Радио Паша

Ирина Бугрышева

Радио Паша

© Ирина Бугрышева, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Предисловие

В московском военном госпитале на всех дверях отпечатался лик Богородицы. Смотришь в стекло – видишь лик. И понимаешь, что всё не зря. Что ты – под покровом.

Видео промелькнуло во всех соцсетях. Тут и неверующие поверят.

В госпитале в Петербурге на дверях лика не было. Я шла по гулким коридорам днём – окна палат нараспашку, жара.

Лика не было.

Шла по пустым гулким коридорам после отбоя, в 23:00.

Лика не было.

Но ощущение присутствия было твёрдым. Незыблемым. Иначе не было бы никакой возможности выстоять. Ни мне, ни им, моим бойцам.

Лика не было. Но он – незримый – был. Просто видео не выложить.

…Эти истории громоздятся во мне. Не помещаются. Их герои говорят тихо, а то и вовсе не говорят. Стонут, стиснув зубы. Отворачиваются к стенке. Улыбаются. Смотрят в сторону окна. Матерятся. Извиняются. Говорят: «Полегче, Ира. Полегче. А вот здесь оставь руку, не убирай. В правильную точку попала. Держи так, меня отпускает».

Заваривают мне чай. И растворимый кофе.

…А я не пью растворимый кофе никогда. У меня от него изжога.

В госпитале пью. И никакой изжоги.

Дают шоколадку в дорогу: «Передай дочке!» Суют в ладошку деньги: «Ир, поздно уже. Вызови такси, не надо тебе на метро сейчас». И, когда я уже стою в дверях, говорят: «Слушай. Прости. Ещё раз потрогай колено. Пожалуйста».

И я возвращаюсь. Не смотрю на часы. Не думаю о времени. Делаю своё дело.

А потом, спустившись на лифте вниз, стою на перекрёстке указателей: «Приёмный покой», «Реанимация», «Кладовая» – задумавшись, куда идти.

Больничный полумрак. Людей нет. Стрелки «Выход» нет.

Но выход есть. Я стою. И вижу в конце коридора женщину. Просто женщину, не Богородицу. И понимаю – туда. Через двери, на которых не отпечатался лик. Но где все защищены.

Кивок охраннику на выдохе: «До свиданья». И я уже на улице.

Полная темнота. Такси мчит меня по улицам города. За рулём мужик лет сорока пяти.

– Вы из госпиталя? И как там? Как ребята? Какие вести с передка? Знаете, у меня дома рюкзак собран. Стоит в углу. Я в любой момент готов пойти, если мобилизуют. И сам готов, добровольцем. Сейчас только глаз долечу, а то из-за воспаления зрение падает. Дочке у меня пять лет, будет к кому возвращаться.

Я молчу.

Новое время проживает моя страна. Новое время проживают люди.

Такси мчит меня домой. Тишина. Только голоса моих героев звучат у меня внутри.

Сегодняшние голоса.

…Действие первой части этой книги происходит с ноября 2022 года по август 2023-го. В ноябре я впервые вошла в госпиталь и ощутила почерк Бога в Книге Судеб – в лице старшей медсестры.

Она сказала:

– Вам надо в шестую палату. Но все бойцы на процедурах. Так что идите в четвёртую. Дмитрий у нас самый тяжелый в отделении. Навредить вы ему не сможете. Приступайте!

Так я познакомилась с Димой. С Радио Пашей. С Петей. Лёшей Волной. Серёгой, что звал меня Дочь Самурая. Дедом.

Вместе с героями книги я переходила из госпиталя в госпиталь. Из госпиталя на Фонтанке – на Загородный, в отделение протезирования, а оттуда – в Госпиталь для ветеранов на Народной.

Тогда мы верили, что война скоро закончится. Что надо потерпеть.

Тогда мы не знали, что путь к Победе окажется таким длинным. Но шли по нему честно, с верой в Бога, с верой в Россию, с верой в наш русский народ.

