Дни в джунглях. Гватемальские партизаны против латифундистов

В деревне за деревней армия организовывала отряды гражданской самообороны (PAC), которые буквально вынуждали деревни нападать на самих себя и уничтожать себя. Военные комиссары (иногда крупные землевладельцы) получали оружие и власть в одной деревне за другой, а все взрослые мужчины принуждались к участию в новых патрулях под их контролем. PAC «превратили войну между повстанцами и армией в гражданскую войну среди индейских крестьян… Именно эти ad hoc группы… начали эскалацию кампании пыток, убийств и изнасилований… Политически расколотые общины… обратились против самих себя». К 1983 году по всей стране в PAC были мобилизованы миллион мужчин – практически всё взрослое мужское население.

Два антрополога подробно изучили, как функционировал эскадрон смерти в одной высокогорной деревне. После того как партизаны ORPA ненадолго появились на публичном собрании, чтобы объяснить свои цели, военные вошли в деревню. Рядом появился армейский пост, и армия расширила власть местного военного комиссара, предоставив ему оружие и увеличив его отряд. По мере того как всё больше жителей вынуждены были или решались присоединиться, комиссары стали жестокой и произвольной властью, и последовал всплеск кровопролития: похищения, убийства и исчезновения, продолжавшиеся два года.

«Может возникнуть соблазн объяснить вспышку насилия в Сан-Педро социальной разобщённостью и сведением старых счётов, – предупреждают авторы, – но этому искушению следует сопротивляться. Религиозное соперничество и острая политическая борьба были чертами жизни [деревни] за десятилетия до 1980 года, но не приводили к насилию. То же самое можно сказать о межличностных антагонизмах. Они возникали и в прошлом и разрешались способами, не доходящими до убийства. То, что нарушило мир… было не наличием разногласий и расколов, а вербовкой армией агентов и шпионов, что привело к использованию этих трещин».

В новом кооперативе Санта-Мария-Теха в Икскане, как сообщала Манц, также «обычной практикой стало, когда начальник патруля распускал слухи о человеке, который ему не нравился, надеясь на какую‐то личную выгоду для себя, в то время как жертва испытывала страх, военное наказание или даже смерть». Один лидер PAC сказал родственнику: «Теперь нет ни дядей, ни родителей, ни двоюродных, все одинаковы, так что берегитесь». Он считал, что если не донесёт на своих родственников, его самого обвинят и накажут.

Дженнифер Беррелл обобщила литературу и свои находки в Тодос-Сантос: «Личные и общинные конфликты были политизированы как индейцами майя, так и военными, чтобы подпитывать эскалацию войны в начале 1980‐х годов. Люди почти всегда знали, кто стоял за доносом, приведшим к смерти близкого человека, и часто могли определить конфликт, который, вероятно, спровоцировал обвинение. Конфликты обычно возникали из-за земельных споров, прав на воду, невыплаченных долгов и внутренней напряжённости, вызванной классовыми различиями».

Паутину ужаса, сплетённую внутри изолированных индейских деревень, можно было проследить вплоть до Соединённых Штатов, которые предоставляли контрповстанческую идеологию, подготовку и методы. «Военные быстро научились не только терроризировать население, чтобы лишить партизан поддержки, но и включать его в новые идеологические и политические структуры власти», включая «дестабилизацию, психологические операции, внутреннюю полицейскую деятельность и маломасштабную войну». Репрессии передавались «квазиавтономным эскадронам смерти, укомплектованным армейскими и полицейскими офицерами, снабжаемым информацией рационализированными военными разведывательными агентствами и часто обученным Соединёнными Штатами».

В одной деревне в Эль-Киче гражданскому патрулю приказали убить всех мужчин соседней деревни и изнасиловать женщин, иначе их убьют самих. «Идея, по-видимому, состоит в том, что, как только эти люди оказываются вовлечёнными в преступления, они становятся сообщниками и союзниками в правительственной контрповстанческой кампании».

Секторы католической церкви, особенно среди миссионеров Мэрикнолл и иезуитов, были глубоко вовлечены в теологию освобождения, повышение сознания, кооперативы и другие движения, бросавшие вызов социальному порядку и правительству. В некоторых случаях они устанавливали связи с вооружёнными партизанскими движениями. Катехизаторы, члены христианских общинных базовых групп и миряне, участвовавшие в радио-, образовательной и другой деятельности, быстро попали под подозрение.

