Пульс в пустом эфире

И тогда Вивьен услышала другое.

Движение. Внутри шкафа. Не скрип дверцы. Движение тела. Что-то шевельнулось. Медленно. Тяжело. Как человек, который лежит на боку и поворачивается. Как мама на диване, на девятый день, когда повернулась и подтянула колени к груди. Но это была не мама. Это было не тело, которое поворачивается. Это было тело, которое встаёт.

Суставы щёлкнули. Тихо. Влажно. Как пальцы, которые разминают. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Семь щелчков. Семь суставов. Вивьен не знала, сколько суставов у человека. Может, двести. Может, больше. Но она услышала семь. Семь раз что-то щёлкнуло внутри шкафа, и каждый щелчок был ближе, громче, отчётливее. Как будто оно разминалось. Как будто оно спало долго, очень долго, и теперь просыпалось, и тело вспоминало, как двигаться, как гнуться, как вставать.

Запах стал невыносимым.

Дверца шкафа открылась. Полностью. Медленно. С долгим, протяжным стоном дерева. И темнота в комнате изменилась. Не стала светлее. Стала гуще. Плотнее. Как будто из шкафа вытекло что-то чёрное, вязкое, и растеклось по полу, по стенам, по воздуху. И в этой густой темноте Вивьен услышала шаг.

Один. Мягкий. Босой. По дереву.

Вивьен стояла. Нож в руке. Пальцы белые. Сердце в горле. И слушала, как оно дышит. В метре. Может, ближе. Может, протяни руку — коснёшься.

И тогда она сделала то, чему научила мама.

Не драться. Бежать.

Она метнулась вправо. Окно. Второй этаж. Три метра до земли. Может, четыре. Вивьен не думала. Тело ударило плечом в стекло. Стекло лопнуло. Холодный воздух хлынул в лицо. Осколки впились в предплечье, в щёку, в скулу. Вивьен не почувствовала. Вивьен перевалилась через подоконник. Рюкзак зацепился. Она дёрнула, лямка лопнула. Рюкзак остался в комнате. Вивьен не обернулась. Она падала.

Земля ударила в ноги. Боль вспыхнула белая, острая, горячая. Вивьен упала в траву. Пальцы вошли в грязь. Колени горели. Левая лодыжка хрустнула, но не сломалась. Вивьен побежала.

По полю. По сухой жёлтой траве. По темноте. Без рюкзака. Без воды. Без консервов. Без спичек. Нож в руке. Верёвка в кармане. Бумажка в кармане.

Она бежала. К шоссе. Ноги болели. Лодыжка горела. Стекло в предплечье, в щеке, в ладонях. Кровь текла, тёплая, липкая.

Сто метров. Двести. Триста. Поле кончилось. Асфальт. Вивьен выбежала на дорогу и побежала по середине. По открытому месту. Где нет тени. Где нет стен. Где нет шкафов. Где нет дверей, которые можно закрыть и забаррикадировать и оказаться внутри. С ним.

Бежала, пока ноги не отказали. Пока лёгкие не загорелись. Пока сердце не стало биться не в груди, а в горле, в висках, в кончиках пальцев, и каждый удар отдавался в лодыжке, в колене, в сломанных ногтях.

Остановилась. Согнулась. Руки на коленях. Дыхание — рваное, хриплое, со свистом. Глотала воздух. Глотала ночь. Глотала темноту. Глотала запах травы и собственной крови.

Посмотрела на руки. Кровь. Стекло. Три осколка в левом предплечье. Один в ладони. Вивьен вытащила. Зубами. Зажала стекло зубами, дёрнула. Боль. Белая. Горячая. Вивьен сплюнула кровь и стекло на асфальт. Вытащила второй. Третий. Кровь текла. Вивьен вытерла руку о джинсы. Не помогло. Вытерла о свитер. Не помогло. Кровь текла и текла, и Вивьен прижала ладонь к предплечью, сжала, держала.

Перекиси нет. Ткани нет. Аптечка в рюкзаке. Рюкзак в комнате. В комнате, где шкаф. Где оно. Где запах.

