Кабул - Баграм - Кабул

Иван Татаренко

Кабул - Баграм - Кабул

КАБУЛ — БАГРАМ — КАБУЛ

Записки засовца

КНИГА ВТОРАЯ

ОГЛАВЛЕНИЕ

ГЛАВА 1 4

КАБУЛЬСКИЕ РАССКАЗЫ 4

ПРИБЫТИЕ 4

ПАРТИЗАНЫ 6

НА СОПКАХ 7

СУХАРИ 8

МЯСО 11

ТОПЛИВО («ОРАНЖЕВЫЕ») 12

«ГАДОСТИ» КОПРЮШИНА 14

ПУЛИ-ДУРЫ 16

БОЕВОЕ ЗАДАНИЕ (ИЛИ ОПЯТЬ КОПРЮШИН) 18

НА РЮКЗАКЕ 20

ГЛАВА 2 23

«БАГРАМСКИЕ РАССКАЗЫ» 23

ДУРНОЙ ПРИМЕР 23

«ПОРЫВ» 24

«ПРЕСТУПЛЕНИЕ» 26

КЛИПТОМАНИЯ 28

5-45 И 7-62 30

ЗЕМЛЯК 32

НА «ГУБЕ» 35

ФУТБОЛ 40

ПОВАР-ДЕСАНТНИК 42

«ДУШМАНСКИЙ ПОДАРОК» 42

ДУРЬ 43

ИДИОТЫ (ЖЕЛТУХА) 46

ДИЗЕНТЕРИЯ 48

БРОШЕННЫЕ 49

ГЛАВА 3 57

КАБУЛЬСКИЕ РАССКАЗЫ-2 57

СНОВА ДВОРЕЦ АМИНА 57

ПОЕЗДКА В КАРЬЕР 58

МИНЫ 60

СВАЛКА 61

БАТАЛЬОННЫЙ СТАРШИНА 62

НЕ СУДЬБА 65

ЗУБЫ 67

В «СЕКРЕТЕ» 70

«МОЛОДЫЕ» 72

«НУН-ЧАКИ» 75

ШУРИКИ И Я 77

ДВА ПЬЯНИЦЫ 80

БАНЯ 81

КРЫСЫ 81

МОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ 85

«НОВЫЙ ГОД» 86

ВАРЕНЬЕ 88

СТО ДНЕЙ ДО ПРИКАЗА 89

СУД 91

ПОСЛЕДНЯЯ ПОДЛОСТЬ КАПИТАНА КОПРЮШИНА 92

«ДЕМБЕЛЬСКИЙ АККОРД» 93

«ДЕМБЕЛЬ» 95

ЭПИЛОГ 98

ГЛАВА 1

КАБУЛЬСКИЕ РАССКАЗЫ

ПРИБЫТИЕ

Наш Специальный узел связи был сформирован в Ростове-на-Дону, в первых числах февраля 1980 года — года Московских Олимпийских игр. Всего двенадцать человек: два офицера, два прапорщика, пять солдат-связистов и три водителя. Мы знали, что едем в Афганистан, но говорить об этом запрещалось. В Ташкент летели гражданским рейсом, от Ташкента до Термеза — поездом. Всю дорогу пили: офицеры — коньяк, прапора — водку, а мы, «срочники» — дешёвую красную бормотуху. У семерых из нас было по девять месяцев службы, и лишь один отслужил двенадцать. Он хоть и считал всех салагами, но вёл себя тихо, особо не выделяясь. В Термезе, в каком-то сарае, перед нами выставили ящик с автоматами и ящик с патронами, раздали штык-ножи и сухой паёк. Всё это мы разобрали без лишних формальностей, даже не записав в военные билеты номера оружия. Наш командир — худой, сутулый капитан Копрюшин объявил, сверкая маленькими очками Берии: «Через час вылетаем в Кабул!» Летели с военного аэродрома на большом «пузатом» транспортном самолёте Ан-12. Набилось человек триста. Я сидел спиной к иллюминатору, держа кого-то на коленях. Летели минут сорок. Краем глаза я видел сплошные горы, покрывавшие неизвестную землю. Приземлились нормально. Из открывшейся задней стенки самолёта дохнуло февральским воздухом. Чужое яркое солнце ослепило своим отражением от лежавшего повсюду снега. Небо было очень синее, без облаков. Пахло весной и зимой одновременно.

