Радио Паша

Мы хохочем.

– Не выдадим тайну! – смеюсь я.

– Ни за что! – соглашается Галя.

А потом, в среду, на город снова спускается туман.

Паша улыбается мне со своей койки. И тут же меняется лицом:

– Что у тебя со спиной?

У меня из-под футболки видны круги от массажных банок. Ничего особенного. Но по лицу Паши не скажешь, что ничего особенного.

Я почти злюсь. В шутку, но почти по-настоящему.

– Слушай, – говорю. – Вам можно быть какими угодно. Без рук. Без ног. С раненой душой. Распоротым животом. Обожжёнными и искалеченными вдоль и поперек. Какими угодно. И я должна считать подобное нормальным, не подавать виду, что что-то не так. А тут я пришла с синяками на спине, и сразу: «Что с тобой?»

– Ты девушка, а не мужчина, – говорит Паша. Улыбается. И добавляет примирительно: – Вот мы и переживаем.

Замётано. Мир.

И я тут же вспоминаю девушку у Паши на койке в прошлый раз.

– Как девушка?

– Недодевушка, – докладывает Паша.

Улыбается интригующе. Я готова к любой интриге.

– Кароч. Я летом был в командировке в Подольске. А она работала в той же компании. Мы только здоровались, не флиртовали даже; по коридору мимо друг друга проходили – больше и вспомнить нечего. И вдруг она как-то узнала, что я ранен, и приехала.

Я говорю: «Ты отношения хочешь строить?» А она: «Нет». Но сидит рядом. А я что – сидит и хорошо.

Она мне показывает, какой номер в гостинице сняла. Там гостиная внизу, а кровать наверху, на полуторном этаже. Надо подниматься по винтовой лестнице. Я ей говорю: «Лебедкой меня будешь поднимать! Или кидай матрас вниз!» Но это так… Меня главврач не выпускает в увольнение, я узнавал. Так что я всё решил! – Паша ржёт. – Мне лучше строить отношения у нас в отделении. Закрою, если что, дверь массажного кабинета на костыль. План я продумал – подвести хирурга нельзя, мне три дня делали операции. В Донецке швы наложили, в Ростове первый раз прооперировали, потом – второй – здесь. И финально – тоже здесь. Три дня не ел, только литр кефира выпил – мне всё время говорили: «Не ешьте, завтра операция!» Обещали сохранить ногу, да вот – не вышло. Ну, как вышло, раз выжил – должен сохранить то, что сделали хирурги. Потому мне или пледы на пол стелить, или… если мы на массажных столах… ну, это самое… они же разъехаться могут. Тогда мне надо быть сверху – чтоб, если что, падать на мягкое.

Паша смеётся.

Я смеюсь.

– А иначе есть риск потерять бойца, выжившего на войне, – улыбается Паша.

И забивает финальный гвоздь:

– От спермотоксикоза!

Паша лежит на массажном столе.

Я работаю с культей.

Паша улыбается:

– А я думал, что ты не будешь со мной работать. Ну, типа, если мы друзья – то не имеешь внутреннего права меня массировать.

Я смеюсь. И начинаю напевать:

– Фантазёр! Ты меня называла! Фантазёр! Только этого мало!

Паша возмущается:

– Ну а чо?

– А то, – улыбаюсь я. – Какая-то кривая у тебя логика. Я когда пришла первый раз, ты только вышел от остеопата. Второй раз ты спал. Дальше – сам помнишь: «Девушка-Подольск, не приближайся – убьёт!».

Паша обескуражен:

– Все ходы записаны! Точно!

Мне грустно.

Я устала.

Я устала так, что улыбаться не хочется.

Хочу, чтобы война закончилась. Все вернулись домой. Светило солнце. И чтобы Паше сделали суперский протез.