Вивьен прижала ладонь крепче. Кровь просачивалась между пальцами. Тёплая. Липкая. Живая.

Шоссе тянулось на юг. Вивьен шла.

Глава 3. Эли

Рассвет застал ее в кювете.

Она не помнила, как легла — помнила только, как шла. Белая полоса под ботинками, лодыжка, горящая с каждым шагом, кровь из предплечья, ладонь, прижатая к ране. А потом ноги подогнулись, и Вивьен упала, в сухую жёлтую траву, и больше не встала. Лежала на боку, подтянув колени.

Проснулась от настоящего солнца. Тёплого, жёлтого. Небо было синим и чистым — первое чистое небо за неделю, может, за две. Голова закружилась, когда она села, и Вивьен подождала, пока мир не перестал плыть.

Осмотрела себя. Свитер потемнел от крови. Джинсы в грязи. На щеке — порез от скулы к подбородку, засохший. На предплечье — три дырки, кожа вокруг красная, опухшая, горячая.

Воды не было. Канистра осталась в рюкзаке. Еды тоже не было. Значит, искать. Реку, ручей, магазин, полку, банку. Что угодно. Только не шкаф.

Вивьен встала. Лодыжка заныла — не сломана, растяжение. Ходить можно, бежать нельзя. Выбралась из кювета на шоссе. Посмотрела на север — там был дом, окно, шкаф. Пошла на юг. По открытому месту.

И тогда почувствовала.

Не сразу. Через полчаса, через час. Как будто воздух стал гуще. Как будто на затылке появилась маленькая тёплая точка. Как палец, прижатый к коже. Как взгляд. Вивьен обернулась. Шоссе пустое. Ни машин, ни людей, ни движения. Никого.

Пошла дальше. Точка вернулась через минуту — тихо, осторожно, как будто тот, кто смотрел, отвернулся, когда она обернулась, и теперь снова смотрел. Вивьен не знала откуда. Знала только, что кто-то есть. Что кто-то видит её спину, её хромающую походку, её окровавленный свитер. И ждёт.

Она обернулась снова, резко, так что лодыжка вспыхнула болью. Никого. Пошла дальше, быстрее. Точка не уходила.

К полудню нашла ручей — тонкий, мутный, с запахом ржавчины. Вода бурая, с привкусом железа, но вода. Вивьен отрезала кусок рукава, сложила втрое, фильтровала. Пила из ладоней, сидя у трубы, и смотрела на своё отражение. Маленькое, кривое. Порез на щеке. Пухлые потрескавшиеся губы. Большие тёмные глаза. Вивьен чувствовала себя загнанным зверем, который пьёт из лужи и оглядывается. На обочине нашла мятую бутылку, пол-литра. Набрала. Сунула за пояс. Пошла дальше.

К трём часам нашла магазин — придорожный, с бензоколонкой и вывеской «ПРОДУКТЫ. 24 ЧАСА». Витрина выбита, внутри серая дневная темнота. На верхней полке — ряд пыльных банок. Тушёнка, фасоль, горох. Не вздутые. Три банки.

Вивьен сунула банки за пояс и вышла. Оглянулась на шоссе. Никого. Точка на затылке — тёплая, упрямая.

К пяти нашла ферму за рощей мёртвых тополей. Дом одноэтажный — нет. Но рядом двухэтажный сарай. Вивьен поднялась по скрипучей лестнице, считая ступеньки, и оказалась на сеновале. Закрыла дверь, задвинула засов, подтащила корыто, доску. Достаточно.

Осмотрела раны. Предплечье промыла водой из бутылки — боль вспыхнула белая, Вивьен зашипела, но не закричала. Замотала обрывком свитера. Щёку не трогала — корка держала. Ладони промыла, вытерла грязь, кровь выступила. Лодыжку зашнуровала туго.

Села на сено. Посмотрела в окно. Поле, роща, шоссе. Никого. Посмотрела на дверь. Заперто. Посмотрела в угол сеновала, в тень, куда свет не доставал. Никого.