С августа 2023 года утекло много воды – и в Неве, что рядом с госпиталем на Народной, и на Фонтанке, где находятся два других госпиталя. Вторая часть книги расскажет, куда привели нас наши непростые пути.

Часть I

Каждый третий давно контужен,

Каждый первый войною бит.

Но пока эти парни служат,

Мир шатается, но стоит.

Дмитрий Филиппов

Паляныця. Радио Паша

Гомон, гогот, гвалт южного города. Я называла этот белый шум палаты № 4 – «Радио Паша».

Радио «Паша» не смолкало никогда.

С утра до вечера.

Возможно, оно не смолкало и ночью, но этого проверить я не могла.

Павел. Паша.

Паша умудрялся говорить со всеми сразу. С соседом по койке Андрюхой (оторвало руку, пять часов шёл до госпиталя с нестерпимой болью и кое-как наложенным жгутом на плече), с ютубом, с медсестрой, со мной. Попутно Паша болтал по телефону – похоже, с тремя абонентами зараз.

Паша хохотал, возмущался, в речи слышались солёные морские словечки, между ними проскакивали междометиями «Тю!» и «А шо такое?».

Паша был невыносим со своей бесконечной болтовней. Минут семь. Пока ты погружался в атмосферу палаты. Дальше было невыносимо без Паши. Смолкало Радио «Паша», и ты оглядывался – всё ли в порядке?

Столько было жизни в этом гомоне, в этой обезоруживающей улыбке и честности.

– Все знают официальную версию – спрыгнул с бэтээра, перелом ноги, – объяснял Паша. – И никто не понимает, почему тогда я лежу в госпитале в Питере. Никто ж не в курсе про ампутацию…

Паша – пулемётчик.

Я смотрю на него и всё понимаю.

Быстрый. Юркий. Меткий. Его хохоток, смелость и дерзость поддерживали многих на войне. Прикрывали. И спасали.

Паша молчит. Ничего не говорит про оторванную ногу. Я не спрашиваю.

Но я слышу Пашино «Тю!» – и сердце заходится.

«Тю!» – это голос из Таганрога. Нет, не так – Таханроха.

«Тю!» – это голос мальчишек из моего детства. Казаки-разбойники, догонялки, очереди за мороженым в парке и квасом – около кинотеатра «Родина».

«Тю!» – это босые пятки – так и сверкают вдали на чей-то выкрик: «Сейчас хлудину возьму!»

«Тю!» – это вызов жизни. И не с таким справлялись. Что уж тут.

Тю!..

Такими ногами, как у Паши, не по земле ходить. По горам скакать.

Но в Таганроге нет гор.

В Таганроге такие ноги нужны лазать по вишням и яблоням. Залезать на гараж, обрывая абрикосы и черешню. Сидя на раскалённой крыше – болтать ими в воздухе, с хохотом спуская вёдра с урожаем на землю: «Полундра! Принимайте!»

Бежать – и успеть! – на электричку.

Идти полчаса по мелкому Азовскому морю – пока не станет хотя бы по пояс.

Крутить педали велика. И жать педаль газа на мотоцикле – р-р-раз, и ты на другом конце города!

Я работаю с Димой. Начштаба батальона. Сегодня Дима самый тяжёлый в отделении: ампутация ноги, осколочные ранения в живот, таз – по всему телу.

Несколько операций. Перебитый седалищный нерв.

Дима военный до мозга костей. Воюет с 2014-го безостановочно. Луганск, Донецк, Сирия.

Вместе с Димой воюет жена Галя. Сейчас она сидит рядом и дышит вместе с Димой – и за Диму.

Он выжил. Теперь они вместе справятся со всем.

Дима лежит на койке. В серой пижаме – под цвет питерского дня. Лицо его тоже серое.

Но серый цвет обманчив. Дима сильный.

Он рассказывает, как много раз уходил от смерти.