Выгрузились. Построились согласно списочному составу — каждое подразделение отдельно. Замполит, лейтенант Ложкин, произнёс речь, в которой отметил, что мы, представители советского народа, прибыли в Демократическую Республику Афганистан для оказания братской помощи «их» революции. Начальник «узла» капитан Копрюшин не упустил случая подчеркнуть свою личную значимость, отметив, что согласно уставу имеет право применить против нас оружие в случае невыполнения его приказов. Это соответствовало действительности, так как мы находились в боевой обстановке, а проще говоря — на войне.

Надо сказать, что наш «суровый командир» в Союзе был настоящей канцелярской крысой и служил по продовольственной линии. Он понятия не имел ни о какой связи, тем более о такой секретной, как наша.

В Афганистан Копрюшин напросился за досрочным получением нового звания и за деньгами, зная наперёд, что наше подразделение никогда не пошлют на боевую операцию. С одной стороны, мы его презирали, с другой — нам было наплевать, лишь бы кормили и не убили.

Намного приятнее было подчиняться замполиту. Скромный, невысокий, худощавый парень, недавно закончивший училище, старался выглядеть намного старше своих лет. Видя это, мы, солдаты, поддерживали его как могли — и хорошими шутками, и чётким выполнением приказов.

Стоя в строю посреди лётного поля, я вдруг увидел трёх бородатых мужиков в деревенских фуфайках-душегрейках. «Мужики» молча покуривали самокрутки. Автоматы висели на их плечах дулом вниз — в каждом по два скреплённых синей изолентой магазина с патронами. Прикладов у автоматов не было. Из-за этого они напоминали обрезы, а сами мужики — «кулаков» времён Гражданской войны.

Это были «партизаны». Они входили в Афган первыми, ещё в январе. Их автоколонны шли через перевал Пули-Хумри, неся страшные потери от снайперов, подрываясь на минах, попадая в засады. Тем не менее «партизаны» обеспечили плацдарм для основных сил группировки, взяв под охрану аэродром и другие жизненно важные объекты.

Увидел партизан и Копрюшин.

— Вы кто такие? Немедленно уйдите отсюда! — грозно протявкал он, хотя обычно говорил тягуче низким голосом, как удав в мультфильме «33 попугая». «Мужики» продолжали стоять, молча разглядывая нас. В их глазах я увидел отцовскую жалость к пацанам, не нюхавшим пороха, увидел понимание ненужности этой только-только начавшейся войны, а также облегчение, граничившее со вздохом, что наконец-то их сменят и они вернутся к своим семьям.

— Я сказал, уйдите отсюда! Что за вид?! — Копрюшин сделал шаг в сторону мужиков.

— Пошёл ты... — спокойно ответил один из них.

Копрюшин побагровел. Он стоял, не зная, что предпринять. Выручил один из наших прапорщиков:

— Да это партизаны, товарищ капитан. Не связывайтесь.

Копрюшин посмотрел на прапора, потом на партизан и наконец понял, с кем имел дело и чем ему грозит ссора с людьми, не раз смотревшими смерти в глаза.

— Ладно... Ещё встретимся... — процедил он сквозь зубы и обратился к нам:

— Всем двигаться к выходу с аэродрома, — и первым зашагал прочь, вскидывая, как цапля, худые ноги.

Вскоре за нами пришёл крытый брезентом тупоносый грузовик. Попрыгав в кузов и рассевшись вдоль бортов, мы с интересом уставились в незакрытую заднюю часть машины, наблюдая за жизнью неизвестной цивилизации. Военный «газон» нёсся по Кабулу, изредка притормаживая на узких улочках. В местах торможения к машине со всех сторон бросались дети. Они бежали следом, некоторые в лохмотьях, босиком по снегу, протягивали к нам руки с зажатыми в них бутылками водки, игральными картами, сигаретами и на чисто русском языке кричали:

— Шурави! Что хочешь?! Ёп твою мать! Покажь, что есть! Дай что-нибудь!

