Пульс в пустом эфире

Вивьен сидела у печи. Смотрела на огонь. Настоящий огонь. Большой. Тёплый. Живой. Который грел.

Они ели. Тушёнка. Вивьен открыла ножом. Разделила. Половину Эли. Половину себе. Ели молча. Медленно. Грели воду в консервной банке.

Эли заговорил первым.

— Мама пела, — сказал. Тихо. Не глядя на Вивьен.

— Перед сном. Каждый вечер. Не помню слов. Помню мелодию.

— Спой, — сказала Вивьен.

Эли посмотрел на Вивьен. Долго. В глаза. И запел. Тихо. Хрипло. Треснуто. Не голосом. Шёпотом. Не мелодией. Обрывком. Не песней. Памятью. Вивьен закрыла глаза. Слушала. Огонь трещал. Снег падал. Эли пел.

Глава 5. Логово

Они шли через лес уже третий день после дома с печью.

Снег не прекращался. Большие мягкие хлопья ложились на плечи, на ресницы, таяли, не успев стать водой. Мир стал белым и тихим, как будто кто-то накрыл землю простынёй и сказал: спи.

Вивьен шла и считала деревья. Сосна. Две берёзы. Куст. Камень. Снова сосна. Считала, чтобы не думать о промоклой ноге, о тяжёлом свитере, о том, что Эли идёт рядом и молчит уже второй час.

Предплечье не горело. Таблетки помогли. Полоски отступили, остался розовый шрам, тонкий, как нитка.

На четвёртый день они вышли к оврагу.

Не глубокому — метра три, четыре, с крутыми стенками, покрытыми снегом. На дне лежал замёрзший ручей, тонкий, как вена. Вивьен остановилась на краю и посмотрела вниз.

— Перейдём здесь, — сказала она. — Ручей замёрз. Лёд выдержит.

Эли кивнул. Молча. Вивьен поняла, что он тоже устал. Устал от снега, от тишины, от того, что они идут и идут, а конца не видно.

Они спустились осторожно, по скользкому склону. Ботинки стучали по замёрзшей земле, и звук казался слишком громким в этой тишине.

Они дошли до ручья. Лёд был тонкий, но твёрдый. Вивьен ступила на него, и лёд треснул под ногой — тихо, как стекло. Она замерла, прислушалась. Тишина. Только ветер. Только снег. Только собственное сердце.

Сделала второй шаг. Третий. Лёд держал. Эли шёл за ней, ботинки скользили, и Вивьен протянула ему руку. Он взял. Пальцы тёплые, живые, настоящие. Они шли, держась за руки, по тонкому льду, над замёрзшим ручьём, в овраге, где снег был глубже, чем везде.

И тогда Вивьен почувствовала запах. Сладковатый, густой, тот самый. Который был в шкафу. Который был в подвале. Который пришёл на седьмой день, когда мама лежала на диване. Запах, который Вивьен узнала бы из тысячи.

Она остановилась. Эли тоже остановился, посмотрел на её лицо и понял без слов.

— Что? — прошептал он.

Вивьен не ответила. Не могла. Горло сжалось, и тело сказало: не дыши, не двигайся, не живи.

Она медленно подняла глаза. Посмотрела вверх, на стенку оврага, на деревья, которые росли на краю.

И увидела.

Их было много. Двадцать, тридцать, может, больше. Они стояли между деревьями — серые, худые, в лохмотьях, с опущенными головами и руками, висевшими плетьми. Стояли неподвижно. Не скребли когтями, не дышали влажно. Просто стояли, как деревья. Как статуи. Как те, кто ждёт.

Логово.

Вивьен поняла это мгновенно. Не случайность, не одиночки, которые бродят сами по себе. Это место, где они собираются. Где спят днём. Где ждут ночи. Овраг — их дом. Их гнездо.

И они были везде. Наверху, на стенках оврага, между деревьев, в снегу. Вивьен видела их боковым зрением — серые фигуры, неподвижные, как тени, которые не двигаются, даже когда ветер гнёт ветки.

— Беги, — прошептала Вивьен.

Эли не двигался. Смотрел на неё широко открытыми глазами, зрачки чёрные, веснушки на носу побелели.

— Беги, Эли! — повторила она громче и дёрнула его за руку.

Они побежали. По льду, который трещал и ломался под ногами. Вивьен не чувствовала ни холода, ни воды, бьющей в ботинки. Не думала. Тело сказало: беги, и тело бежало. Эли бежал рядом, его ботинки стучали по льду, тяжёлые, громкие, нелепые на тонких ногах.

За спиной раздался звук. Не крик, не рык. Что-то другое. Как стон. Как выдох. Как тысяча голосов, шепчущих одновременно. Как ветер, проходящий через пустые здания. Как белый шум, в котором появилась трещина, а в трещине — дыхание.