– Слушай, – говорит Паша. – Не грусти. В жизни много радости и разочарований. Мы должны их проходить с высоко поднятой головой. Это жизнь, Ирин. Жизнь. Мы многое не хотели бы видеть, чувствовать, знать – но выбор за нами. Сейчас ты выбрала быть здесь. Правда же?

Я киваю. Шмыгаю носом.

Мне грустно. Накатило всё.

Эта осень и зима. Истории с фронта. Тревога за нашего друга Ваньку на фронте. Сколько их сейчас на фронте, Ваньков…

Я достаю телефон. Даю в руки Паше. Говорю:

– Вот так Ваньку на фронт провожали.

Из телефона звучит «Русская дорога», и голос Ванька над голосами друзей.

Природа на войне нам как родная мать,Но есть время хорониться, а есть время наступать,И вскоре объявились мы во вражьих городках,И стали всё крушить вокруг, разбили в пух и прах!Порвали на куски, измолотили в хлам,И, добивая, объясняли стонущим врагам:«Запомните загадочный тактический приём:Когда мы отступаем – это мы вперёд идём!»

Я знаю всё наизусть. До миллиметра каждой секунды видео. Мне не надо смотреть в телефон. Всё перед глазами.

– Это очень сильно, такие проводы, – говорит Паша. – О таком и мечтать тяжело. Повезло Ваньку.

Мы молчим.

– А мы просто ехали в маршрутке в сторону фронта. На кисляке. Двадцать три человека.

– Что такое «на кисляке»?

– Грусть, тоска, уныние.

– Трезвые?

– Пополам. Я был трезвый.

– Это сентябрь был?

– Точно. Через неделю после мобилизации, 29 сентября, мы уже приняли первый бой.

– Больно? – уточняю я.

Паша морщится. Кивает.

– А что молчишь?

– А я помню, как ты работала с Галей. И говорила ей: «Дыши, Галя, дыши. Я точно знаю, у тебя нет осколочного ранения – потому дыши, отпускай боль». А у меня тут нет осколочного ранения. Вот и дышу, отпускаю. Ты же сделаешь, как лучше.

Я перемещаю руки на живот.

Паша морщится.

– Больно?

– Да. Тут ещё остался осколок. Наверное, после Нового года достанут.

Я мягко глажу живот. Ощущаю осколок.

Дышу. Вдох. Выдох.

Паша дышит. Вдох. Выдох.

Я хочу согнуть Паше ноги в коленях, сделать опору на пятки, чтоб расслабить живот.

Но глаза спотыкаются о культю.

Я злюсь на себя. И на войну. Забыла.

Война со всех сторон. Глаза натыкаются на культю. Руки – на осколки.

Паша видит моё отчаяние:

– Ты можешь сделать под ногу опору из одеял.

Я смотрю по сторонам.

Нет здесь столько одеял.

На ширме висит славянский оберег. Откуда он здесь? Но если работает – пусть висит, конечно. Если кому-то от него легче.

– Ты заговор читаешь? – спрашивает вдруг Паша.

Я смотрю на оберег. На Пашу. Не понимаю.

– Ты что-то там шепчешь, – говорит Паша. – Вот я и подумал, что заговор.

Я хохочу.

Понимаю – чтоб не разрыдаться, я начала напевать песенку из «Бриллиантовой руки».

И мой заговор прост:

– В день какой неведомо, в никаком году!..

Я начинаю мурлыкать свой «заговор» погромче. Паша подпевает.

Оберег качается. На проклятом острове нет календаря. Совсем нет. Каждый день похож на вчера и на завтра одновременно.

– Посмотри на культю, – вспоминает Паша. – Там отёк. Упал я на неё. Поскользнулся. Чтоб выстоять – расставил ноги, как раньше. Забыл, что ноги нет. И грохнулся.

На культе отёк.

Я аккуратно пальпирую культю. Задаю вопрос одними глазами: «Как?»

– Ну так… – морщится Паша. – Не острая боль. Но противно. Непривычно. Не каждый день теряешь ногу, понимаешь?

