступления. При этом в самом повествовании мы будем во многом опираться на хронику Карла Эрнста Ярке, но без сочувствия его политическим нападкам.

Сегодня в нашем распоряжении находятся самые полные следственные акты, документы и свидетельства. Едва ли в истории найдётся много других столь же значимых уголовных дел, где все мотивы, цели и обстоятельства были бы расследованы до конца и предстали перед судом истории с такой предельной ясностью. Важнейшим трудом с точки зрения фактов является книга государственного советника Карла фон Хонхорста «Полный обзор следственного дела против Карла Людвига Занда...», изданная в 1821 году. Для понимания же личности самого Карла Занда незаменимым источником служит книга «Карл Людвиг Занд в его дневниках и письмах», опубликованная его друзьями в Альтенбурге годом позже. И хотя этот сборник пронизан искренним восхищением и сочувствием к юноше, принесшему себя в жертву ради Отечества, он представляет огромную ценность благодаря подлинным документам — в первую очередь личному дневнику Занда, который тот подробно вёл вплоть до конца 1818, а также его многочисленным письмам.

Все прочие сторонние публикации блекнут на фоне фундаментального труда доктора Карла Эрнста Ярке «Карл Людвиг Занд и совершённое им убийство...», изданного в Берлине в 1831 году. Эта работа, представляющая собой глубокое психолого-криминалистическое исследование, собрала воедино, полностью переработала и обобщила все ключевые факты. Ярке выстроил безупречную психологическую историю преступления, детально разобрав его мотивы и неразрывную связь с настроениями и политическими движениями той поры.

Это поистине мастерское изложение не оставляло бы желать лучшего, если бы за внешне объективным фасадом не скрывался явный подтекст: книга претендует скорее на роль политико-религиозного партийного манифеста, нежели беспристрастного юридического трактата. Автор изо всех сил стремится превратить своё исследование в обвинительный приговор самим духовным течениям новой эпохи. Сквозь строки отчётливо проглядывает страстное желание автора обвинить в случившемся даже саму Реформацию Мартина Лютера. По его мнению, провозгласив превосходство личного убеждения человека над авторитетом церкви, Реформация в конечном счёте и породила преступление Занда. Однако все эти партийные интересы не должны мешать нам признать истинную ценность его труда там, где он опирается на твёрдую почву неоспоримых фактов.

Часть 2. У истоков фанатизма.Юность в Фихтельских горах

Карл Людвиг Занд родился пятого октября 1795 года в живописном городке Вунзидель, у самых склонов Фихтельских гор. Этот край уже был знаменит: чуть раньше он подарил Германии одного из её благороднейших писателей — Жана Поля Рихтера. Карл был младшим сыном в уважаемой семье местного советника юстиции Готфрида Занда и его супруги Доротеи.

Напрасно исследователь пытался бы отыскать глубокое духовное сходство между этими земляками, которые обрели столь разную славу. Обоим была свойственна чисто немецкая серьёзность и глубина чувств, но развилась она совершенно по-разному. Богатый внутренний мир писателя Жана Поля вдохновил его на воспевание Бога, природы и свободы. Его книги сотканы из романтического восторга и тонкого юмора — вся его поэзия стала искренним поклонением красоте мира. Та же самая серьёзность характера, увы, увела и отдалила более бедный разум юного Занда от подлинной жизни и от истинной веры. Она в конце концов поглотила его, превратившись в фанатичное, лишённое всякой радости служение одному лишь пустому и голому понятию. В дневниках Занда нет ни единого упоминания о том, что книги Жана Поля произвели на него хоть какое-то впечатление. Это поразительно, ведь в те годы этот писатель пользовался невероятной популярностью среди студенчества — точно так же, как за десять-двадцать лет до этого у всей остальной публики. Более того, Жан Поль был страстным покровителем свободы, а значит, имел все основания стать кумиром для единомышленников Занда.

Впрочем, друзья Карла пытались объяснить его характер иначе — особенностями нрава горцев, среди которых он вырос. Этому народу свойственна природная живость, сочетающаяся с мощной, суровой простотой. К этому простодушному и крепкому характеру добавляется искренняя, глубокая вера, подпитываемая живым воображением. Их христианская набожность всегда оставалась деятельной, живой и открытой для истинного понимания учения Христа. Многие путешественники замечали, что фихтельбергцы больше всего на свете любят беседовать и рассуждать о заповедях христианства.