Священники, включая иностранных миссионеров, похищались, пытались и убивались. Церковные собрания и учреждения подвергались нападениям. Но главными жертвами стали крестьяне, мобилизованные в церковную активность. ООН задокументировала 1169 религиозных деятелей, которые были убиты, исчезли или подверглись пыткам, из них 921 были мирянами-катехизаторами.

Церковь закрыла всю епархию Эль-Киче в 1980 году из-за непрекращающихся репрессий и убийств нескольких священников. Епископ Хуан Херарди писал: «Уже четыре года на нас в Эль-Киче довлеет ситуация крайнего насилия, усугублённая военной оккупацией северной части департамента… Основную причину этого мы видим в системе экономического, социального и политического развития, поддерживаемой доктриной национальной безопасности, которая не учитывает интересы бедных, заставляя людей жить в царстве террора». Количество священников в Гватемале упало с шестисот в 1979 году до трёхсот к 1981 году, поскольку многие были убиты или бежали.

Мэрикноллы закрыли свои центры в Уэуэтенанго в 1979 году после того, как участники стали появляться в армейских списках. В общей сложности около четырёхсот из полутора тысяч студентов, участвовавших в программах, были убиты или исчезли. Их «Центр индейцев» в Гватемала-Сити закрыл свои двери в 1980 году после того, как был разграблен армией. Более восьмидесяти человек, связанных с центром, были убиты, а его основатель бежал из Гватемалы.

Уже после того, как насилие начало ослабевать, произошли ещё две известные религиозные жертвы. В 1989 году американская миссионерка, работавшая в Уэуэтенанго, сестра Дианна Ортис, была похищена, изнасилована и запытана гватемальскими военными. Перед похищением она получила несколько угроз, обвинявших её в сотрудничестве с подрывниками.

Ортис была освобождена через двадцать четыре часа. Чего нельзя сказать о епископе Херарди, который возглавлял епархию Киче в годы войны и координировал церковный проект «Восстановление исторической памяти» после окончания войны, полный скорбных свидетельств, которые позволяли сделать вывод, что военные несут ответственность за 80 процентов зверств, совершённых во время войны. Через два дня после того, как в 1998 году был опубликован доклад «Гватемала: никогда больше», Херарди был найден забитым до смерти насмерть возле своего дома.

В Центральной Америке, как и при диктатурах в Аргентине и Чили в конце XX века, «исчезать» стало переходным глаголом, а «исчезнувший» – существительным, обозначавшим жертв исчезновения. Речь шла о людях, похищенных из домов, с рабочих мест или с улиц. Правительственные силы безопасности отрицали свою причастность или ответственность; иногда они заявляли, что этот человек вообще никогда не существовал. Тщетно близкие искали своих родственников в полицейских участках и армейских казармах. Иногда их изувеченные тела находили, но чаще они просто исчезали бесследно. К концу войны в 1996 году в Гватемале насчитывалось около сорока пяти тысяч исчезнувших.

В 1984 году родственники исчезнувших сформировали Группу взаимной поддержки (GAM), а позже – Ассоциацию родственников задержанных-исчезнувших в Гватемале (FAMDEGUA) и Национальную координацию вдов Гватемалы (CONAVIGUA). Эти организации продолжают играть ключевую роль в кампании за справедливость и привлечение к ответственности в послевоенной Гватемале.

Грандин охарактеризовал Соединённые Штаты как «далёкого, но по-прежнему вовлечённого покровителя во время гватемальского геноцида». США организовали переворот 1954 года, а правительственные учреждения США (включая военных), бизнес и неправительственные организации сформировали модель развития, лежавшую в основе насильственной модернизации Гватемалы после переворота. Эти факты составляют почти невидимую основу гватемальского холокоста.

Официальная военная помощь США была прекращена в 1977 году из-за нарушений прав человека в Гватемале. Но помощь продолжалась по неофициальным каналам, в том числе через союзников США и получателей помощи, таких как Израиль.