– У кошки девять жизней. Я как кошка. Хотя понимаю, что много жизней уже израсходовал. В Сирии вообще не знаю, как выжил: бегу, пули свистят справа, слева, сверху, снизу; артиллерия работает. Добежал. Смотрю на себя и не верю – не ранен! Как так? Было же предчувствие. Уйму парней мы там потеряли – а я вернулся.

И в этот раз так же. Я выводил батальон из окружения. Сели на паром – уже, считай, в тылу. И тут ракета. Взрыв, темнота. Пять двухсотых, двадцать пять трёхсотых. Открываю глаза – вижу рядом свою ногу в берце. Перемотал культю жгутом. И понимаю вдруг про себя: я давно был к этому готов – остаться без ноги.

Дима лежит бледный. Поворачивается медленно. Сил у него ещё немного.

Дима лежит – огромный в моих глазах. В моих глазах у него на груди медали-ордена. И сил у него хватит на десятерых. Он ещё и не из таких переделок выходил.

Дышит глубоко. Спазм цепляется за все мышцы. Осколки не дают простроить импульсам правильные дорожки. Спотыкаются.

Дима дышит. Он выбрал жизнь. Вариантов нет.

– Дим, какой у тебя позывной?

– Бармак. Это фамилия деда. Сила моего рода.

Я думаю про силу русского духа. Не мифическую, из былин и сказаний. А ту, что у меня под руками.

Радио Паша трещит рядом. Трещит, как на Новом вокзале Таганрога.

Я сдаюсь.

– Паш, ты откуда?

Могла не спрашивать.

– Таханрох, – говорит Паша. И смотрит на меня хохочущими глазами. Будто могли быть сомнения.

Не было сомнений.

В моём таганрогском ДНК тут же всё всколыхнулось: бабушкин двор, соседи, друзья из класса, звон трамваев, шелуха семечек, трубы металлургического завода…

– Я тоже, – киваю я.

В следующую секунду Паша докладывает телефону:

– Слышь, кароч. Тут девушка пришла сейчас, массажистка. Тоже из Таханроха. Прикинь?

Я улыбаюсь глазами. Губами, кажется, тоже.

Дима дышит. Ему больно. Но сейчас ему легче.

…Легче, когда никто не смотрит в его боль – когда вокруг жизнь.

Я говорю Паше:

– У меня есть рассказ про Таганрог. Хочешь?

Паша кивает:

– Давай!

Дима дышит. Вдыхает жизнь. Выдыхает боль. Пробирается через портал войны.

Говорит про бой, где он заменил командира, про то, как выбирались из окружения. Что-то говорит про пятисотых.

Я переспрашиваю:

– Пятисотые?

– Дезертиры, – кивает Дима. – На любой войне такие есть. Начинается бой, и они бегут. Страшно. Не понимаю таких. Ладно, когда уже бой идёт, там правда страшно, там могу понять.

– А я не могу, – вступает Паша внезапно жёстко. – Перед боем – пусть валят, это ладно. Но когда я в бою луплю и понимаю, что сзади и слева я прикрыт двумя бойцами – я спокоен. А когда я оборачиваюсь и понимаю, что сзади никого – это трындец.

Кажется, Паша говорит другое слово.

Я вспоминаю «А зори здесь тихие»: Трусость, девчата, во втором бою только видно…

– Нет, – говорит Паша в трубку, – не надо! Ну что ты имеешь в виду? Что такое «самое необходимое»? Зубная щётка и паста? Всё есть. Нет, я не голый тут лежу. Да в смысле, откуда вещи?! Понятно, когда в реанимации лежал, был голый – а сейчас всё есть! Нормально одет. Штаны, футболки. Еда, питьё, открытки от детей, тапочки… В смысле, тапочек. Всё есть. Тут волонтёры. К нам приходят, делают массаж. Всё хорошо! Тю! Не надо ничего!

Паша заканчивает разговор и тут же, без паузы, говорит мне:

– Классный рассказ, спасибо. Я будто дома побывал. Особенно вот это…

Паша начинает читать вслух. И не может остановиться.