Мы таращились на них в полной растерянности. Тогда ещё не зная, что им не нужны наши деньги, а нужно наше «что-нибудь» — любой кусок дерева, любая железка, тряпка, еда... — всё равно. В этой стране не было ничего, хотя, как мы узнали позже, достать можно было всё.

«Боже мой, — думал я, — какое счастье, что мне довелось родиться в Советском Союзе, а не здесь, в этой нищей полуфеодальной стране, где маленькие дети бегают за нашими машинами, выпрашивая что-нибудь».

Подняв со дна кузова какой-то кусок резины, кажется от автомобильной покрышки, я кинул его бежавшей ораве. Толпа остановилась, и дети вдруг начали драться за добычу, крича уже на своём языке.

Через час мы уже прибыли к месту нашей первой дислокации — в полк связи, расставивший свои палатки среди гор, в непосредственной близости от дворца Амина. Дворец стоял, зловеще зияя дырами после недавнего штурма десантников. Изредка из окон вылетали светящиеся трассы пуль крупнокалиберного пулемёта. Они уносились вдаль, в сторону гор, где, по сведениям разведки, находились «душманы» — бандиты-повстанцы, с которыми нашей армии предстояло воевать долгих десять лет, проливая реки своей и афганской крови.

ПАРТИЗАНЫ

В полку нас ждали. На станциях связи сидели «партизаны». Они никому не подчинялись, кроме своих командиров — таких же угрюмых мужиков, как и они сами. Это была армия в армии. Жили «партизаны» тут же — в машинах, изредка вылезая за едой или по нужде. Мысленно все они уже были дома и не хотели словить шальную пулю перед самой отправкой на Родину.

Один из них, будучи холостым, умудрился выменять себе «хануму», то есть жену. Не знаю, что он отдал взамен в одном из дальних кишлаков, но тем не менее получил в вечное пользование афганскую женщину в парандже. Прятал он её на автостанции, где сам дежурил круглые сутки. А когда пришла пора возвращаться в Союз, не придумал ничего лучше, как отправить её обратно к родственникам в кишлак. Родственники обратно «товар» не приняли, а привезли «хануму» в полк и пошли к командиру. «Полкан» был в шоке, когда понял, в чём дело. Только после долгих переговоров стороны пришли к консенсусу. Полк откупился от афганской «родни» четырьмя колёсами от «ЗиЛа» и маленьким электро-бензоагрегатом, дающим 220 вольт в течение часа при заливке в него ведра любого бензина. «Партизана-холостяка» наказать не удалось, так как к этому времени он был уже далеко — в Ташкенте.

Бывали истории и покруче. Например, продажа душманам танка, который взорвался вместе с новым экипажем на первой же вылазке против наших войск. Или ночная стрельба одуревших от усталости и нервов партизан-часовых по всему, что движется, невзирая на правильно названный пароль. Или оставшиеся в одних подштанниках десять молодых офицеров, прибывших из ГДР, чья палатка сгорела ночью за сорок секунд от брошенного пьяным «партизаном» окурка.

Всё это очень напрягало кадровый командный состав и мешало выполнению поставленных Москвой боевых задач. Поэтому, как только в полк прибывали «срочники», их сразу же подселяли к «партизанам». Те быстро вводили своих сменщиков в курс дела и отбывали на Родину. Постепенно служба наладилась. ЧП стало намного меньше, хотя не без этого. То в одной, то в другой палатке иногда раздавались выстрелы. Это неопытные в обращении с оружием солдаты случайно стреляли во время чистки автоматов то в небо, а то и в товарища, сидящего напротив. Были и «самострелы». Их быстро вычисляли и, несмотря на увечья, отправляли на Родину — в тюрьму или в дисбат. Но отправляли-то их в Союз, на родную землю, где они, в конце концов, оставались жить после отбытия наказания, — в отличие от честно выполнявших свой долг на чужой земле, на ненужной войне, тысяч и тысяч других молодых парней.