— Кто здесь? — сказала Вивьен тихо, хрипло. Голос треснул, как старая ветка. Голос был чужой, тонкий.

Тишина. Сено шуршало. Ветер гудел. Никто не ответил.

Темнота легла. Вивьен лежала в сене, на боку. Точка не уходила. Как будто кто-то сидел в углу, в темноте, в паутине. Смотрел. Дышал. Ждал.

Вивьен не оборачивалась. Лежала, дышала, считала. Вдох на четыре, выдох на шесть. Ночь была длиннее всех ночей. Потому что в тех ночах Вивьен была одна — абсолютно. А в эту ночь кто-то был. Или казалось. Или мозг выдумал. Не знать было страшнее, чем знать.

Она увидела человека на третий день.

Не сразу. Сначала увидела дым. Тонкий, серый, столбик, который поднимался из-за придорожной насыпи, из-за грузовика, из-за кучи мусора, сваленной у обочины. Дым был живой. Не торфяник. Не зарево. Костёр. Маленький. Чей-то.

Вивьен остановилась.

Год она не видела огня, который разжёг кто-то другой. Огонь был её. Керосиновая лампа. Треснутое стекло. Изолента. Её огонь. Её свет. А этот — чужой.

Вивьен не пошла на дым. Вивьен не побежала. Вивьен спряталась.

Сползла в кювет. В траву. Сухую, жёлтую, колючую. Легла на живот. Прижалась. Дышала. Тихо. Ровно. Костёр был маленький. Консервная банка вместо котелка. Огонь низкий, жадный, с синими языками. И у костра сидел человек. Мужчина. Большой. Не огромный. Но большой. Широкий в плечах, в куртке цвета хаки, грязной, засаленной, с капюшоном, откинутым назад. Голова бритая. Или остриженная коротко, ножом, неровно. Шея толстая. Руки толстые. Пальцы как сосиски. Он сидел у костра и грел руки. Просто грел. Смотрел в огонь. Жевал что-то. Медленно. Тяжело. Челюсть ходила, как жернов.

Вивьен не дышала.

Человек. Живой. Настоящий. Не голос в эфире. Не фантом. Не галлюцинация. Человек. Первый за год.

И тут Вивьен увидела второго. Второй лежал. В трёх метрах от костра. На боку. На земле. Не двигался. Руки раскинуты. Одна рука в траве, пальцы согнуты, как будто хватал. Другая — под телом. На спине — куртка. Серая. Городская. Не военная. Не хаки. Обычная. С капюшоном. С пятном на спине. Тёмным. Большим. Мокрым.

Человек у костра дожевал. Сплюнул. Вытер рот тыльной стороной ладони. Посмотрел на того, кто лежал. Посмотрел как на вещь. Как на мусор. Как на пустую банку, которую надо выбросить.

Потом встал. Подошёл. Наклонился. Ухватил лежащего за куртку. За капюшон. Потащил. Не бережно. Не аккуратно. Как мешок. Как тушу. Тело волочилось по траве. Голова моталась. Рука, та, что была в траве, чертила борозду. Пальцы разжались. Выпрямились. Вивьен видела лицо. Мельком. На секунду. Когда тело перевернулось на бок. Лицо было серое. Не живое. Рот открыт. Глаза открыты. Вивьен прижала ладонь ко рту.

Человек у костра дотащил тело до грузовика. Бросил. Не положил. Бросил. Тело ударилось о борт, соскользнуло, упало в траву. Человек не стал поднимать. Не стал поправлять. Развернулся. Пошёл к костру. Сел. Снова протянул руки к огню. Снова стал греть. Как будто ничего не было. Как будто не тащил. Как будто не бросал. Как будто тело в траве — не тело. А куча тряпья. Мусор.

Вивьен лежала. Сердце колотилось в горле, в висках, в кончиках пальцев, и Вивьен боялась, что он услышит. Что сердце стучит слишком громко. Что трава шуршит слишком громко. Что дыхание, даже через ладонь, даже через зубы, даже через сжатый кулак, слышно. Слышно за тридцать метров. За двадцать. За десять.