Рональд Рейган, который активно добивался возобновления помощи США Гватемале, восторженно приветствовал переворот Риоса Монтта в 1982 году. Он посетил Гватемалу в конце года и заявил, что Риос Монтт «полностью предан демократии в Гватемале» и что ему «несправедливо досталось». В 1983 году Рейган снял эмбарго на продажу оружия Гватемале. И США, и ООН предоставили помощь для показательных деревень, которые, по словам Санфорд, «имели больше общего с нацистскими концлагерями», чем с каким‐либо «проектом развития». За ними последовали частные американские организации, включая евангелические и другие НПО.

В 1985 году президентский пост выиграл христианский демократ Винисио Сересо – первый гражданский президент с 1966 года. Однако было ясно, что военные оставались реальным источником власти в стране. Избранный преемник Сересо совершил само-переворот в 1993 году, распустив Конгресс и Верховный суд, и в итоге был заменён бывшим омбудсменом по правам человека Рамиро де Леоном Карпио. Последний руководил переговорами с партизанской коалицией URNG, которые привели к подписанию мирных соглашений в Гватемале в 1996 году, сделав Гватемалу последней центральноамериканской страной, завершившей свою войну.

Для городских гватемальцев «ла виоленсия» обычно относится к периоду между 1978 и 1982 годами. Для сельских гватемальцев «виоленсия» не закончилась в 1982 году, а продолжалась гораздо дольше – вплоть до последних бомбардировок CPR и беженцев в горах Ишиль в 1990‐х годах или до мирных соглашений 1996 года, которые наконец положили конец PAC. В этой «десятилетней кампании геноцида» массовые убийства были лишь началом. Геноцид продолжался с помощью тактики выжженной земли, уничтожавшей деревни и посевы, бомбардировок гражданских, бежавших в горы, сгоняния выживших в показательные деревни и долгосрочной военной оккупации и принуждения, которые продолжали осуществляться PAC даже после вывода армии. Даже после подписания мирных соглашений и официального роспуска PAC, то, что Санфорд называет «живой памятью террора», продолжает доминировать в жизни тех, кто его пережил.

Хронология жизни Марио Пайераса

Йоланда Колом

То, о чем рассказывает эта книга, уже история.

Написанная на заре 1979 года и получившая премию «Каса де лас Америкас» в 1980 году; отредактированная и тайно распространенная Армией бедных – EGP – в 1980 году; изданная на испанском, английском, немецком, бенгальском и японском языках. Таков путь, пройденный этой книгой-свидетельством Марио Пайераса (1940–1995).

Спустя двадцать пять лет после того, как герои этих рассказов начали свои дни в джунглях, и когда большинство из них оставило жизнь в попытке преобразовать Гватемалу, выходит в свет данное издание.

Поселение в джунглях первого отряда EGP стало одним из самых богатых и поучительных революционных опытов Гватемалы. Для тех, кто прокладывал тропы в тропическом лесу на острие мачете, те годы стали временем становления и столкновения на практике идей о революционных переменах в нашей стране.

«Дни джунглей» отражают значение, которое первый партизанский опыт имел для той горстки гватемальцев, переживших его. Как свидетельство, эта книга лишь пытается передать впечатления и переживания автора; успехи и ошибки, как он их воспринимал. В этом смысле она дает ключевые элементы для понимания части нашей недавней истории. Она не стремится рассказать о предпосылках, целях, достижениях, перспективах. Она также не отражает весь горный опыт и не является критическим анализом. Достичь этого – задача коллективная и еще невыполненная. А Марио побудили к писательству более настоятельные причины: время, которое не умеет ничего, кроме как течь; память, которая, кажется, создана для забвения; и осознание смерти, когда действуешь в центре урагана.

По словам автора, семь лет борьбы в горах и джунглях на северо-западе Гватемалы стали его главным революционным опытом. Марио считал, что было привилегией пережить его, выжить и осмыслить, потому что редко столько событий совпадают в одном периоде жизни. Он также говорил, что если форма борьбы, преобладающая в этой книге, утратила актуальность, то цели, которые вели их в дни джунглей, – нет. И что значение имеют не успехи или неудачи, описанные в этих рассказах, а та правда, которую они содержат, и сегодняшняя значимость идеала, сделавшего их возможными.

