Макс. Дьявол в клетке

Тебе тридцать пять, Марина. Ты замужем. Он — заключённый. Ему двадцать один год, господи боже. Он годится тебе в младшие братья.

Но платье всё равно надела.

Серая ткань скользила по телу, как прохладная вода. Обнимала талию, подчёркивала бёдра. Ничего вызывающего — и всё равно в нём я чувствовала себя другой. Не женой Игоря. Не психологом. Женщиной.

Той, которую он видит.

Той, которую он хочет видеть.

Дорога до колонии показалась бесконечной. Я вцепилась в руль, пытаясь унять дрожь в руках. Пальцы были ледяными, а внутри — там, где-то под рёбрами — разгорался пожар. Предвкушение. Страх. Что-то третье, чему я боялась дать название.

Кабинет. Стол. Стул. Зарешечённое окно с видом на серый плац. Я разложила бумаги, включила диктофон. Руки дрожали так, что пришлось сцепить пальцы в замок.

Без пяти девять.

Шаги в коридоре. Тяжёлые, уверенные.

Моё сердце остановилось — и рвануло с места, как бешеное.

Дверь открылась.

Он вошёл — и я забыла, как дышать.

Каждый раз — как в первый. Каждый раз он бьёт под дых одним своим присутствием.

Он вошёл — и заполнил собой всё пространство. Не физически. Как-то иначе. Будто воздух сгустился вокруг него, будто свет потускнел, оставив только его — в центре, в фокусе, единственное, на что можно смотреть.

Охранники рядом с ним казались мелкими, незначительными. Он двигался иначе, чем они — текуче, хищно, как зверь, который знает каждый мускул своего тела. Тюремная роба — мешковатая, бесформенная — на нём смотрелась почти неприлично. Ткань натягивалась на широких плечах, обрисовывала рельеф груди, когда он дышал.

А он дышал глубоко, медленно. Будто наслаждался воздухом. Будто наслаждался моментом.

Его лицо... Господи, это лицо.

Двадцать один год — но ничего мальчишеского. Скулы — острые, будто вырезанные из камня. Челюсть — тяжёлая, квадратная, с тёмной щетиной, которая делала его старше. Губы — чувственные, чуть припухшие, с изломом в углу, который намекал на усмешку даже когда он не улыбался. Нос — прямой, с едва заметной горбинкой, будто когда-то был сломан. Шрам над левой бровью — тонкий, белёсый на загорелой коже.

И глаза.

Светлые. Прозрачные. Цвета зимнего неба над замёрзшей рекой.

Глаза, в которых можно утонуть.

Чёрный омут, затянутый тонким льдом. Ступишь — провалишься. Провалишься — не выберешься.

Он сел на стул. Позволил приковать себя к столу — лениво, снисходительно, будто делал одолжение. Мышцы на предплечьях перекатились под кожей, когда он положил руки на столешницу. Руки — большие, с широкими ладонями и длинными пальцами. Костяшки — сбитые, со следами старых шрамов. Руки, которые убивали.

Руки, о которых я думала всю ночь.

Охранники вышли. Дверь закрылась.

Мы одни.

И только тогда он поднял глаза.

На меня.

Медленно. С ног. Выше. Ещё выше. Колени. Бёдра. Талия. Грудь — он задержался там на секунду дольше, и я почувствовала, как твердеют соски под тканью платья. Шея. Губы. Глаза.

— Умница.

Одно слово.

Он произнёс его низко, глубоко, так что вибрация прошла по моему позвоночнику, как волна. Голос у него был... невозможный. Хриплый, бархатный, с ленивыми интонациями человека, который знает, что его будут слушать. Голос, от которого хотелось закрыть глаза и просто плыть по течению.

Я почувствовала, как жар разливается по телу. Щёки горели. Шея горела. Грудь под платьем горела.

— Доброе утро, — выдавила я.

— Для меня — определённо.