НА СОПКАХ

И так мы прибыли в полк. Дело шло к ночи, и нас быстро пристроили в одну из сорокаместных солдатских палаток. Офицеры и прапорщики ушли к своим, а мы завалились на свободные железные койки прямо в шинелях и тут же уснули. Утром, построив нас на склоне одной из сопок, капитан Копрюшин приказал выкопать яму размером два с половиной на два с половиной метра в периметре и в один метр глубиной. Замполит объяснил, что углубление в земле необходимо, чтобы установить четырёхместную палатку, в которой нам, солдатам, предстояло жить ввосьмером. Погода была волшебная. Светило яркое тёплое солнце, но снег не таял. Ветра не было вообще. Мы приняли от прапорщика лопаты и стали копать. Постепенно то один, то другой снимали с себя лишнюю одежду. К концу работы все были с обнажёнными торсами. От тел валил пар. Хотелось встать на лыжи и съехать с холма, как когда-то в детстве. Работали без надзора командиров — они ушли в полк ставить нас на довольствие. Поэтому, когда мы сняли штаны, оставшись в одних трусах и сапогах, остановить нас было некому. Устроив своё будущее жильё, мы разлеглись на шинелях, впитывая горный загар. Толик Шахарьянц — вылитый Пётр Первый, только лысый и в пилотке, — величественно стоял, зажмурив глаза, дымил вонючей сигаретой. Голос прапорщика вернул его с небес на землю:

— Шахарьянц! Ты что выставился? А вы, тюлени, чего разлеглись? Вас генерал в бинокль из штаба разглядел! Сейчас он Копрюшину с Ложкиным кол в жопу вставляет!

Быстро одеться! Собрать вещи и спрятаться в палатку! Вы на войне, а не на курорте! Сегодня обустраивайтесь, ставьте буржуйку, получайте на кухне провиант, а завтра я лично вами займусь. Я вам не офицер, а товарищ прапорщик. Между прочим, кандидат в мастера спорта по боксу. Враз мозги на место поставлю!

Его широкая грудь при среднем росте и бешеные глаза на красной круглой морде говорили нам, что «прапор» не врёт. Он ушёл, матеря нас последними словами, а утром появился в голубой летней тельняшке. Наколки на его бицепсах говорили о службе на флоте. Как он стал сухопутным связистом, оставалось загадкой.

— Выходи строиться! — заорал он дурным голосом. — Форма одежды — полная выкладка! Вместо шинелей всем надеть бушлаты! Не забудьте подсумки с магазинами!

Когда мы, похожие на медведей, построились, звеня оружием и котелками, прапор на полном серьёзе заявил:

— Будем тренироваться, брать высоту! Кто остановится — получит в лоб! Обещаю. За мной, бегом марш! — и бросился к ближайшей сопке. Мы за ним. Бежать надо было метров пятьсот. Прапор бежал, рисуясь, играя мышцами. Мы громыхали следом, обливаясь потом, но тщательно экономя силы. Ноги едва приподнимали, расслабленно кидая вперёд мелкими шажками. Дышали носом. Всё, как учили в учебке в Ростове. И это дало свой результат — курящий и пьющий прапор-боксёр «сдох» у самого подножия горы. Было видно, как ему тяжело. От повышенного давления морда стала пунцовой. Пот лился градом. Он задыхался, кашлял и хватался за сердце.

— Построиться в шеренгу! — прохрипел он, едва переводя дух. — Засекаю время. Ваша задача — добраться до вершины за семь минут. Считаю по последнему. Не уложитесь — начнёте сначала. Приготовились, марш!

Мы ринулись наверх. Сопка была не очень высокая. Камней на склоне было мало, и мы без труда поднялись за семнадцать минут, а не за семь, как было приказано. Прапор внизу орал благим матом, тратя последние силы. Мы же, добравшись до вершины, нашли несколько маленьких окопчиков и устроились в них на длительный перекур. Курили минут десять. Прапор совсем выдохся и заглох.

— Толян, глянь вниз. Он к нам не думает подниматься? — спросил я Шахарьянца. Толик вытянул гусиную шею, выглядывая из-за бруствера окопа.