Моё сердце накрывает горячей волной: когда твой текст про Таганрог читают на таханрохском диалекте – это особенное счастье…

– Здесь – если веришь в Бога, впрочем, это неважно, – нужно носить очень тяжелый золотой крест. На очень толстой золотой цепи. Если такой крестик как у меня – на такой цепочке как у меня – это ни к селу, ни к городу. Таганрожцам вообще непонятно, как меня Бог заметит с таку-у-у-усеньким крестиком…

Он улыбается.

Я смотрю на него. У Паши обычный крестик. Но зато верёвочка завязана под горло – так, что не снимешь. Не потеряешь. Что бы ни случилось.

Не очень удобно делать массаж с такой веревочкой на шее. Зато Бог рядом, и не оставит ни при каких обстоятельствах.

Паша читает про мой Таганрог. И оказывается в своём Таганроге.

– Здесь полдвора засыпано сливами. Здесь ругаются соседи по утрам. По ночам – включают звёзды. Под звёздами очень вкусно есть арбуз и пить «Балтику». А ещё по ночам я ем виноград – на огромном блюде. И где-то далеко гавкают собаки. И темнота – выколи глаз. А потом звезды выключают и включают солнце. И утром только жестяные банки от вчерашнего пива напоминают, что «Балтика» – это там, где Балтика. И семь футов под килем – тоже там, а здесь – Таганрогский залив. Очень мелко: три часа – и всё по колено. У нас, конечно, есть пиво «Дон» и «Арсенальное». Только почему-то все пьют «Балтику»…

Паша замолкает. Хочет отложить телефон. Но не может:

– Здесь под вывеской «HOTEL BRISTOL» расшифровка: «Гостиница Центральная». Здесь в главном кафе «Красный мак» пирожные по 26 рублей. А на базаре – как в Одессе: «Женщина! Постойте! Чёрный цвет – это ж КОРОЛЬ!» И говорят не «фасоль» – «ФАСОЛЯ». Здесь вообще колоритно говорят: на таком южнорусском наречии, с элементами украинского – и с неслабой экспрессией. Про волосы говорят, как в пословице: «Волос долог, да ум короток». Или: «А у тебя раньше волос длиннее был. А теперь – совсем короткий волос». И море – по-настоящему пахнет морем: рыбой, раками, портом, моряками – и снова морем. И солнце в море садится, кстати. И оттуда же встает. Здесь не говорят – я скучаю по тебе. Говорят – за тобой. Знаешь, я за тобой скучаю. Поэтому я скоро вернусь.

Паша молчит. Скучает за всеми. За всем Таганрогом.

Я вспоминаю день, когда я писала эти строки.

Я взяла тогда отпуск от жизни. Уволилась с работы. Приехала в бабушкин дом – он был выставлен на продажу. Ходила по городу. Прощалась с ним.

Ветер мёл листья; был сентябрь, ещё не холодно – по питерским меркам вообще тепло. Но в груди я чувствовала кусок льда; тогда я ещё не пила коньяк из фляжки, что всегда с собой, не знала, как растопить лед. Только позволяла себе отпуск от жизни, чтобы определиться с приоритетами – и вернуться.

– Хорошо возвращаться, когда тебя ждут, – читает Паша.

И оказывается рядом со мной в кафе у Старого Вокзала, у старинного паровоза, где назначают свидания.

Мы оба там – такова сила слова. Сила притяжения Таганрога.

– Понимаешь, сидя в летнем кафе, с солянкой, с улыбающейся официанткой, с пьяными металлургами за соседним столиком, с петухами по утрам, со звуком лопающихся каштанов, с орехами под ногами. И сливами. И арбузами по пять рублей килограмм. Понимаешь – как хорошо вернуться.

Только что он хохотал над огромным золотым крестом, фасолей и коротким волосом. Но сейчас не хохочет. Даже не улыбается.

Возвращается домой. В осенний Таганрог, где он был металлургом.

Мой таганрогский дедушка тоже был металлургом. И его звали Павел. Наверное, в этом всё дело.