Он откинулся на спинке стула, насколько позволяла цепь. Развёл колени — широко, по-хозяйски. Поза была почти неприличной. Поза мужчины, который точно знает, как он выглядит. И знает, что я смотрю.

Я смотрела.

На его бёдра под серой тканью. На то, как роба натянулась в паху. На плоский живот, который угадывался под мешковатой курткой.

Двадцать один год. Молодой жеребец в самом расцвете. Тело, созданное для того, чтобы его хотели.

Я оторвала взгляд — с усилием, будто отдирала приклеенный.

— Давайте начнём сеанс.

— Давайте, — он улыбнулся. Одними губами, но этого хватило, чтобы у меня подогнулись колени. — Только вы сначала выдохните. А то упадёте в обморок.

Я поняла, что задерживаю дыхание. Выдохнула. Вдохнула. Попыталась взять себя в руки.

— Расскажите мне о...

— О чём? — он перебил. — О детстве? О травмах? О том, почему я такой плохой мальчик?

«Плохой мальчик».

Он произнёс это иначе. Ниже. Интимнее. Так, будто мы были одни в спальне, а не в кабинете колонии.

У меня пересохло во рту. Я потянулась к бутылке с водой на столе — и увидела, как он следит за моим движением. За тем, как я подношу бутылку к губам. Как глотаю. Как капля воды скатывается по подбородку.

Я вытерла её тыльной стороной ладони.

Он облизнул губы.

Медленно. Демонстративно.

Жар между ног стал почти болезненным.

— Я задаю вопросы, — сказала я, ненавидя себя за то, как дрожит голос. — Вы отвечаете.

— А если я хочу сам задавать вопросы?

— Это не по правилам.

— Мне плевать на правила, Марина Андреевна.

Моё имя в его устах звучало как непристойность. Он растягивал гласные, смаковал согласные, будто пробовал на вкус.

Мариииина Андреееевна.

Я сжала бёдра под столом. Незаметно — или так мне казалось.

— Хорошо. Какой вопрос?

— Вы красили губы сегодня?

— Что?

— Губы. — Он смотрел на мой рот. В упор. Не скрываясь. — Вчера они были бледнее. Сегодня — розовые. Спелые. Так и хочется надкусить.

Надкусить.

Мои губы.

Он хочет надкусить мои губы.

Низ живота свело судорогой. Я почувствовала, как намокает бельё.

— Это не имеет отношения к работе.

— К чёрту работу. — Он подался вперёд. Цепь звякнула, натянулась. Его лицо приблизилось — я видела каждую ресницу, каждую тень, каждый блик в светлых глазах. — Мне интересна только вы. Как вы оделись. Как накрасились. Как сидите — сжав колени так туго, будто боитесь, что я увижу, какая вы мокрая.

Земля ушла из-под ног.

Он знал. Он, чёрт возьми, знал. Сволочь, наглый самоуверенный сопляк!

— Я не... — начала я.

— Не врите. — Его голос стал мягче. Опаснее. — Тело не умеет врать, Марина Андреевна. Вот здесь, — он кивнул на мою шею, — пульс. Бьётся так, будто вы пробежали марафон. Вот здесь, — его взгляд скользнул ниже, к груди, — соски. Твёрдые под тканью. Я вижу. И вот здесь...

Он не закончил. Просто посмотрел мне в глаза — и улыбнулся.

Я хотела провалиться сквозь землю.

— Это переход границ, — прошептала я. - сейчсас же прекратите эту идиотскую игру. Это... это не имеет отношения...

— Я вижу, — сказал он мягко. — Всё вижу. Как вы дышите — чаще, чем обычно. Как кусаете губу — вот сейчас, прямо сейчас. Как сжимаете ручку в пальцах — так, будто она может вас спасти.

Я разжала пальцы. Ручка упала на стол.

— Не может, — добавил он. — Ничто не может.

— Вы пытаетесь меня запугать?

— Нет. — Он наклонился вперёд. Цепь натянулась, мышцы на предплечьях напряглись. — Я пытаюсь вам понравиться.