— Иван, он вообще ушёл.

— Ну и правильно. Тоже мне, альпинистов нашёл. Мы связисты-специалисты, но не альпинисты. Нас беречь надо!

— Смотрите, смотрите! — вдруг закричал маленький рыжий Коля, шофёр со смешной фамилией Россомаха, указывая рукой куда-то вдаль, в сторону видневшихся гор. Там, примерно километрах в пяти от нас, поднимался чёрный столб дыма, расползавшийся по небу рваной кляксой. Некоторое время мы завороженно вглядывались, пытаясь понять, что горит.

— Бензовоз горит. Духи подожгли, — угрюмо просветил нас Сашка Иванов, прослуживший в Союзе на полгода больше, чем мы. — А ещё я слышал, ночью душманы (моджахеды-бандиты) семьдесят человек в каком-то полку вырезали, пока те спали. Так что не расслабляйтесь, салаги, а то домой без башки вернётесь, ха-ха.

Докурив свои сигареты, мы начали спуск. Прапора нигде не было. Он действительно ушёл, махнув на нас рукой. Вообще-то он мужик был неплохой. Видно, капитан Копрюшин приказал поиздеваться над нами в отместку за вчерашний загар. Ну что ж, прапорщик приказ выполнил, но мы на него не в обиде, даже где-то благодарны — будет что вспомнить в старости и нам, и ему.

СУХАРИ

Поселившись ввосьмером в четырёхместной палатке, мы зажили своей фронтово-тыловой солдатской жизнью — жизнью связистов-засовцев, ожидающих спецтехнику из Союза. В караулы, наряды, на боевые операции нас не брали. Этим занимались десантники и войска другого рода. Харчевались мы в полку связи. Там, на одном из холмов, стояла полевая кухня и автобудка-склад. В «кухне» варили еду — месиво из перловки с томатной пастой или клейстер-пюре из картофельного порошка. Мы промеж себя называли это варево «парашей». В будке насыпали сухари — шапка-ушанка на шестерых. Хлебопекарен ещё не поставили, и мы грызли каменные заплесневелые кусочки, макая их в маргарин вместо масла, царапая дёсны и эмаль зубов. Запивали всё это какао-напитком. Когда наступало время принятия пищи, к холму стягивались группы солдат, гремя котелками и чайниками. Повар-узбек с огромным черпаком в руках садился верхом на кухню-бочку и начинал раздачу. Он черпал огромным половником еду и, почти не глядя, вываливал сразу в несколько протянутых котелков, обжигая кому руки, кому головы. Вонь от оранжевого месива стояла такая, что к холму можно было приблизиться, только если ты голодный как собака. Голодными были все. Мы тоже. Поэтому давились, плевались, но ели.

Сухари выдавал маленький азербайджанец. Он делал это медленно, величественно.

— Алик, досыпь. Нас восемь, — просили его.

— Хватыт, хватыт! Иды давай! Слэдущий!

Сзади подталкивала очередь, и униженный посланец-представитель своих семерых товарищей вынужден был довольствоваться полученным. Алик не досыпал почти всем.

От нас «за хлебом» ходил маленький безобидный казачок из станицы Староминской Ростовской области — Коля Россомаха. Некоторое время «азер» не обижал его, насыпая как положено на восьмерых — шапку с горкой.

Но вот однажды Коля принёс недосып.

— В чём дело, Коля? — спросил я земляка.

— Сказал, «хватыт».

— Ты говорил, что нас восемь человек?

— Говорил. Сказал «хватыт».

— Ах, сучок! Ну я ему покажу «хватыт»! — меня охватило бешенство. — Зарежу шакала!

Видно, сказал я это от души. Ребята переглянулись, и коренастый белобрысый крепыш-белорус Сашка Кицун вдруг спросил:

— Ваня! Можно, я пойду!

(Надо сказать, что почему-то меня все негласно стали считать «за главного», хотя, клянусь, я совсем к этому не стремился.) Саня на гражданке занимался самбо, имел первый разряд и, как он сам говорил, очень любил заламывать соперникам руки.