Именно этот характер своих земляков Занд впитал в себя во всей полноте. Обстановка в семье также располагала его исключительно к серьёзности и набожности. Слухи, которые порой распространяли о его родных, судя по официальным документам, следует считать абсолютно беспочвенными. Мать Карла предстает женщиной глубоко образованной, религиозной и благоразумной. Во всех её письмах, помимо глубокой материнской любви, чувствуются ясный ум и самые благородные нравственные принципы

«Старайся, — писала она сыну, — всегда, ежеминутно следить за собой. Не думай, будто отдельные большие и добрые поступки — это и есть истинная добродетель. Стремись каждую минуту делать именно то, чего требует от нас наш долг». В другом письме она взывает к нему: «Умоляю тебя, дорогой Карл, не позволяй этой слабости — твоему слепому романтическому восторгу — отвлечь тебя от забот о гражданском долге и семейном очаге!» Все её наставления, как и советы мужа, лишены того привычного, занудного тона, который так часто лишь отталкивает детей; они явно шли от самого сердца. К тому же она была женщиной практичной: сама управляла небольшим металлургическим заводом и делала всё, чтобы уберечь семейный достаток, которому угрожали тяжёлые военные времена.

Отец Карла разделял эти взгляды. Он постоянно призывал сына к благочестию и однажды написал ему: «Не поддавайся нынешнему легкомысленному духу времени. Поверь мне, твоему старому, опытному отцу: искренний страх Божий с ранних лет — это единственная надёжная защита от соблазнов, особенно в юности. Все знания мира без истинной веры — не более чем медь звенящая или кимвал звучащий. Только вера эта не должна быть превратно понятой или напускной; она обязана проявляться в поступках на протяжении всей жизни».

И всё же главу семейства, судя по всему, тяготили многочисленные заботы в их многодетном доме. Помимо Карла, у родителей подрастали ещё двое старших сыновей — Георг, ставший купцом в швейцарском Санкт-Галлене, и Фриц, устроившийся адвокатом в апелляционном суде города Кемнат, — а также старшая дочь Каролина, которая вышла замуж и осталась в Вунзиделе, и младшая, Юлия.

Однако в юности Занд, несмотря на тёплое общение с любимыми братьями и сёстрами, почти не знал беззаботной радости. Опасная чёрная оспа подорвала его здоровье так сильно, что домашнее обучение он смог начать только в десять лет. Младшая сестра вскоре обогнала его в учёбе. Чтобы догнать её, Карлу требовались колоссальные усилия, а от учителей — ангельское терпение. Это рано развило в мальчике глубокую внутреннюю подавленность. Его отцу приходилось думать не о том, как удержать сына от шалостей, свойственных другим живым подросткам, а о том, как спасти его от ещё большего затворничества и ухода в себя.

Тем не менее его скрытность и молчаливость никогда не перерастали в сонную вялость или тупую лень. Уже в двенадцать лет Карл проявил себя отважным бойцом в мальчишеских играх, где из-за ложного чувства чести простая забава едва не переросла в кровавую драку. А годом ранее, будучи всего одиннадцати лет от роду, он без раздумий бросился в воду и спас тонущего ребёнка.

Образование Занд получал сначала в родном лицее в Вунзиделе, затем в гимназии города Хоф. Позже, из искреннего уважения и любви к своему наставнику — ректору Заальфранку, он последовал за ним в Регенсбург, когда того перевели руководить местной гимназией.

В глазах Занда его учитель был безвинно пострадавшим героем. В письмах Карла к родителям из Регенсбурга впервые закипает тот самый дух возмущения, который всегда охватывает благородные юные сердца, когда совершённая несправедливость ранит их чувства. Впрочем, этот гнев тогда ещё не принял какого-то конкретного, опасного направления.

Зато его рано пробудившееся патриотическое чувство и жгучая ненависть к наполеоновским захватчикам уже в те годы проявились весьма примечательным образом. Когда Наполеон прибыл в город Хоф для смотра войск, Занд немедленно покинул город и вернулся к родителям. Он объяснил это тем, что для него было бы невыносимо «знать, что угнетатель отечества находится в стенах Хофа, и не рискнуть собственной жизнью, чтобы покарать его». Этот случай, сохранённый в воспоминаниях его друзей, лишь много лет спустя обрёл свой истинный, зловещий смысл.