Мы недолго были знакомы. Он ушёл, когда мне было три. А потом я получала его дары. И продолжаю получать: чуб как у него, любовь к жизни, умение вспыхнуть, остыть и идти дальше.

– Знаешь, – говорит Паша, – обошлось. Девятнадцать ракет выпустили по Таганрогу, и только две долетели. Одна в Воловью балку, вторая – аж в Приморку. Я, когда узнал – снова поверил в наши ПВО. Хорошая статистика.

Паша как будто и не со мной говорит – но при этом отвечает на те вопросы, что я хочу задать.

– Тревожно было, когда брали Мариуполь. Мы ночью слышали, как грохотало. А теперь в Таганроге всё как обычно. Повезло ему. Мирная жизнь.

На Паше спортивки, по бокам – лампасы со звёздами. Отличная униформа для таганрогского базара. Моментально сливаешься с толпой.

На Паше спортивки. И пока не видишь, что одна штанина пустая – вообще непонятно, что Паша тут делает. Ну, кроме как трещит по телефону, ежесекундно докладывая новости кому-то далёкому.

Кажется – встал и пошёл. А точнее, побежал.

А потом спотыкаешься взглядом о пустую штанину. Получаешь укол в сердце. И смотришь Паше в глаза:

– Паш, ты как?

– Я хорошо, – говорит Паша. И улыбается. – Я всегда хорошо. Когда в реанимации очнулся после ампутации, врачи думали – головой тронулся. Хохотать начал. Они решили – шок у меня. А я ржал, потому что понял – буду жить. Без ноги – так без ноги. В жизни, знаешь, полно ништяков. Она одна – мне что, умирать от тоски? Не согласен! Потому у меня всё хорошо.

Радио Паша смолкает секунды на три.

Сканирует меня своими волнами.

И добивает выстрелом в упор.

– Не думай, правда. У меня всё лучше всех.

И улыбается своей невероятной улыбкой.

Паша улыбается – и я вижу не бойца на БТР, с которого Паша спрыгнул по легенде, не Пашу на больничной койке.

Я вижу Павку – ему лет восемь-десять, он бежит, бежит, бежит по какой-то жаркой таганрогской улице; коленки исцарапаны, конопушки, загар, дерзкий взгляд и рубль в кармане.

Он всё успеет сегодня. И вернётся домой до того, как мать придёт с работы.

Павка. Павка.

– Знаешь, это были девяностые. Нас у матери трое. Мама много работала, чтоб нас обеспечить. Я за всё детство раза три деньги видел – так, чтоб за мороженым сходить.

…На мне всё горело. Всё. Я такой был, бедовый. Купят мне кроссовки в среду – к субботе нет кроссовок. Фиг знает, как я так умудрялся. Помню, мне достались кожаные кеды старшего брата. Кажется, он носил их всю жизнь. Сколько я его помню, он был в них. Просто неубиваемые. Мне их хватило на неделю. Даже подошва развалилась…

Паша сидит на кровати. Качает ногой в тапке. Ржёт.

– Теперь – сама видишь. Подарят на Новый год две пары носков – на весь год, считай, обеспечен. Одну кроссовку буду снашивать до дыр, зато вторую можно в музей выставлять будет. Всё время новенькая.

Дима выдыхает. Ему легче. Эти чёртовы связи в перебитом нерве простраиваются как-то. Криво, долго, но простраиваются. В обход всех осколков. Когда седалищный нерв прорастёт сквозь осколки – боль отпустит.

Пока нерв прорастает. По миллиметру в день. Или по полмиллиметра.

На массаж отпущено минут тридцать. Максимум сорок. Я работаю с Димой уже час. Быстрее нельзя.

Диме везде больно. Уйма операций по извлечению осколков. И когда я кладу руки на живот – больно. И когда на бедро – больно. И когда на колено, ниже которого нога ампутирована.

Диме нужно дышать. Продыхивать боль и страх.

В палату заглядывают нетерпеливые бойцы: «А можно, потом я?»