Май 1998 года

Глава первая

19 января

19 января 1972 года на территорию Гватемалы проникла партизанская группа «Эдгар Ибарра» – основное ядро, из которого спустя годы должна была возникнуть Армия бедных (EGP). Так завершился целый период коллективных злоключений и лихорадочных приготовлений за границей, главная цель которых всегда была одна: вернуться в страну и возобновить в горах партизанскую борьбу. Однако обстоятельства, при которых мы, первые пятнадцать бойцов, пересекли границу, в последний момент оказались не теми, что мы предусматривали. Нашим намерением было войти незамеченными и развернуть вооруженные действия только тогда, когда внутри страны у нас будет необходимая база поддержки. Поражение предыдущего десятилетия было поучительным, и один из главных его уроков предупреждал о рисках импровизированных действий. Поэтому на этот раз мы не жалели сил, чтобы сделать всё как следует.

За несколько месяцев до этого, в рамках плана возвращения, небольшой группе товарищей удалось обосноваться на берегах Иксана, выдавая себя за мексиканцев. В местечке, совсем рядом с гватемальской территорией, они расчистили участки в джунглях и построили ранчо на обоих берегах реки. Пока они расчищали землю и сажали кукурузу, они подружились с местным населением. Однако этот первый небольшой подвиг стоил жизни одному из наших самых самоотверженных товарищей – Консепсьону Гарсии. Он плохо плавал, и во время одного из частых переправ на каноэ его унесло течением. Река так и не вернула нам его тело. Но маленькие просеки в джунглях и пальмовые ранчо, которые Сигуина помог построить, стали с тех пор секретной базой, которую в течение зимы 1971 года использовали остальные партизаны, чтобы приблизиться к границе. Из района Патара по безлюдным тропам сборщиков чикла и поселенцев вторая группа присоединилась к передовому отряду, тайно пересекая немногочисленные населенные пункты и проделывая большую часть пути ночью. Этот отряд нес с собой большую часть оружия и боеприпасов из нашего скромного тогда арсенала.

В декабре вошла последняя группа. Нас было трое товарищей, мы прибыли по воздуху на коммерческом самолете, совершавшем регулярные рейсы между мексиканским Иксаном и городом Комитан в Чьяпасе. Сверху была видна обширная лесная область, простиравшаяся до горизонта. Когда мы спустились на маленькую взлетную полосу, прорубленную в джунглях, мы ступили в мир ливней, где господствовал шум цикад и гром реки. Жара была удушающей, и нам было трудно двигаться под тяжестью атмосферы. Бледные от влажности и малярии сборщики чикла, живущие в глуши, предвещали вооруженных людей. В ту же ночь работники-чапанекцы с измерительной станции упоминали какой‐то изрешеченный пулями труп, который река принесла с гватемальской стороны.

После нашего прибытия партизаны еще наслаждались несколькими днями затишья. Первоначальные планы предусматривали предварительную разведку зоны, прокладку просек для проникновения и создание минимальной социальной базы для поддержки военных усилий, используя приграничные ранчо в качестве тыла. Последние дни уходящего года и первые дни января были посвящены интенсивной деятельности. Пока группа на ранчо соблюдала внешние приличия, остальные откапывали оружие, переправляли снаряжение, устанавливали первые лагеря в глубине территории. Это была муравьиная работа, которая начиналась на рассвете и заканчивалась только с наступлением ночи. В это время мы развешивали гамаки, разводили огонь и после легкого ужина, состоявшего из двух кусочков тамале, присланных с ранчо, и порции бобов, слушали вечерние новости и шли спать. Это было время, когда следы ягуара были самыми большими событиями. К тому моменту великолепная библиотека, которую мы копили месяцами, была уничтожена воздействием стихии. Тома, содержавшие социальную мудрость XIX века были продырявлены прожорливостью термитов или с целыми страницами, выцветшими от дождя. «Первый год русской революции», «Сто лет одиночества» и «Страна длинных теней» были единственными произведениями, которые нам удалось спасти от катастрофы. Остальное мы оставили зиме. Закон наименьшего усилия начинал управлять нашими движениями, и порядок приоритетов, продиктованный абсолютным реализмом, выстраивал в нашей жизни ценность материальных благ. В те дни разведывательный патруль глубоко проник в джунгли и вернулся с мясом пекари и обнадеживающими новостями. На несколько переходов вперед, с верхушки дерева они увидели вдали, синие и явственные, горные цепи Уэуэтенанго.