У меня перехватило дыхание.

— Что?

— Понравиться, — повторил он медленно, будто объяснял ребёнку. — Это когда один человек хочет, чтобы другой человек думал о нём. Часто. Всё время. Засыпал с его именем на губах.

Именно так я и засыпала вчера.

Откуда он знает?

— Вы думали обо мне ночью?

— Нет.

— Врёте.

— Не вру. К черту я не думаю ночью о работе!

— Врёте, — он улыбнулся шире. — У вас круги под глазами. Не спали. О чём-то думали. Или о ком-то.

Я молчала. Не могла ни соврать, ни сказать правду.

— Хотите знать, о чём я думал ночью? — спросил он.

Не хочу. Не хочу. Не хочу.

— О чём?

Слово вырвалось само. Против воли. Против разума.

Он улыбнулся — и от этой улыбки у меня подогнулись колени.

— О том, как вы выглядите без этого платья.

Кровь бросилась в лицо. В шею. В грудь. Я горела — вся, целиком, от макушки до пяток.

— Это... вы не имеете права...

— Права? — он тихо рассмеялся. — У меня нет прав. Я заключённый. Но мысли мои — моя собственность. И я могу думать о чём хочу. О ком хочу.

— Это неуместно.

— Знаю. Поэтому и думаю.

Пауза. Он смотрел на меня — спокойно, уверенно, будто всё шло по плану. Его плану.

— Хотите знать подробности?

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Вы снова кусаете губу, — он кивнул на мой рот. — Это значит «да». Тело не умеет врать, Марина Андреевна. В отличие от языка.

Я заставила себя перестать. Выпрямилась. Сжала зубы.

— Мы здесь для психологической работы.

— Мы здесь для того, что происходит между нами.

— Между нами ничего не происходит.

— Происходит. — Он подался ещё ближе. Его лицо — в полуметре от моего. Глаза — холодные, светлые, невозможные. — Вы это чувствуете. Я это чувствую. Охранники за дверью — и те, наверное, чувствуют.

— Что именно?

— Голод.

Слово упало между нами — тяжёлое, горячее.

— Вы голодны, Марина Андреевна. Не знаю, как давно вы ели по-настоящему. Как давно вас... пробовали. Но я вижу этот голод. Он в ваших глазах. В том, как вы облизываете губы. В том, как смотрите на мои руки.

Я смотрела на его руки. Не заметила, когда начала. Большие ладони, длинные пальцы, набитые костяшки.

— Представляете, что они могут сделать? С вами...

Я вскинула взгляд.

— Не... не понимаю, о чём вы.

— Понимаете. — Его голос упал до шёпота. — Вы всё понимаете. И хотите. Так сильно хотите, что вас трясёт.

Меня правда трясло. Мелкой дрожью, которую невозможно скрыть.

— Давайте сменим тему, — я схватила блокнот, как утопающий хватает соломинку. — Расскажите мне о вашей сестре.

Его лицо изменилось. Мгновенно. Будто захлопнулась дверь.

— Нет.

— Это важно для...

— Нет.

— Максим, мне нужно понять...

— Вам нужно понять, как я выгляжу, когда кончаю?

Я задохнулась.

— Что?

— Вы хотите понять меня? — он наклонил голову, разглядывая моё пылающее лицо. — Тогда спросите о том, что вас действительно интересует. Не о сестре. Не о детстве. О том, о чём вы думаете, когда смотрите на меня.

— Я думаю о работе.

— Вы думаете о том, каково это — быть подо мной.

Мир остановился.

Я смотрела на него — и не могла ни вздохнуть, ни моргнуть, ни пошевелиться.

-- Вы перешли определенно все границы! Хватит!

— Границы — для трусов. — Он откинулся назад, снова принимая эту развратную позу с разведёнными коленями. — А вы не трусиха. Иначе бы не вернулись. Не надели это платье. Не накрасили губы в цвет, который хочется слизать.