Дима улыбается мне: «Ира, вас у нас любят больше всех. И ещё Евгению».

Я думаю, здесь каждого волонтёра любят больше всех.

Но мне приятно. Я киваю бойцам:

– Можно!

В коридоре образуется очередь.

Я думаю о тех, кому больно и страшно. Кто ни во что и ни в кого не верит. Кто сегодня не вставал с койки.

К этим бойцам надо в первую очередь. Но в коридоре очередь. А под моими руками Дима. На этой неделе он впервые за два месяца спал ночью – после ампутации и всех операций.

Не зря Бог поверил в меня. Я раскачиваю спазм у Димы на бедре и дышу глубоко – чтобы Дима подстраивался под моё дыхание.

Такой спазм лечится через обострение. Вечером Диме снова потребуется обезбол. Мышцы ампутированной ноги начнут оживать – снова будет болеть и дергать, но завтра станет легче.

Дима дышит. Вдох. Выдох. Вдох.

Выдох. На выдохе я работаю с мышцей.

Вдох. Отдыхаем.

Дима смотрит на меня благодарно – у него есть три вдоха и три выдоха.

Вдох. Выдох.

Я понимаю, что иду по краю. Шаг вправо, шаг влево… нет.

Никакого права на ошибку.

Я иду по краю. И не боюсь ошибиться. Сильно, уверенно, глубоко отрабатываю мышцу. Легко это делать, когда ты – не ты. Когда действуешь руками Бога.

Мышца плавится под моими руками.

Майка у Димы становится влажной. И на лбу испарина.

Галя сидит рядом. Жена русского Воина. Будет сидеть рядом сколько нужно.

В палату заходит буфетчица:

– Обед!

Галя выходит в буфет, получать Димину порцию. Паша с энтузиазмом берётся за костыли и уносится обедать. Ещё бы! – обед в госпитале больше, чем обед: это целая серия местного сериала.

Куриная котлета или говяжья? Булка с джемом или яблоками? Почему нет за обедом Андрюхи – спит или на процедурах? Надо же, стол накрыли на четверых, а не на троих, как вчера… а, вот же, парень из второй палаты, до того лежачий, пересел на коляску и приехал на банкет своим ходом – считай, праздник!

– Порции огромные здесь, – говорит Дима. – Аппетита нет. Мы съедаем одну порцию на двоих с Галей…

После массажа я вижу, что Дима уплетает макароны с котлетой так, что требуется добавка.

Аппетит появился.

– Ты в какой школе училась? – спрашивает Паша, вернувшись с обеда и протягивая мне пакетик яблочного сока с печеньем в индивидуальной упаковке.

– В шестой, – говорю я, открывая печенье.

– А я в семнадцатой. Она сейчас тридцать третья, кажется.

Эти школы рядом.

Мы с Пашей смотрим друг на друга. Ничего не говорим. Будто встретились среди войны однокашники – и не знаем, что теперь делать; не географичку же вспоминать, с её контурными картами?

Мы смотрим друг на друга будто пытаясь узнать – не ты ли стоял за моей спиной, когда я на перемене покупала в ларьке лимонад? То есть не совсем лимонад – но кому какое дело?

И начинаем говорить на общем сленге.

– На Лизочку за мороженым?

Мороженое продавалось на улице Лизы Чайкиной. В школе мы читали про подвиг партизанки Лизы. И называли её ласково – Лизочка.

– На «Родину» в кино?

Кинотеатр «Родина» – давно не кинотеатр. Но мы бегали туда в кино.

– А ещё – педики и радики! – Паша смотрит на меня с вызовом. Будто я могу сейчас провалить экзамен.

Но нет – я хорошо готовилась.

В педе учились педики. Будущие педагоги. В радиоинституте – радики.

Радики встречались с педиками. Я это знаю, как никто иной: папа и мама встретились именно так. Золотую свадьбу отметили.

Я обнимаю Пашу на прощание.