Все отзывы учителей о Занде были исключительно благородными. Его наставник Заальфранк, знавший юношу лучше всех, отмечал:

«Занд не обладал выдающимся талантом, но способности у него были хорошими. Однако больше всего его отличало невероятное, непрестанное усердие — он работал без перерыва с четырёх часов утра. За все восемнадцать лет моей преподавательской службы у меня не было ученика, подававшего большие надежды». Тем не менее родной отец часто сокрушался из-за свойственной сыну медлительности и тяжёлого на подъём характера. Из-за этого мать в своих письмах продолжала предостерегать Карла от лени, даже когда тот уже стал студентом университета.

В 1813 году Занду исполнилось восемнадцать лет. Он уже тогда попытался бы выпросить у родителей разрешение отправиться добровольцем на войну, если бы знаменитая битва под Лейпцигом, где Наполеон потерпел сокрушительное поражение, не сделала этот шаг излишним. По этому поводу Карл писал в письме к сестре: «Если возникнет необходимость принести себя в жертву, я чувствовал в себе слишком много мужества и душевного подъёма, чтобы дожидаться, пока меня призовут».

В следующем 1814 году отец наконец дал Карлу согласие на учёбу. Тот решил посвятить себя протестантскому богословию, и лишь выбор университета вызывал у него сомнения. Ехать в Эрланген юноша не хотел. «Философский факультет там, — писал он отцу, — сплошь занят эклектиками, которые сочетают противоположные идеи и тем самым лишь губят молодёжь, внося страшную путаницу в её образование. К тому же я не нахожу там того истинно религиозного духа, который должен окружать меня извне и наполнять изнутри, если я хочу достойно подготовить себя к своему высокому и благословенному призванию. Да и нравы среди тамошних студентов мне совсем не по душе; мне хотелось бы оказаться в более гуманной, утончённой и высоконравственной среде».

Сердце звало его в Тюбинген, куда он и отправился осенью тысяча восемьсот четырнадцатого года, получив блестящий аттестат об окончании регенсбургской гимназии. Однако Карл забыл вовремя испросить обязательное тогда разрешение у баварского правительства. В итоге в этой просьбе ему задним числом отказали и велели выбрать для учёбы университет внутри самой Баварии. Тем временем Наполеон бежал из ссылки с острова Эльба и вновь заявил права на престол, и Занд тут же записался добровольцем в баварскую армию. Но победа союзных войск при Ватерлоо, которую в немецких хрониках называют битвой при Белль-Альянсе, была одержана слишком быстро, и Карл так и не успел побывать под огнём. Вместе с баварскими полками, покинувшими свои временные французские лагеря, он уже в декабре 1815 года прибыл в Ансбах, где и завершил службу с характеристикой безупречного поведения. В биографии, составленной позже его друзьями, утверждается, что Занд переносил тяготы затяжных маршей и походной жизни с поистине мужской стойкостью. Он проявил себя как самый самоотверженный товарищ и часто, несмотря на собственную усталость, нёс чужие вещи наряду со своим тяжёлым снаряжением.

В армию Карл ушёл добровольцем тайком от родителей. Если вспомнить всеобщее патриотическое воодушевление 1815 года, в таком поступке не было ничего удивительного. Этот порыв полностью соответствовал и его прежним настроениям. Известно, что ещё в 1809 году, во время неудачного для Германии начала австро-французской войны, он сильно переживал за судьбу родины. А кровопролитное сражение под Регенсбургом, как говорили близкие, надолго лишило юношу прежней жизнерадостности. Рассказывали также, как нескольким молодым людям в Вунзиделе, которые записались в добровольческий корпус ополчения, но в самый день отъезда струсили и сбежали, Карл гневно крикнул вслед: «Если вы, трусы, не хотите защищать родину, я пойду вместо вас!»