Слизать.

Слово упало между нами — горячее, мокрое, непристойное.

— Давайте поговорим о вашем деле, — я схватилась за блокнот, как за спасательный круг. — О том, что случилось с Сидорчуком. Мне нужно знать...

Я наивно меняла тему. Что он делает со мной этот пацан? Я имела опыт, я допрашивала и работала с заключенными! Он заставляет меня полностью терять контроль. Надо отказываться от работы с ним. Надо. Это было бы профессионально правильно. Но тогда я бы проиграла. С меня смеялись бы в департаменте, меня высмеял бы мой муж...Черт. все. Хватит. Я должна прервать его.

— Вам нужно знать, каково это — кончить так, чтобы забыть своё имя?

Я поперхнулась воздухом.

— Что?!

— Вы хотите понять меня? — Он наклонил голову, разглядывая моё пылающее лицо. В его глазах плясали черти. — Тогда спросите о том, что вас действительно интересует. Не о сестре. Не о детстве. О том, какие звуки я издаю, когда мне хорошо.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

Слова не шли.

Перед глазами стояли картинки — непрошеные, жаркие, стыдные. Он — надо мной. Его тело — тяжёлое, горячее. Давит меня к этому столу в кабинете...Его руки — везде. Его голос — хриплый, срывающийся.

— Вы об этом думаете, — сказал он тихо. — Прямо сейчас. Я вижу.

— Нет.

— Да. — Он улыбнулся — медленно, хищно. — Ваши зрачки расширились. Дыхание участилось. Вы прикусили губу. Это значит, что вы представляете. Представляете меня. Нас.

— Никакого «нас» нет. Я не знаю, что вы себе придумали и в какие игры пытаетесь играть, но я пока что позволяю вам это делать.

— Пока нет...Нас...

Лн проигнорировал все, что я сказала после.

Пока.

Это слово повисло в воздухе — как обещание. Как угроза. Как неизбежность.

— Знаете, о чём я еще думал ночью? — спросил он.

Не отвечай. Не отвечай. Не отвечай.

— Не знаю и знать не хочу!

Голос собственный — хриплый, чужой.

Он улыбнулся шире. Волк, почуявший кровь.

— Ну как же? Это же ваша работа - знать о чем я думаю. А я думал о том, как вы выглядите, когда испытываете оргазм. Как запрокидываете голову. Как выгибаетесь. Как стонете — громко или тихо? Мне кажется, тихо. Такие, как вы, обычно тихие. Но я бы заставил вас кричать.

Между ног пульсировало так, что было больно.

Я вцепилась в край стола. Костяшки побелели.

— Прекратите.

— Почему? Вам не нравится?

— Нет. Мне совершенно не нравится! Но я позволю вам высказаться.

— Врёте. — Он смотрел на меня — спокойно, уверенно, будто всё шло по плану. — Вам нравится. Вы ненавидите, что нравится. Но всё равно хотите ещё. Хотите, чтобы я продолжал. Чтобы говорил вам вещи, которые ваш муж никогда не говорил.

Он был прав. Игорь никогда... за десять лет ни разу...

— Не говорите о моём муже. Вы его не знаете и что он мне говорит вас не касается!

— Почему? Расскажите, когда он вас в последний раз трахал?

У меня перехватило дыхание.

— Замолчите! Князев!

— Границы — для тех, кто боится.

— Я не боюсь.

— Боитесь. — Он откинулся назад. Расслабился. Будто ничего не произошло. — Но это нормально. Страх — часть игры.

— Это не игра.

— Всё — игра, Марина Андреевна. Жизнь, смерть, любовь, ненависть. Вопрос только в ставках.

— И какие ставки сейчас?

Он улыбнулся. Медленно. Хищно.

— Вы. Вы — ставка. И я собираюсь выиграть.

Я должна была возмутиться. Встать. Уйти. Вызвать охрану.