Эти первые дни мы потратили на то, чтобы постичь элементарные истины джунглей. Мы попали в печальный мир, где разум лишь со временем учился находить ориентиры. Без них компас был бесполезным инструментом. Вскоре мы поняли, что о нашествии комаров и мошек лучше забыть. Меланхоличная песня гуанкололы отмечала часы в те первые дни дождя и одиночества. Мы научились различать листья, годные для заворачивания тамале, и узнали лиану, из которой получается чай, которая к тому же прочна для обвязки домов. Те из нас, кто знал лес, научили нас различать разные виды змей. Они объясняли повадки кораллового аспида с его смертельным сочетанием красно-черных колец и описывали бархатистую внешность барба-амарильи, имеющей зловещий нрав. Мы обнаружили, что колмойоте – личинка, которую заносит под кожу определенный комар, – погибает, если залить ее молоком койона или заклеить обычным пластырем. Хотя каждый день мы находили следы тапира, некоторые из нас видели самого зверя только через месяцы. А пока мы учились ориентироваться примитивно, используя свет и особенности местности. Пока что мы мало отваживались уходить в ту тишину бабочек и светлячков.

События ускорились во вторую неделю января. На ранчо стали часто появляться охотники, которые задавали слишком много вопросов и подвергали наших товарищей настоящим допросам. Партизанский отряд находился еще в шатком положении, без единого знакомого на гватемальской территории. Мы помнили о поражении в Боливии – одинокая партизанская группа в джунглях, преследуемая и без крестьянской базы; – но при этом мы спали с открытым глазом, подозревая чужаков и пришельцев. В нескольких лигах оттуда, на берегах Лакантуна, двумя годами ранее были убиты Марко Антонио Йон Соса и Сокорро Сикаль, легендарные партизанские командиры. Преследуемые, изнуренные долгим переходом через джунгли, они укрылись на мексиканской территории вместе с двумя-тремя своими людьми. Йон Соса совершил ошибку, приписав иностранным офицерам, в чьи руки он доверился, свое собственное чувство военной лояльности и чести. Этот горький опыт повлиял на наше решение, когда мы встали перед выбором. За ночь бдения, мучимые смешанными чувствами из-за рисков и преимуществ, которые влекло за собой действие, мы созрели для плана отступления. Оно должно было начаться с удара, который прогремит и предупредит наших товарищей в Мехико – другую часть отряда, которая тем временем готовилась войти в страну другими путями, поскольку до того момента у нас была лишь маленькая ячейка в столице. В любом случае, Таво выехал двумя-тремя днями раньше, чтобы передать предупреждение. Вторая, не менее важная цель состояла в том, чтобы дезориентировать врага относительно нашего тяжелого положения. Мы ни на минуту не упускали из виду, что, покинув приграничную базу, останемся предоставлены сами себе. В таких обстоятельствах взять инициативу в свои руки было самым разумным. Наконец, во время рейда мы должны были добыть припасы для отступления, которое, по нашим расчетам, займет месяцы. Так и случилось: на следующее утро, 19 января, в молниеносной операции мы захватили взлетную полосу и измерительные станции, подожгли два самолетика, владельцы которых были связаны с убийством Йона Сосы, разоружили и строго предупредили предполагаемых вражеских агентов, а затем, закупив большое количество продовольствия, на реквизированных моторных лодках предприняли эффектное отступление вниз по Лакантуну.

На следующее утро мы оказались в нескольких лигах к востоку, на берегах Шакльбаля, спешно выгружая оружие и припасы, добытые накануне. После эйфории от боя и аварийного приключения на реке, при свете дня перед нашими глазами предстала реальность этой маленькой импровизированной армии. Перед группой, изнуренной бодрствованием и напряжением, вооруженной чем попало, лежал огромный груз, словно вышедший из трюмов корабля, а не из двух маленьких моторных лодок. Конфискованное оружие, патроны, упаковочные ящики, медикаменты, сельскохозяйственные инструменты, ботинки, мешки с провизией и пятнадцать набитых до отказа рюкзаков ждали нас в нескольких метрах от берега. На горизонте, жужжа, как осы, вражеские самолеты с раннего утра начали наши поиски. Итак, жребий был брошен. За нами начиналась совместная операция двух армий, которая должна была продлиться три месяца. Позже мы узнали, что на практике мексиканская армия свелась к бесплодным обходам по берегам крупных пограничных рек. На юге, существующие лишь на картах и в наших надеждах, гватемальские поселения, которые отныне стали севером для партизан. Перед нами – море сейб и конкастов, теряющееся в горизонте.