И всё же это был первый в его жизни самостоятельный поступок, совершённый наперекор воле семьи. До тех пор Карл оставался послушным сыном и доверял родителям — особенно матери — абсолютно все свои мысли, чувства и дела. Письмо, в котором он сообщил им о своём уходе на фронт, как и сам этот шаг, не содержало в себе ничего предосудительного, безумного или фанатичного. Напротив, как справедливо замечает исследователь Ярке, здесь стоит обратить внимание на ясный, понятный и благородный слог юноши. Он разительно отличается от его позднейших заявлений на следствии — вычурных, напыщенных, запутанных и туманных. Тот сложный язык отражал, как по мере помрачения его рассудка путалась и угасала его духовная жизнь. До этого момента Занд был не просто безупречным, чистым душой юношей, который отличался редким трудолюбием и искренним стремлением к науке. Нельзя не признать, что мало кто в его возрасте питал к своим родителям столь чистую, поистине детскую и глубокую почтительность. Преисполненное этих чувств, упомянутое письмо начинается следующим образом:

«Дражайшие родители! До сего момента я оставался верен вам, являя покорность и послушание вашим отеческим наставлениям и добрым советам моих превосходных учителей. Я ревностно стремился стать достойным того великолепного воспитания, коим наделил меня Господь через вас, мои дорогие родители, и через разного рода жизненные испытания. И в Регенсбурге, и здесь, в университете, я со всей серьёзностью посвящал себя образованию ради высокого призвания — проповедовать в будущем слово Божие в моем немецком Отечестве. Я ни в коей мере не могу упрекнуть себя в том, что когда-либо оставлял стремление двигаться вперёд. А потому ныне я могу совершенно открыто изложить вам, мои дорогие родители, свое твердое решение. И я смею уповать — тем более истово, что вы, как любящие и заботливые родители, успокоитесь на мой счет, и как истинно немецкие патриоты скорее восхвалите мое намерение, нежели станете отговаривать меня от него. Отечество вновь взывает к нам, и этот призыв на сей раз обращен и ко мне».

Далее в письме говорится:

«Каков бы ни был дух среди нас, я также считаю своим высшим долгом сражаться за свободу моего дорогого Отечества, моих дорогих родителей, братьев и сестер, и всех добрых людей, что любят меня. И если превосходящие силы врага одержат над нами верх, мой долг — пасть на передовой, на самых рубежах, но победить тирана ценой собственной жизни. Не будь я искренне пронизан этими чувствами, я бы не открыл их вам. Ведь я доподлинно знаю: мои немецкие родители сочли бы меня подлецом и трусом, объявив меня сыном, недостойным вашего имени» и так далее.

Часть 3. Эрлангенскийпериод и студенческие братства

После недолгого пребывания в отцовском доме (куда он вернулся вместе со своим старшим братом Фрицем, который, подобно ему, тоже ушел на фронт добровольцем), зимой 1815-1816 годов юноша поступил в Эрлангенский университет. Источники расходятся в точных датах: по одним сведениям, он был зачислен туда в середине декабря 1815 года, по другим же — вернулся из похода лишь под самое Рождество, встретил Новый год в кругу семьи и прибыл в Эрланген только седьмого января 1816 года.

Именно с этого момента он начинает вести подробный дневник. Эти записи служат отчетом не только о его повседневных делах и заботах, но и раскрывают его потаенные мысли, настроения и взгляды. В первый день Нового года он записывает своего рода молитву, которую можно считать манифестом всей его дальнейшей жизни, посвященной религиозному преклонению перед Отчеством. Там есть такие слова:

«Боже, Ты позволил моему немецкому Отечеству собственной силой вырваться из ярма рабства. В этом отношении я никогда не поддавался сомнениям, сколько помню себя гражданином мира; вера моя была тверда. Но прости мне, по заступничеству Господа нашего Иисуса, то, что моя непоколебимая уверенность порой давала слабину. Прости, что во время великих испытаний 1809 года и начала 1812 года, а также в дни битв при Люцене и Бауцене, я всё же прислушивался к малодушным скептикам и едва не впадал в отчаяние от издевательского смеха недостойных немецких пересмешников. Наш Господь не дал мне пасть окончательно и, наконец, через Свой святой Дух зажёг в моей душе столь высокое мужество. Отче, Ты явил нам Свою бесконечную милость! Ты даровал нам победу над нашим общим врагом, терзавшим весь народ. Все колеблющиеся ростки в Твоем немецком саду, что были пригнуты к земле сокрушительной бурей войны и доселе раскачивались ветрами духа времени, ныне вновь распрямились. Охваченные глубоким стыдом за прежние сомнения в Твоём всеблагом правосудии, которое их слабому уму слишком долго казалось чересчур долготерпеливым, они дерзают вновь обратить свои взоры к Тебе, спасённые Твоим промыслом. Направитель сердец человеческих! Мне также выпала доля хотя бы выступить в поход за Отечество, пусть даже мне и не довелось самолично сражаться на поле брани!»