Они карабкались вверх по стенке оврага. Снег был глубокий, по колено. Вивьен цеплялась руками за мёрзлую землю, ногти ломались, ботинки скользили. Эли лез следом, дыша тяжело и хрипло.

Они выбрались наверх и побежали через лес. Не по тропе, напрямую. Через кусты, через корни, через сугробы. Вивьен не думала, не считала, не знала, куда бежит. Знала только: от них. От логова. От тех, кто стоял между деревьями.

Она оглянулась на бегу.

Они бежали за ними. Не быстро, не медленно. Ровно. Серые фигуры в снегу, в деревьях, в тенях. Не кричали, не рычали. Просто бежали, тихо и неумолимо, как те, кто знает, что жертва не уйдёт.

— Быстрее, Эли! — крикнула Вивьен.

Эли не ответил. Не мог. Дышал хрипло, рвано, как человек, у которого кончаются силы.

Они бежали минуту, две, пять, десять. Вивьен потеряла счёт времени. Только ноги горели, лёгкие горели, сердце колотилось в горле и в висках.

И тогда Эли упал.

Не споткнулся, не зацепился. Просто ноги подогнулись. Эли рухнул в снег лицом вниз, руки раскинуты, ботинки торчат в воздухе. Звук был глухой, мягкий, как падение мешка.

Вивьен остановилась, обернулась.

— Эли! — Она побежала обратно. — Эли, вставай!

Он не двигался. Лежал лицом в снегу, и снег падал на него мягко, тихо, большими ленивыми хлопьями.

Вивьен упала на колени рядом, перевернула его. Лицо белое, глаза закрыты, губы синие. Дышал рвано, тихо, едва слышно.

— Эли, открой глаза! — Вивьен трясла его за плечи. — Эли, пожалуйста!

Она посмотрела назад. Они были близко. Двадцать метров, может, меньше. Серые фигуры в снегу.

Вивьен посмотрела на Эли. На его веснушки, на уши-локаторы, на ботинки, которые были больше, чем ноги. Тридцать килограммов костей и веснушек. Она не сможет его тащить. Снег глубокий, ноги горят, спина горит. Но и оставить не сможет. Не сможет.

Она схватила его под руки, потянула. Тяжёлый. Как мешок. Ботинки скользили, снег забивался под колени. Вивьен тянула, и каждый шаг стоил ей вдоха, выдоха, ещё одного вдоха.

— Эли, — прошептала она. — Пожалуйста. Помоги мне. Пожалуйста.

Эли не помогал. Лежал, дышал рвано и тихо.

Вивьен тянула дальше. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Она не считала. Не могла. Только чувствовала, как горят руки, как горит спина, как сердце колотится где-то в горле. И тогда Эли зашевелился. Вивьен замерла. Посмотрела на его лицо. Веки дрогнули. Губы шевельнулись.

— Эли!

Он открыл глаза. Медленно, тяжело, как человек, который просыпается после долгого сна и не хочет просыпаться. Посмотрел на Вивьен. Долго. Мутно. Потом моргнул, и в глазах появилось что-то живое. Узнавание. Страх.

— Ви, — прошептал он. Голос хриплый, треснутый.

— Вставай, — сказала Вивьен. Не прошептала. Сказала твёрдо. Как мама говорила: встань. Иди. Не останавливайся. — Вставай, Эли. Они близко.

Эли посмотрел на неё. Посмотрел за её спину, на серые фигуры в снегу. И что-то изменилось в его лице. Страх не ушёл, но к нему прибавилось другое. Упрямство. То самое, тупое, биологическое, которому плевать на смысл. Которое говорит: встань. Иди. Не ложись.

Эли уперся руками в снег. Вивьен схватила его за куртку, потянула вверх. Он встал. Покачнулся. Колени подогнулись, но он удержался. Посмотрел на Вивьен. Кивнул.

— Бегу, — сказал. Одно слово. Хриплое. Тихое. Но сказал.

И они побежали.

Вивьен впереди, Эли рядом, не сзади, рядом. Хромал, спотыкался, дышал рвано, но бежал. Вивьен слышала его дыхание рядом и не оглядывалась. Они бежали через лес. Через кусты, через корни, через сугробы. Ветки царапали лицо, снег забивался в ботинки, лёгкие горели. Вивьен не знала, куда бежит. Знала только: от них. Подальше. Вперёд. Не останавливаться.

За спиной шаги становились тише. Или не становились. Вивьен не могла понять. Ветер шумел в ветках, снег шуршал под ногами, дыхание Эли было хриплым и громким, и в этом шуме невозможно было разобрать, близко они или далеко. Вивьен не оглядывалась. Бежала.

И тогда она увидела пещеру.

Не большую, не глубокую. Просто углубление в склоне холма. Метра два в глубину, метра три в ширину, с узким входом, над которым свисали голые ветки, как занавес. Снег занёс вход почти доверху, но пещера была. Вивьен увидела её боковым зрением и дёрнула Эли за рукав.