Мягко массирую культю. Трогаю отёк – всё нормально. Будет синяк. Сколько их ещё будет, этих синяков, и «я забыл, что нет ноги»…

Пашино счастье, что у него нет фантомных болей. У Андрюхи фантомные боли не прекращаются днём и ночью. Руки нет – а рука есть.

Андрюха – следующий на массаж.

– Страшно? – спрашиваю я его, бережно трогая его плечо без руки.

– Что значит «страшно»? – спрашивает Андрей. – Я не знаю, что такое страшно.

– Страшно, что я сделаю больно.

– Нет, – говорит Андрей. – Не страшно. Я привык к этой боли.

«Привык к этой боли» для меня звучит невыносимо.

Три месяца ежесекундной боли. С момента, как оторвало руку.

– Я руку тогда в пакет положил и с собой на эвакуацию потащил, – выдыхает Андрюха. – Сам еле шёл и ещё руку нёс. Думал – мало ли. Вдруг чудеса случаются.

Андрюха морщится. То ли от воспоминаний о том, как тащил руку – а она не пригодилась, осталась в пункте эвакуации среди других рук и ног. То ли вспоминая, как терял кровь и боялся не дойти: с его ранением наложить жгут почти нереально.

То ли от того, что я трогаю плечо, а руку, которой нет – жжёт и дёргает.

Три месяца боли. Андрюха не спит по ночам.

Я убираю руки с плеча. Кладу их Андрюхе на голову. Мягко снимаю напряжение. Андрюха проваливается в зыбкий тревожный сон.

Этот сон – двадцать две минуты – моя сегодняшняя победа.

Паша зовет Андрюху Бонифаций. Мирный позывной.

У Андрюхи огромная густая борода, крепкая фигура, стрижка «под ноль», сдержанная улыбка. Ему всего двадцать три. А выглядит Андрюха как мужик. Мальчиков на войне нет.

Паша говорит:

– Бонифаций, у тебя сильная рука левая, слабая правая. Тренируй правую.

Андрей улыбается и тренирует слабую правую. Единственную руку. Чтоб была сильнее.

– Штаны снимешь сегодня? – спрашиваю я.

– Не хочу, – говорит Андрюха. – Сложно надевать потом одной рукой. Давай я буду в штанах. А ты со спиной поработаешь, и довольно.

Я молчу.

– Я придумал план, – говорит Андрюха. – Вернусь из госпиталя, познакомлюсь с девушкой, она мне будет надевать и снимать штаны. Хороший план?

Я пожимаю плечами.

И говорю, как о решённом:

– Снимай штаны, Андрюш. Пока девушку не нашёл – всё сам. А там, глядишь – и девушка для этого не понадобится.

Андрюха нехотя снимает штаны.

– Как мама? – спрашиваю я.

– Нормально, – говорит Андрюха. – Скучает. Но ничего, потерпит. Год не виделись. Тут уже немного осталось, что ей деньги тратить на поездку в Питер. Сама понимаешь, недёшево это всё.

– Как ты думаешь, – спрашиваю я Андрюху, – а зачем к Паше приезжала девушка из Подольска?

– Может, деньги? – предполагает Андрюха. – Три миллиона за оторванную ногу и ещё пособия.

Я перестаю дышать.

У меня даже не было такой версии.

Я заканчиваю массаж. Достаточно на сегодня.

Мы с Андрюхой возвращаемся в палату. И я вспоминаю вдруг… и тут же спрашиваю Пашу между делом, будто это что-то совсем неважное:

– Паш, а у вас в школе была украинська мова?

Паша качает головой:

– Нет.

А у нас была.

Я училась основную часть года на Севере. А весной – помню вёдра наломанной сирени и поля тюльпанов – доучивалась в Таганроге.

Может, программа в моей школе была альтернативная, с географической поправкой от Министерства образования для пограничного города – но у нас была украинська мова. И по мове у меня была оценка «Дуже низька грамотнисть».