В тот день нам удалось продвинуться лишь на пятьсот метров. Измученные тяжестью полных патронташей и обычной ношей рюкзаков, мы делали маленькие шаги, неся на затылке то ящик с лекарствами, то связку ботинок, а сверх того – два-три дополнительных ствола. Одежда превращалась в лохмотья в постоянной борьбе с густой растительностью, потому что, чтобы не оставлять следов отступления, мы избегали прокладывать путь мачете. Однако следов мы оставляли предостаточно. Когда, балансируя, чтобы не упасть, мы наконец спускались в русло ручья, ботинки глубоко уходили в жижу, и мы застревали. Только с помощью другого удавалось выбраться на противоположный берег, после бесконечных скольжений. Чаках, опытный носильщик, напротив, проходил с полутора центнерами за спиной, рукой на мекепале, дыша ритмично и не сбавляя шага перед препятствиями. Тем из нас, кто не привык к этому традиционному способу ношения, мекепаль падал на лицо, и мы теряли обзор. Тогда мы предпочитали выдерживать вес только плечами, хотя это означало ссадины и невыносимую боль. Но теперь нас сдерживал то примитивный ремень, то оружейная портупея, то какая‐нибудь из наших многочисленных конских сбруй, цепляясь за любое подходящее дерево. Если бы кто‐нибудь в те минуты заговорил с нами о взятии власти и строительстве социалистического общества, мы бы, скорее всего, послали его к матери. Так что когда нам наконец удавалось выйти на твердую почву, обливаясь потом, Чаках уже оставил свою ношу впереди и возвращался из своего второго похода к реке. В ту ночь мы разбили лагерь разбитые, в десяти минутах от пляжа, после долгой битвы за то, чтобы разжечь огонь из сырых дров.

В таких условиях мы начали переход через джунгли. Вертолеты начинали гудеть с рассветом и замолкали только с наступлением ночи, постоянно идя по следу дыма или любого отблеска, который мог выдать наше присутствие. Хотя эффективность этих аппаратов на практике оказалась нулевой, было несколько случаев, когда вертолет зависал прямо над нашим лагерем, но, к нашему счастью, не мог нас обнаружить. С тех пор были организованы походные группы, установлены часы дежурства и узаконено молчание. Начались трудные дни начального этапа, поскольку после подсчета продовольствия и снаряжения они составляли большую часть груза. Короче говоря, строго и рационально рассчитывая пайки, мы имели масло, рис, соль и сахар на двадцать дней. Позже мы собрали немного кукурузы, которую успели сохранить в наших неудавшихся стратегических складах. С этим, вероятно, мы имели запас на месяц в походе, длительность которого мы не знали.

«Строго и рационально» означало, что организм бойца должен был использовать выданную порцию для восстановления энергии в течение одного-двух часов в день, учитывая, что время перехода было таким же долгим, как световой день. Сахара, углеводы и прочие ингредиенты на остальные часы приходилось искать в обильных кладовых революционной воли и морали. Через неделю такого режима случайные разговоры во время привалов, многие беседы за едой и, как стало известно, даже некоторые одинокие речи, произнесенные во сне, начали вращаться вокруг этой злополучной темы. Естественно, это был также тот аспект, на котором сильнее всего молотили во время долгих ночных собраний. «Сегодня, – начинал Себастьян с недвусмысленным укоризненным голосом, – произошел инцидент при раздаче завтрака, который…» Уже было ясно, что последует дальше. Это было привычное упоминание о полной кладовой, о которой говорилось выше. Замешанный брал слово и, после подробнейшего описания, примерно в течение часа, того, что ведущий собрание резюмировал за пять минут, в конце концов признавал, что действительно проявил слабость, облизав пустой мешок из-под сахара, вместо того чтобы прополоскать его водой, которая пойдет на кофе, сэкономив тем самым сахарное время. В десять часов, клевая носом, мы слушали итоговое резюме, а затем расходились по гамакам, обещая себе никогда не совершать подобных преступлений против коллективной экономики. Это была наша начальная школа, и именно она в конечном счете позволила нам выжить.