Человек у костра не смотрел в её сторону. Не поворачивался. Не прислушивался. Грел руки. Жевал. Смотрел в огонь.

Вивьен считала. Не вдохи. Секунды. Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Человек встал. Вивьен перестала дышать. Но он не пошёл к ней. Пошёл к грузовику. Открыл задний борт. Залез. Покопался. Вылез. С канистрой. С верёвкой. С мешком. Бросил в кузов. Залез снова. Вылез. С банками. С тряпками. С чем-то, что Вивьен не разглядела. Бросил. Залез. Вылез.

Он забирал. Всё. Из грузовика. Из карманов того, кто лежал в траве. Из-под тела. Из-под куртки. Из-под серого капюшона. Забирал. Складывал. Грузил. Мародёр. Не солдат. Не спасатель. Не человек, который ищет выживших. Человек, который берёт. У мёртвых. У живых. У всех. Кому не повезло оказаться рядом.

Вивьен видела, как он наклонился над телом. Над тем, что лежало в траве. Над серым лицом. Над открытыми глазами. Наклонился. Сунул руку в карман куртки. Вытащил что-то. Мелкое. Не разглядеть. Сунул в свой карман. Сунул руку во второй карман. Вытащил. Нож. Маленький. Складной. Сунул в свой. Вытащил из-под тела рюкзак. Серый. Городской. Обычный. Бросил в кузов.

Потом выпрямился. Посмотрел на тело. Долго. Внимательно. Как оценивает. Как прикидывает. Потом сплюнул. Развернулся. Пошёл к машине. К ржавому джипу, который стоял за грузовиком, за насыпью, невидимый с шоссе. Сел. Завёл. Джип дёрнулся. Поехал. Медленно. Тяжело. Мимо Вивьен.

Рёв мотора стих. Дым рассеялся. Костёр догорал. Вивьен встала. Ноги не слушались. Колени дрожали. Лодыжка горела. Не подошла. Не стала смотреть ближе. Отвернулась. Пошла.

Шла час. Два. Три. Не считала шаги. Не могла. В голове было серое лицо. Открытые глаза. Рука в траве. Борозда от пальцев. И человек у костра, который грел руки. Живой. Настоящий. Первый человек за год. И первый, что Вивьен видела, — убил. Не они. Не те, кто бродит ночью. Не те, кто скребёт когтями. Человек. Живой. Тёплый. С руками, которые греют. С ртом, который жуёт. С глазами, которые смотрят на тело и видят мусор.

К вечеру нашла укрытие.

Не сарай. Не дом. Церковь. Маленькая. Каменная. Без купола. С колокольней, которая стояла отдельно, в десяти метрах, как палец. В церкви был второй этаж. Хоры. Лестница. Узкая. Каменная. Вивьен поднялась. Дверь на хоры — деревянная, тяжёлая. Закрыла. Задвинула засов. Подпёрла скамьей. Сверху — ещё одну скамью. Баррикада.

Вивьен села. На пол. На камень. Холодный. Сырой. Солнце садилось. Вивьен видела в окно. Маленькое. Круглое. Как глаз. За ним — небо. Красное. Оранжевое. Серое. Чёрное. Тени росли. Ползли. По полу. По стенам. По скамьям. По Вивьен.

Темнота легла. И точка на затылке вернулась. Тёплая. Упрямая. Живая. Как палец на коже. Как взгляд. Как дыхание на шее. Сзади. Сверху. Из угла. Из темноты. Из-за скамьи. Из-за колонны. Откуда-то. Вивьен не знала откуда. Знала только, что есть. Что кто-то смотрит. Что она не одна в этой церкви, не одна на хорах, не одна за баррикадой, и кто-то видит её. Слышит её. Чувствует её.

Вивьен обернулась.

Никого.

Хоры. Скамьи. Колонны. Окно. Темнота. Пыль. Паутина.