– А у нас была, – говорю я Паше. И зачем-то вспоминаю…

Як умру, то поховайтэМэнэ на могылиСэрэд стэпу широкогоНа Вкрайини мылий,Шоб ланы широкополи,И Днипро, и кручиБуло выдно, було чуты,Як рэвэ рэвучий.Як понэсэ з УкраиныУ сынэе морэКров ворожу… от тоди яИ ланы и горы —Все покыну, и полынуДо самого БогаМолытися… а до тогоЯ не знаю Бога.

Паша улыбается.

Не понять, что там, за этой улыбкой.

– Вот как, – говорит задумчиво Дима, – а я специально слушал украинское радио, смотрел телик – чтоб понимать их речь и акцент. А у тебя так складно выходит…

Я пытаюсь вспомнить, что там дальше.

Мы молчим – каждый о своём.

Даже Радио Паша молчит. О Таганроге. Мол, надо же. Украинська мова. Не суржик, а прям мова.

Я улыбаюсь сама себе. Помню: тогда, в третьем классе, мы учили «Завещание» Тараса Шевченко наизусть на обоих языках.

На украинськой мове сдавали по-украински. На уроках чтения – по-русски.

Во мне мова звучала музыкой. Я тогда за «Заповит» получила «пять». Читала у доски как странное и красивое заклинание. Представляла, что было бы, если б меня сейчас послушали мои северные одноклассники. Точно бы решили, что я тронулась головой: «Як умру, то поховайтэ».

– Ир, ну что ты про меня пишешь? – спрашивает Паша. – Тут каждый пацан у нас в отделении – это отдельный подвиг. А я что? Я только один раз почувствовал себя героем. Потому, что не испугался, не заорал. А ещё поддерживал молодых пацанов, чтоб они не охренели от увиденного. Просто понимал: начни я сейчас орать от боли – парни тоже морально поплывут. И мы все вместе останемся двухсотыми в том сарае.

– В каком сарае?

Паша долго молчит. Ужас, как долго. Будто радио «Паша» закончило свою трансляцию. Помехи на этой частоте.

За окном снова спускаются сумерки бесконечной питерской осени-зимы.

Может, зря я спросила? Может, это чересчур? Может, достаточно искать общий таганрогский знаменатель и хохотать над всем подряд?

Но я смотрю на Пашу и понимаю – не зря. Ему это тоже надо. Может быть, ему это надо больше, чем мне – чтобы разглядеть ТАМ что-то, до сих пор не замеченное.

А потом Паша начинает говорить. Совсем другим – глухим – голосом. Смотрит мимо. Будто возвращается туда.

– Мы сражались без передышки. Почти каждый день что-то штурмовали. Называлось это «пинг-понг». Наша артиллерия стреляет, противник отвечает. И наоборот. В группе нас было десять. Старший – двадцатисемилетний Кузня. Такой пацан – сдружил нас всех, мы были там семьёй. Ни разу не поругались, всё чётко всегда: воду из отравленных колодцев не пьём; кто-то несёт баклажки, кто-то – хлеб, кто-то – сухпаи; этот идёт вперёд, этот прикрывает с тыла.

В тот день мы шли в наступление. Проходили через разрушенный дом. Увидели справа врага. Завязался бой. Нас начали обстреливать. Я шёл последним – решил придавить врага огнём, чтобы наши ребята попробовали пробежать вперед. Поставил пулемёт, начал стрелять. Но в тот же момент у меня над головой, в двух-трёх сантиметрах, просвистели две пули. Попали в трубу и кирпич, на котором стоял пулемёт. Я скинул пулемёт и упал на землю.

Пробежал чуть вперёд, подтянулся к группе – ребята как раз зашли в разрушенный дом. В группе был казах. Он и позывной себе взял по национальности. У Казаха был автомат с подствольником. Я говорю: «Давай, я буду из пулемёта стрелять, а ты попробуй с подствольника им туда закинуть».