— Туда!

Они свернули. Протиснулись между ветками, провалились в снег, ввалились в темноту. Вивьен упала на колени, Эли рухнул рядом. Оба дышали тяжело, рвано, со свистом.

Вивьен обернулась. Посмотрела на вход. Ветки. Снег. За ними — лес, белый и тихий.

И они. Серые фигуры между деревьями. Близко. Пять метров, может, меньше. Шли ровно, тихо, неумолимо.

Вивьен схватила Эли за руку, потянула вглубь пещеры. В темноту, в холод, в тесноту. Они прижались к дальней стенке, к камню. Вивьен натянула на них ветки, снег, всё, что могла. Задёрнула, закрыла, спрятала.

Они лежали. Прижавшись друг к другу. В темноте.

Шаги были слышны. Тихие, мягкие, по снегу. Ближе. Ещё ближе. Вивьен слышала дыхание — низкое, влажное, булькающее. То самое. Живое. Рядом. Эли сжал её руку. Крепко. Вивьен сжала в ответ. Не смотрела на вход. Не дышала. Считала. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Не секунды. Вдохи. Эли дышал рядом, тихо, рвано, но дышал. Шаги остановились у входа. Вивьен слышала. Слышала, как что-то стоит там, за ветками, за снегом, в метре от них. Слышала дыхание. Слышала запах, сладковатый, густой, невыносимый. Слышала, как что-то скребёт когтем по ветке. Тихо. Лениво.

Вивьен закрыла глаза. Прижала руку Эли к себе. Крепче. Как будто если сжать достаточно крепко, он не умрёт. Как будто если сжать достаточно крепко, они оба выживут.

Эли сжал в ответ. Посмотрел на неё в темноте. Вивьен не видела его глаз, но чувствовала его взгляд. Тёплый. Живой. Настоящий.

Шаги у входа. Дыхание. Скрежет когтя по ветке. Секунды тянулись, как часы. Вивьен не дышала. Не моргала. Не двигалась. Только сжимала руку Эли и слушала, как бьётся её собственное сердце, и не знала, слышит ли его кто-то там, за ветками, в метре от них.

Потом шаги двинулись дальше. Медленно. Ровно. Удалились. Дыхание стало тише. Запах слабее. Скрежет прекратился.

Вивьен не двигалась. Считала. Десять. Двадцать. Тридцать. Тишина держалась.

Она выдохнула. Долго, медленно, как выдыхают после того, как не дышали целую вечность. Эли повернул голову. Посмотрел на Вивьен. В темноте его глаза блестели, мокрые, живые.

— Я не умру, — прошептал он. — Не сейчас.

Вивьен не ответила. Не могла. Только сжала его руку крепче. И лежала в темноте, в холоде, в тесноте, прижавшись к Эли, и слушала, как лес за входом становится тихим, как шаги удаляются, как запах слабеет, как мир возвращается на место.

Медленно. По чуть-чуть. Как мир, который не кончился.

Не сегодня.

Они вышли из пещеры на рассвете.

Снег продолжал идти — мягкий, тихий, большие ленивые хлопья, которые ложились на плечи, на ресницы, на ладони и таяли, не успев стать водой. Вивьен помогла Эли встать. Он шатался. Ноги подгибались. Вивьен держала его под руку, тащила, почти несла.

Они пошли.

Не зная куда.

Эли шёл рядом. Хромал. Дышал тяжело. Рвано. Как человек, у которого кончаются силы.

— Ви, — сказал он. Тихо. Хрипло.

Вивьен остановилась. Посмотрела на него.

Эли стоял. Губы синие. Глаза — серо-зелёные, мокрые, но в них не было веснушек. Веснушки побелели. Исчезли. Как будто снег стёр их. Как будто снег стёр всё.

— Что? — спросила Вивьен.

Эли покачал головой. Медленно. Тяжело.

— Я не могу, — сказал. Голос был тонкий. Треснутый. Как ветка, которая ломается. — Я больше не могу.

Вивьен подошла. Взяла его за руку. Тёплая. Живая. Настоящая. Но слабая. Дрожащая.

— Можешь, — сказала. — Мы пойдём. Медленно. Я помогу.

Эли посмотрел на неё. Долго. Внимательно. Как человек, который видит другого человека.

— Ви, — сказал. — Оставь меня.

Вивьен не ответила. Не могла. Горло сжалось. Не от слёз. От того, что тело отказалось. От того, что мозг сказал: Не понимай. Не принимай.

— Оставь меня, — повторил Эли. Громче. Твёрже. — Иди. Одна. Ты дойдёшь. Ты сильная. Ты выживешь. А я... я только торможу тебя. Я только замедляю. Без меня ты пойдёшь быстрее. Дойдёшь до базы. До Джеймса. До тех четырнадцати. До детей.

Вивьен покачала головой.

— Нет, — сказала. Тихо. Хрипло. — Нет. Не оставлю.