Но я сидела. Смотрела на него. Чувствовала, как горит кожа, как пульсирует кровь в висках, как ноет что-то внизу живота — требовательное, постыдное, невыносимое.

Он меня поймал.

Я ещё не понимала как, ещё не видела сетей — но уже барахталась в них. Уже тонула.

— На сегодня достаточно, — сказал он.

Я моргнула.

— Что?

— Достаточно. — Он кивнул на дверь. — Зовите охрану.

— Но мы... мы ничего не обсудили.

— Обсудили. — Его глаза блеснули. — Обсудили самое важное.

Я встала на ватных ногах. Подошла к двери.

— Марина Андреевна.

Обернулась.

Он смотрел на меня — и в его взгляде было обещание. Тёмное. Опасное. Сладкое.

— Завтра наденьте юбку. Покороче.

Я открыла рот — сказать что-то резкое, поставить его на место.

Но он добавил:

— Хочу видеть ваши колени. Когда вы их сжимаете — это самое красивое, что я видел за три года.

Я вылетела в коридор.

И прислонилась к стене — потому что ноги не держали.

Сердце грохотало. А между ног пульсировало так, что хотелось сунуть туда руку — прямо здесь, в коридоре, в двух шагах от охранников.

Что ты со мной делаешь, Максим Князев? Что ты, чёрт возьми, со мной делаешь? Я же не знаю тебя! Что это за сумасшествие! От которого становится больно.

Домой я приехала в тумане.

Не помнила дорогу. Не помнила, как парковалась. Не помнила, как поднималась на шестой этаж.

В голове крутились его слова. Его голос. Его глаза — светлые, бездонные, затягивающие.

«Такая желанная, что у меня сводит всё тело».

Никто. Никогда. Ни разу в жизни.

Я приняла душ. Горячий, почти кипяток. Стояла под струями воды и пыталась смыть с себя этот день. Его взгляд. Его слова. Своё желание — липкое, постыдное, невозможное.

Не смылось.

Ночью, когда Игорь уже храпел в гостиной, я лежала в темноте и смотрела в потолок.

Думала о нём. О его руках — больших, сильных, со сбитыми костяшками. О его губах — чувственных, с этим дьявольским изломом в углу. О его теле под мешковатой робой — молодом, горячем, голодном.

Рука сама скользнула вниз. Под резинку пижамы. Туда, где всё ещё пульсировало. Я закрыла глаза.

Представила его. Надо мной...как он жадно дико целует мой рот своим ртом, как входит в меня...И через минуту — кусая подушку, чтобы не закричать — кончила так, как не кончала много лет.

С его именем на губах.

Максим.

Утром я открыла шкаф. Юбка висела на вешалке. Чёрная. Узкая. Выше колена. Нет. Я не доставлю ему такого удовольствия и ни в какие игры не стану играть. Все это ужасно...Просто ужасно. Завтра я замурую себя как чертовую египетскую мумию.

Глава 5

Марина

Сегодня я надела штаны.

Чёрные, строгие, застёгнутые на все пуговицы. И водолазку — тёмно-синюю, под самое горло, плотную, как кольчуга. Ни миллиметра открытой кожи. Ни единого шанса.

Вот тебе, Максим Князев.

Вот тебе юбка. Вот тебе колени. Подавись.

Я стянула волосы в тугой узел, так что заболела кожа на висках. Никакой косметики. Никаких украшений. Даже обручальное кольцо сняла — пусть не цепляется. Посмотрела в зеркало.

Монашка. Солдат. Крепость.

Посмотрим, как ты будешь штурмовать эти стены, ублюдок.

Кабинет.

Я сидела за столом, разложив бумаги. Приготовила список вопросов. Чёткий план. Никаких отступлений.

Сегодня я веду игру. Не он. Без пяти девять.

Шаги.

Дверь.

Он вошёл — и я стиснула зубы, чтобы не выдать себя.