— Я, Ваня, быстренько сбегаю. Завыделывается кто — враз руку зломлю!

— Точно. Пусть Кицун сходит, — поддержал его другой белорус Сашка Заяц. — Он разберётся. А мы, если что, поддержим.

— Ну иди. Только аккуратно. Мы будем рядом, — теперь я уже заволновался за своего товарища.

— Господи, Ваня! Я очень аккуратно. На меня в Барановичах возле кафе три милиционера напали. Всем руки позаламывал, — засмеялся Сашка, — правда, я тогда сильно выпивши был. А сейчас я трезвый. Никого не покалечу.

На том и порешили. На следующее утро, когда пришло время идти за завтраком, Россомаха с Кицуном взяли котелки, чайник и отправились на холм. Вернулись они вовремя. Колёк нёс кашу и какао, а Кицун — нераспечатанный бумажный мешок.

— Во! Взял, чтоб не ходить каждый день, — радостно сообщил он, кидая куль в угол палатки.

Россомаха поставил посуду и повалился на земляной выступ, сооружённый нами для сна. Он смеялся, держась обеими руками за живот:

— Ой, не могу, ребята! Ой, Кица дал!

— Чё такое, Колёк? — спросил Толик Шахарьянц, топорща усы-щётки. Россомаха рассказал следующее.

Когда они пришли на холм, Кицун встал в очередь за сухарями, отстоял своё время и протянул шапку Алику-азербайджанцу. Тот, обманутый безобидным внешним видом рыжего белоруса, сыпанул полшапки и небрежно махнул рукой:

— Слэдущий!

Но Кицун спокойно произнёс: «Ещё».

Алик посмотрел на него с некоторым удивлением, что-то почувствовал и... насыпал доверху.

— Ещё, — снова выдал Кицун, глядя на азера сонными куриными глазками.

Алик сыпанул ещё. Шапка наполнилась с горкой.

— Ещё. За вчерашнее, — в третий раз еле слышно произнёс Кицун.

— Эй, слюшай! Нэ много будэт, а? Давай, проходи! Другим тоже надо.

— Ах ты, жмот дохлый. Для солдат сухарей пожалел? — Кица схватил Алика за шкирку. Никто не понял, как «азер» очутился под машиной, на ступеньках которой сидел, и завопил срывающимся фальцетом:

— Помогите! Убивают! Товарищ прапорщик!

Из кунга-будки выскочил его начальник, прапор-осетин:

— Ты чё, солдат, оборзел?

— Я-то не оборзел. А вот ваш подчинённый нас каждый день обкрадывает. Уже мешок наворовал, — Кица стоял, невозмутимо воткнув руки за ремень, отставив ногу в сторону.

— Да, да! Совсем гад обнаглел! Мало ему сгущёнки, ещё и сухари наши ворует! — заголосила солдатская очередь.

— Тихо, тихо! — поднял руку прапорщик. — Мешок, говоришь, украл? — обратился он к Кицуну.

— Ну где-то так.

— На тебе мешок, солдат. Иди, воюй, только не бузи.

С этими словами прапор демонстративно протянул Сашке запечатанный мешок сухарей.

— Спасибо, — скромно сказал Саня и, небрежно взяв мешок под мышку, вразвалочку двинулся восвояси.

С тех пор никто больше не видел на кухне Алика-азербайджанца. Зато там появились «молодые» солдаты из Белоруссии — земляки нашего Сани. Прапорщик-осетин специально подбирал их для охраны и раздачи продуктов. Видно, Кицун ему понравился...

МЯСО

После визита Кицуна на полковую кухню мы зажили неплохо. Его «молодые» земляки периодически подкидывали нам то крупу, то макароны, то баночку сгущёнки. Ходить на холм за «едой-парашей» мы перестали. Сами варили себе каши и супы в старой кастрюле прямо на буржуйке. Правда, были трудности с топливом — добывали его разными способами, иногда даже с риском для здоровья, воровали у других. Однажды спёрли уголь у только что появившегося подразделения спецназа. Но это отдельная история.