Буду скучать. Буду тосковать по Таганрогу – и по той себе, что бегала, сверкая пятками. И Пашке, бегавшему по соседним улицам, а теперь – смотрящему из окна госпиталя на ноябрьский листопад.

Он курит на крыльце отделения – напуская дым в бесконечный питерский туман – и возвращается в палату на костылях. Улыбаясь каждому.

Твёрдо решив быть счастливым.

– Питер – красивый город. Я был здесь с пацанами в 2013 году. Не думал, что вот так попаду сюда снова. Интересная, знаешь, получается экскурсия.

Паша рассказывает про знакомство с негритянкой. Тогда, почти десять лет назад. Хохочет: вот было время!

Я улыбаюсь. Жизнь большая. Можно успеть многое. Лишь бы успеть главное.

– Паш, тебе что-то принести в следующий раз? – спрашиваю.

Я думаю про козинаки.

Бабушка из Таганрога всегда присылала козинаки. Как по мне – их бы поместить на герб Таганрога. Вкус детства. Вкус жаркого солнца, степного воздуха, очищенных семечек, склеенных сиропом.

Паша качает головой:

– Не-е-е-е… Ты же помнишь – я Паша, у которого всё есть. И ещё мне в воскресенье пришлют посылку из Таганрога – месяц ждал.

Я хочу рассказать Паше про то, как в детстве я ждала посылку из Таганрога, от бабушки. И как там вперемешку лежали шерстяные носки, вяленая таранка, сушёные яблоки и козинаки.

– Я маменькин сынок, – говорит Паша.

Видимо, думает про посылку.

Смотрю на Пашу и качаю головой.

Нет. Маменькины сынки на войну не ходят – сидят у мамы под юбкой.

В субботу я распахиваю дверь в палату. Пахну морозом и задором.

В окно светит солнце.

На Пашиной койке сидит девушка – улыбается.

Девушка – как из голливудских фильмов. Платье только чуть-чуть ниже колен.

– Привет всем! – говорю я.

Девушка молчит.

– Меня зовут Ира, – улыбаюсь.

Девушка молчит.

У меня в голове работает калькулятор.

Так. Сын в лагере. Детская комната свободна. Если Пашу отпустят на выходные в увольнение – можно предложить им с девушкой гостевой режим.

Девушка молчит.

Дима медленно приподнимается на кровати; выдыхая боль, пересаживается на инвалидную коляску.

Дима больше не лежачий.

Мы едем на коляске в массажный кабинет.

Дима дышит сквозь боль. Я дышу вместе с ним. За окном светит солнце.

К нам в кабинет заходит Галя.

– Ира, – говорит Галя, закипая от эмоций. – Там тако-о-о-е! Девушка Паши требует, чтобы он отказался от услуг женщин-массажистов. И раздевался только перед мужчинами!

Я молчу.

Дима молчит тоже.

Когда Галя выходит, он говорит:

– Ира! Что такого, снять футболку? Я месяц лежал перед врачом без трусов, а врач у меня была девушка двадцати трёх лет. Мне было нормально. Это же врач!

Дима и сейчас основную часть времени со мной – без трусов. Везде осколки.

Мне нормально. Диме тоже. Такие правила игры.

Видимо, секса с девушкой в детской комнате у Паши не будет. Какой уж тут гостевой режим, когда я женщина-массажист.

Но мне хорошо, что у Паши есть девушка.

И что он ей нужен и без ноги тоже.

Рядом лежат те, к кому девушки больше не приезжают.

– Плохо, когда нет доверия, – говорит вечером мне на прощание Галя.

Киваю – я понимаю, о чём Галя.

Но пусть так.

Мы смотрим друг на друга и вдруг… начинаем хохотать.

Хохочем до слёз. Без слов. Читая всё по глазам.

«Не раздеваться перед женщиной-массажистом!» – подумаешь, проблема! А как насчёт задачки со звёздочкой? – девушка Паши ещё не знает, что я делала Гале массаж на кровати. В пятидесяти сантиметрах от Паши. Тут искушение похлеще, чем просто женщина-массажист.