Начал стрелять очередью – Казах, поймав момент, поднимается и стреляет. Мы оба тут же упали на землю. Скрываемся от огня. Тут Казах говорит: «Меня подстрелили». А я и не понял, что его ранили.

Обежал за стенкой, чтобы не подстрелили и меня, снял с Казаха бронежилет, вижу – пуля зашла под ключицей и вышла где-то под лопаткой. Подлетели другие ребята – один уколол Казаху промедол. Я разорвал его китель, майку, ребята наложили и-пэ-пэшку[1], перевязали.

По нам всё это время стреляли. Мы решили отступить. Но в тот же момент со стороны дороги по нам начала стрелять другая группа; гранаты взрывались совсем рядом. Там были деревья, и они мешали – что-то не долетало, что-то отскакивало.

…А дом был высокий – у него цокольный этаж почти метр, плюс ещё окно – метра два было высоты. Я говорю Казаху: «Опирайся на меня. Пацаны нас прикроют».

Мы потихоньку Казаха спустили. Рядом с домом рос орех – не слишком большой, но ветвистый, и около него сарайчик – разрушенный, без крыши, саманный; чтобы с правой стороны нас не могли обстрелять и слева не достали – мы решили уйти в этот сарай, а уже оттуда, через дома, уходить на свои позиции.

Я взял Казаха под руку; пацаны начали стрелять по правой стороне. Слева пока было тихо. И тут мне под ноги прилетел вог[2]…

…И – как в фильмах. Стоп-кадр. Все чёрно-белое, левая нога выше правой, в районе колена штаны разорваны. Я понял, что ноги нет. Или, может, там осколки, куски мышц вырваны… и всё. Я упал.

Когда прилетел вог, Казах успел забежать в сарай. Крикнул пацанам, что в меня попали. Подлетели мужики из нашей группы, Зёма и Вязь, стянули с меня бронежилет. Вязь накрутил мой промедол: молодой пацан, двадцать три года – растерялся, не пробил капсулу, чтобы лекарство могло выйти…

Я не терял сознание. Боль была жгучая. Видел, что с ногой проблемы, но не понимал, насколько серьёзные. Зёма наложил мне жгут под коленкой, чтоб остановить кровь.

Я Вязю говорю: «Ты мне только дырку сделал, не проколол. Спокойно, смотри на меня; закручивай колпачок – теперь коли».

Вязь проколол мне свой промедол. И меня за руки втащили в сарай.

Обстреливали нас с а-гэ-эсов[3]. Спасибо дереву – оно хорошо укрывало. Но Вязь всё равно получил в руку и ногу осколки, а Зёме прилетело по ногам.

Они меня затащили в сарай, там уже сидел Седой с моим пулемётом, раненый Казах, раненый Туман. На улице стояли Санчо и Дед – держали правый фланг, чтобы к нам не подошли и не закидали сарай гранатами. Я лежал и слышал, как Зёма стонет возле сарая.

Места в сарае больше не было.

Через «зелёную» радиостанцию мы стали запрашивать помощь. У нас было четыре человека лёгких трёхсотых и один тяжёлый – я.

По рации нам ответили, что не могут подойти так близко – надо возвращаться поближе к своим.

Справа накрывали огнём, слева – гранатами. Ещё и АГС работал по нам. Если бы мы начали движение – нас бы просто размотали.

…Идти надо было где-то полкилометра. Но не по прямой, а через дома, окна, гаражи.

У меня нога натурально висела – я не смотрел на неё.

Всё это время на рации сидел Казах. Несмотря на ранение, поддерживал связь.

Седой с пулемётом, после моего ранения, выглядел очень испуганным. Не думал, что это так быстро – прилетает граната, и всё.