Подстригли. Тёмные волосы — короткие, почти военная стрижка. Лицо стало жёстче, опаснее. Скулы — острые, как бритва. Челюсть — тяжёлая, с густой щетиной. А глаза... светлые, холодные, насмешливые.

Он знал. Уже знал, что я закрылась. И его это веселило. Сел. Позволил приковать себя. Охранники вышли.

И он — рассмеялся.

— Ого, — сказал он. — Марина Андреевна. Траур по кому?

— Доброе утро.

— Сомневаюсь. — Он откинулся на стуле, разглядывая меня. — Что это на вас? Скафандр? Противочумный костюм?

— Рабочая одежда.

— Враньё. — Он ухмыльнулся. — Вчера я сказал «юбка» — и вы натянули на себя всё, что нашли в шкафу. Это даже трогательно.

— Не льстите себе.

— Не льщу. Констатирую факт. — Он наклонил голову, разглядывая меня. — Вы испугались. Это нормально. Многие пугаются.

— Я не из пугливых.

— Да? — он приподнял бровь. — Тогда почему прячетесь?

— Я не прячусь. Я одета по погоде.

— На улице восемнадцать градусов.

— Здесь холодно.

— Здесь жарко. — Он усмехнулся. — И вам жарко. Вот здесь, над бровью, уже блестит. Потеете, Марина Андреевна.

Я стиснула зубы.

— Давайте начнём работу.

— Давайте. — Он развёл руками, насколько позволяла цепь. — Я весь ваш.

— Сегодня я хочу поговорить о вашем деле.

— Не хочу.

— О детском доме.

— Не хочу.

— О вашей сестре.

— Нет.

Голос изменился. Стал жёстче, холоднее.

Я подалась вперёд.

— Мне нужна информация, Максим. Для заключения. Без неё я не смогу...

— Ваши проблемы.

— Это и ваши проблемы. От моего заключения зависит...

— Мне плевать. — Он смотрел на меня в упор. — Плевать на заключение, на комиссию, на ваши бумажки. Я своё отсижу. Или не отсижу. Какая разница?

Тишина.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Два упрямых барана, столкнувшихся лбами.

— Хорошо, — сказала я медленно. — Тогда давайте договоримся.

Его глаза сузились.

— О чём?

— Вы даёте мне информацию. Я даю вам... что-то взамен.

Он помолчал. В его взгляде мелькнул интерес.

— Что именно?

— Что вы хотите?

Ошибка. Я поняла это сразу — по тому, как изменилось его лицо. Как дрогнули губы в усмешке.

— Что я хочу? — он повторил медленно, смакуя каждое слово. — Вы уверены, что хотите знать?

— В рамках разумного.

— Разумного. — Он хмыкнул. — Ладно. Тогда так. Вы задаёте вопрос — я отвечаю. Но за каждый ответ — вы делаете то, что я скажу.

— Например?

— Например... — он окинул меня взглядом, — ...снимаете эту водолазку.

— Нет.

— Тогда нет сделки.

— Это шантаж.

— Это переговоры. — Он пожал плечами. — Вы хотите информацию. Я хочу... развлечься. Всё честно.

Я сжала кулаки под столом.

— Я не буду раздеваться.

— А я не просил раздеваться. Я сказал — снять водолазку. Под ней же что-то есть? Майка, топ, бюстгальтер... — он сделал паузу, — ...или нет?

Кровь бросилась в лицо.

— Это лишние вопросы!

— Это — мои условия. — Он откинулся на стуле. — Не нравится — не играйте. Но тогда и информации не будет.

Тишина.

Я смотрела на него — и понимала, что он меня поймал. Загнал в угол. Либо я принимаю его правила, либо ухожу ни с чем.

— Хорошо, — сказала я сквозь зубы. — Но не водолазка.

— А что тогда?

— Волосы.

Он моргнул.

— Что?

— Волосы. — Я подняла руку к затылку. — За каждый ответ — я распускаю волосы. По одной заколке.

Он молчал. Смотрел на меня — и я видела, как работает его мозг. Как он просчитывает варианты.