— Кто здесь? — сказала. Тихо. Хрипло. Голос треснул, как ветка. Тишина ответила. Эхо. Каменное. Гулкое. Кто здесь, кто здесь, кто здесь. И замолчало.

Никто не ответил.

Рассвет пришёл. Серый. Тихий. Медленный. Вивьен встала. Ноги затекли. Камень был холодный. Спина болела.

Подошла к двери. Отодвинула скамью. Тяжёлая. Каменная. Вивьен уперлась плечом. Скамья сдвинулась. Засов. Вивьен отодвинула. Дверь. Вивьен открыла.

И увидела.

Следы.

На полу. На каменном полу. На пыли, которая лежала толстым слоем, серым, ровным, нетронутым, которая лежала здесь год, может, больше, может, всегда. На этой пыли были следы. Ботинок. Мужских. Тяжёлых. Больших. Не её. Не армейских, на два размера больше, которые болтались на тонких ногах. Других. Массивных. С глубокой подошвой, которая вдавливалась в пыль, как в глину. С широким носком. С грубым протектором. Крупным. Рубленым. Военным. Или рабочим. Или охотничьим. С каблуком, сбитым, стёртым, с железной набойкой, которая оставляла в пыли не просто отпечаток, а царапину, борозду, след, который не сотрёшь ветром.

Следы были большие. Больше Вивьен. Больше в два раза. Может, в три. Следы шли от лестницы. К двери. К её двери. К засову. Останавливались у порога. Разворачивались. Шли обратно. К лестнице. Вниз. Исчезали.

Вивьен смотрела. Долго. Не дышала. Не моргала. Следы были свежие. Ночные. Вивьен смотрела на следы. Долго. Три секунды. Четыре. Пять. Десять. Двадцать. Не двигалась. Не дышала. Не моргала. Смотрела.

Потом подняла голову. Посмотрела на лестницу. На темноту внизу. На ступени, которые уходили вниз, в неф церкви, в пыль, в тишину. Никого не было. Никто не стоял. Никто не смотрел.

Но следы были.

Вивьен вышла. Медленно. Осторожно. Хромая. Спустилась по лестнице. Следы выходили из церкви. В траву.

Никого. Пошла на юг. Хромая. И точка на затылке горела. И кто-то смотрел. Откуда-то. Издалека.

Смотрел. Дышал. Ждал.

И шёл.

За ней.

На пятый день Вивьен нашла реку.

Не Каллахэн. Не ту. Другую. Широкую, медленную, цвета крепкого чая, с песчаными берегами и мёртвыми ивами, которые склонялись над водой, как старые женщины над корытом. Река текла с востока на запад, пересекала шоссе, и мост через неё был целый — бетонный, с перилами, с трещинами, но целый. Вивьен стояла на мосту и смотрела вниз. На воду. На течение. На своё отражение, которое плыло, дробилось, исчезало, и не могла разглядеть. Не лицо. Не губы. Не глаза. Просто тень. Маленькая. Худая. Тёмная.

Вивьен спустилась к берегу. По тропинке. По песку. По влажной земле, на которой отпечатывались следы. Её следы. Ботинки, на два размера больше, газеты внутри, подошва стёртая. Вивьен не смотрела на них. Смотрела на воду. На течение. На песок. На то, что было дальше. На тот берег. На шоссе, которое уходило за горизонт.

Но сначала — вода. Не для питья. Для мытья.

Вивьен не мылась пять дней. Не мылась с той ночи, когда вывалилась из окна, когда стекло впилось в щёку и предплечье, когда кровь текла и засыхала, и засыхала, и засыхала, и превращалась в корку, в тёмную, липкую, пахучую. Пять дней. Джинсы — в траве, в земле, в засохших бурых пятнах. Волосы — грязные, тяжёлые, пахли дымом и потом и чем-то сладковатым, от чего Вивьен тошнило. Села на песок. Сняла ботинки. Носки. Ноги были белые, худые, с синими венами на подъёме, с мозолями на пятках, с грязью между пальцами. Вивьен сунула ноги в воду. Холодная. Ледяная. Речная. Вивьен зашипела. Втянула воздух. Но не вытащила. Держала. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Холод обжигал, потом переставал, потом становился просто холодом, и Вивьен держала ноги в воде и смотрела, как течение несёт песок, несёт листья, несёт что-то тёмное, не смотрела, что.