Я его успокаивал: «Ты что, брат? Держись! Не бойся. Ну подумаешь, культяпка. Но я живой! Все хорошо. Давай кулачок!» Пытался его поддержать…

Я получил ранение в 12:08. Два часа мы держали оборону. Отстреливались – и докладывали по рации, что нам нужна помощь. С соседней группы, слева – пацаны откликнулись. Их старший отправил трёх своих бойцов. Среди них был медик.

Они прибежали где-то в 12:50. Мне наложили два жгута – один выше колена, другой ниже.

Я видел, что пацаны что-то отрезают ножом, отвернулся – думал, они мне отрезали кусок ноги, чтоб не мучился. А оказалось, они просто кусок берца убрали, что мешал наложить жгут.

Через два часа пришла группа эвакуации, шесть человек. Меня переложили на тряпичные носилки. Пацаны из моей группы подавляли врага огнём, а ребята потащили меня через завалы.

Тащили километр, наверное. Дай Бог здоровья каждому – им было тяжело. И страшно.

Вышли на дорогу. Она могла простреливаться – это была центральная улица того села. Несли меня по краю, вдоль домов. Если бы у врагов был снайпер – он бы всех нас положил.

Но Бог миловал. Спасибо парням за их решительность.

И всё. Меня отвезли до группы эвакуации. Медпункт был в гараже. Туда приносили раненых с поля боя, перевязывали и несли дальше.

Дальше меня несли километра три-четыре. Там был парень, позывной Ракета, Саня. И он говорит: «Блин, как так получается, Масол – мы с тобой только вчера разговаривали, и я говорю: “Береги себя!”, а тут ты такой».

А я ему: «Да ладно, от судьбы не уйдёшь».

Приехала буханка. Водитель сказал: «Ехать десять минут, потерпи». Ехали полчаса, не меньше. Там на блокпосте застряла машина местных – мы не могли проехать – я кричал от боли. В итоге буханка кое-как помогла эту машину вытолкать.

Медпункт – первое моё медучреждение.

Мне поставили капельницу, расслабили жгут – я по часам засёк, когда мне его поставили – знал, когда надо ослабить. Воды попросил, мне смочили губы – и отправили в донецкую больницу.

В Донецке спросили, когда я получил ранение и усыпили наркозом.

Проснулся в подвале, где лежало много людей. Сказали, что повезут в Ростов. Наложили три-четыре шва в разных местах, собрали ногу, замотали в гипс.

И на пазиках меня и других раненых повезли в Ростов. Ехали ночью, часов пять.

В Ростове сняли гипс, переодели, помыли, дали чьи-то трусы. Надели верх от моей «горки»[4]. Уложили в палату.

Утром пришёл доктор – сказал, что будет операция. Поставили аппарат Илизарова.

Вечером был борт в Питер. Нас привезли в аэропорт. Долго грузили. Очень болела нога.

Мы летели часа три. Обезболивающего не было. Я думал, ИЛ-76 летит быстрее.

Встречали люди с разноцветными скотчами – смотрели на нас, на каждого что-то приклеивали. Я думал: «Когда же меня уже вытащат?»

Бойцы в самолёте лежали на носилках в три яруса. Я был самый нижний. Думал: «Может, про меня забыли? Кого-то берут, а меня всё нет!»

Ко мне подошёл подполковник, а с ним паренёк со скотчем – наклеил мне на руку зелёный скотч и говорит: «Всё, мы его забираем».

Я так был счастлив. Боль была невыносимая.

Подполковник оказался начальником одного из отделений госпиталя на Боткинской. На следующий день дали отдохнуть, обработали раны – и повезли на операцию.

Просыпаюсь после наркоза – всё, как раньше. Пришёл лечащий врач, показал снимок – в пятке у меня не осталось костей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

ИПП – индивидуальный перевязочный пакет.

2

ВОГ – выстрел осколочный гранатометный, осколочный боеприпас для гранатометов.

3

АГС – автоматический станковый гранатомет.

4

«Горка» – комплект специальной одежды, разработанный для защиты от ветра, осадков и механических воздействий в сложных полевых условиях.