Теперь о мясе. Мяса как такового мы не видели, хотя знали, что на кухне оно есть. В солдатские котелки в основном попадали сало и кости. Мясо встречалось крайне редко, в расщеплённом виде, в пшённой или гречневой каше.

Наш единственный армянин, Толик Шахарьянц, лёжа в палатке на земляном спальном выступе, стонал как умирающий лев:

— Мя-а-а-са хочу-у. Хо-чу-у мяса-а-а-а...

Видно, гены его предков требовали своё.

И вот «белорусская разведка» доложила, что замороженные запасы мяса хранятся в специальной будке-кунге на самом краю кухонного холма.

— Ночью пойдём, — сурово сказал я. — Кица, переговори с земляками, чтоб не подстрелили.

Вечером Кицун доложил:

— Всё. На посту зёма из Барановичей. Подойдём, он отвернётся, мы аккуратно влезем, отрежем кусочек и аккуратно закроем. Там на запоре печать ерундовая. Можно снять и обратно повесить, никто и не заметит.

— Я полезу, — Шахарьянц схватил штык-нож.

— Только, Толик, кусочек, а не тушу. Не то зёме плохо будет, — попросил Кицун.

— Ну конечно, Кица. Что ж я не понимаю, что ли?

Ночью, когда февральское афганское небо рассыпалось миллиардами звёзд, мы пошли на дело — я, Кицун и Шахарьянц.

К мясному кунгу-складу подползли по заранее намеченному маршруту. Услышав наш условный сигнал, зёма-часовой отошёл от охраняемого им объекта и отвернулся.

— Толян! Саня! Вперёд, я прикрываю.

Две тени — одна двухметровая, сгорбленная, со штык-ножом в зубах, другая низкая, квадратная — бесшумно метнулись к складу. Кица вскрыл замок, не сломав сургуча на печати. Скрипнула створка двери, и Шахарьянц исчез в будке. Через пять минут он так же бесшумно выскользнул из неё, держа под мышкой баранью ногу. Кица закрепил обратно печать, махнул земляку, и мы растаяли в ночи.

На следующий день, обжираясь пловом из сечки с бараниной, мы ругали Толика за жадность.

— Ведь сказали же тебе — кусочек, а ты ногу отхватил, — упрекал его Кицун.

— Извини, Сашок, для меня это и есть кусочек. Я ведь обо всех думал.

— Да ладно, парни, — успокаивал их вчерашний зёма-часовой, — меня всё равно куда-то переводят. На кухне больше не появлюсь. А там хрен его знает, кто мясо взял. Может, сами повара и съели.

Мы лопали добычу и шутили над Шахарьянцем. Наша ночная вылазка никому не нанесла ущерба, но ещё больше сплотила наш маленький дружный коллектив.

ТОПЛИВО («ОРАНЖЕВЫЕ»)

С топливом было трудно. Я имею в виду уголь и дрова. Ими топили буржуйки. Солярка и бензин на растопку не годились, так как были очень пожароопасны. Любая щепка у местных афганцев ценилась чуть ли не на вес золота. Угольных месторождений у них тоже не было. Поэтому топливо для Советской армии везли из Союза. Каждое подразделение получало столько дров и угля, сколько давали. А давали всегда мало. Частично положение спасала солярка. В поддувало заранее растопленной буржуйки аккуратно ставили плоскую консервную банку, наполненную соляркой. И та, постепенно нагреваясь, начинала гореть. Получалась большая экономия, но палатки от такого изобретения горели чуть ли не каждый день. Стоило баночке с соляркой слегка наклониться или расплавиться — как сразу же вспыхивал огнемёт, сжиравший брезентовое убежище за сорок секунд. Мы жили восьмером в четырёхместном «шатре». Но это никого не волновало. Топливо выделяли только на четверых. Уголь часто попадался мелкий и мокрый. Он еле горел. Жители палаточного городка прятали его в деревянных ящиках из-под оружия, занося их в сухие палатки. В общем, берегли как могли. Брёвна же спрятать было некуда. Они лежали на улице, дожидаясь распилки.