— Три заколки, — сказал он наконец. — Три вопроса.

— Пять заколок. Пять вопросов.

— У вас там пять заколок?

— Да.

Он усмехнулся.

— Вы врёте.

— Проверьте.

— Как?

— Ответьте на пять вопросов — и узнаете.

Пауза.

Он смотрел на меня — и в его глазах было что-то новое. Не просто похоть. Азарт. Интерес.

— Ладно, — сказал он. — Играем.

— Первый вопрос, — я открыла блокнот. — Сколько вам было лет, когда вы попали в детский дом?

— Шесть.

Я вытащила первую заколку. Прядь волос упала на плечо. Он следил за каждым моим движением. Не моргая. Не дыша. Его лицо немного заострилось, глаза загорелись.

— Второй вопрос. Что случилось с вашей матерью?

Пауза. Короткая, но я её заметила.

— Лишили прав. Наркоманка. — Он пожал плечом. — Больше её не видел.

Вторая заколка. Ещё одна прядь.

— Третий. Когда вы в последний раз видели сестру?

Его лицо окаменело.

— За месяц до того, как она умерла.

Третья заколка. Волосы начали рассыпаться по плечам.

Он смотрел на меня так, будто я раздевалась догола. Будто каждая прядь — это слой одежды. Будто под волосами — что-то запретное, интимное.

— Четвёртый вопрос. Как она умерла?

Тишина.

Долгая. Тяжёлая.

— Сама, — сказал он наконец. Голос — глухой, мёртвый. — Повесилась. В детдоме. В подвале. Её нашли через три дня.

Я замерла.

Не ожидала. Не была готова.

— Максим...

— Четвёртая заколка, — сказал он жёстко. — Вы обещали.

Я вытащила заколку. Волосы упали на спину — тяжёлые, густые.

Он смотрел на меня. В его глазах было что-то страшное. Что-то, что он держал взаперти.

— Пятый вопрос, — сказала я тихо.

— Давайте.

— Почему?

Он моргнул.

— Что — почему?

— Почему она это сделала?

Тишина.

Он смотрел на меня — долго, пристально. Потом — медленно — покачал головой.

— Это не входит в условия. Вы спросили «почему» — это не конкретный вопрос. Переформулируйте.

— Хорошо. — Я сглотнула. — Сидорчук. Он связан с её смертью?

Его глаза сузились.

— Да.

Пятая заколка. Последняя.

Волосы рассыпались по плечам, по спине. Я чувствовала их тяжесть, их движение. И чувствовала его взгляд — жадный, голодный, обжигающий.

— Довольны? — спросила я.

— Нет. — Он смотрел на меня так, будто хотел сожрать. — Теперь я хочу большего.

— Сделка выполнена.

— Сделка — да. Но я хочу новую.

— Какую?

— Встряхните головой.

Я замерла.

— Что?

— Встряхните. Головой. — Он облизнул губы. — Хочу видеть, как они двигаются.

— Это не входило...

— Это — бонус. За то, что я ответил честно.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня.

Это было глупо. Унизительно. Непрофессионально.

Я встряхнула головой.

Волосы взметнулись — и упали обратно, волной, тяжёлой шёлковой волной.

Он выдохнул. Резко, хрипло.

— Блядь, — сказал он тихо. — Вы охуенная.

Я должна была возмутиться. Должна была поставить его на место.

Но внутри — там, где-то глубоко — что-то расцвело. Что-то тёмное, постыдное, сладкое.

— На сегодня хватит, — сказала я.

— Нет.

— Да. — Я начала собирать волосы обратно. — Сеанс окончен.

— Подождите. — Он подался вперёд. — Не убирайте.

— Что?

— Волосы. Не убирайте. Оставьте так.

— Зачем?

— Хочу запомнить.

Я замерла с заколкой в руке.

— Запомнить что?

— Вас. Такую. — Он смотрел на меня. — Настоящую.

Тишина.