Она сняла свитер. Через голову. Тянула. Свитер не хотел. Вивьен дёрнула. Сильнее. Свитер поддался. Слез. Под ним — майка. Серая. Тонкая. С пятнами. С дыркой на боку. Вивьен сняла майку. Осталась в одних джинсах. В лифчике, если бы был. Не было.

Она зашла в воду. По щиколотку. По колено. По бёдра. Холод обжёг. Вивьен вдохнула. Резко. Глубоко. Выдохнула. Пошла дальше. По пояс. По рёбра. По грудь. Вода была ледяная, живая, настоящая, и Вивьен шла в неё, и тело сжималось, и кожа покрывалась мурашками, и соски твердели от холода, и Вивьен не останавливалась. Шла. По грудь. По плечи. По подбородок.

Окунулась, потом осторожно вышла. Тело дрожало. Мелко. Частко. Неостановимо. Вивьен обхватила себя руками. Прижала. Растёрла плечи. Растёрла предплечья. Растёрла бёдра. Кровь побежала. Кожа порозовела. Заныла. Ожила.

Вивьен легла на песок. На спину. На солнце. Закрыла глаза. Солнце било в веки. Тёплое. Жёлтое. Вивьен лежала. Солнце сушило кожу. Сушило волосы.

Лежала долго. Не считала. Не думала. Не боялась. Просто лежала. На песке. На солнце. На берегу реки, которая текла и текла, и уносила, и не спрашивала.

Потом оделась. Свитер. Джинсы. Ботинки. Носки. Всё мокрое. Всё тяжёлое. Всё холодное. Но чистое. Относительно. Без крови. Без запаха. Без пяти дней. Вивьен застегнула джинсы. Затянула верёвку. Подвернула штанины. Встала. Посмотрела на юг. На тот берег. На шоссе.

И достала банку. Тушёнка. Синяя этикетка. Не вздутая. Открыла ножом. Ела. Холодную. Жирную. С привкусом жести. Ела медленно. Не глотала. Жевала. Вкус был. Настоящий. Мясной. Солёный. Живой. Вивьен жевала и чувствовала, как тело оживает. Как кровь бежит быстрее. Как руки перестают дрожать. Как голова проясняется. Половину банки. Не больше.

Вивьен встала. Посмотрела на мост. На том берегу, за рекой, шоссе уходило на юг. Она перешла мост. Медленно. Хромая. Лодыжка ныла.

Шла час. Два. Три. Солнце двигалось. К вечеру нашла указатель.

Ржавый. Погнутый. С буквами, выцветшими, потрескавшимися. Но читалось. Вивьен стояла перед ним. Смотрела. Читала. Губы шевелились. Шептали. Не вслух. Про себя «РЕКА КАЛЛАХЭН — 340 МИЛЬ. ЮГ.»

Триста сорок миль. Вивьен не знала, сколько это в километрах. Не знала, сколько это в шагах. Не знала, сколько это в днях. Не знала, сколько это в банках консервов. Не знала, сколько это в литрах воды. Двадцать дней. Может, тридцать. Может, сорок. Может, больше.

Ночь пришла. Вивьен нашла укрытие. Не сарай. Не церковь. Остановку. Автобусную. Бетонную. С крышей. С лавкой. Без стен. Без двери. Без баррикады. Вивьен не могла баррикадировать. Не было чем. Не было шкафа. Не было матраса. Не было скамьи. Только лавка. Только бетон. Только крыша. Только небо.

Вивьен залезла на крышу остановки. По бетону. По краю. Подтянулась. Руки дрожали. Лодыжка горела. Вивьен залезла. Легла. На спину. На бетон. На холод. Нож в руке. Банки под головой. Бутылка в кармане.

Небо было чистое. Синее. Чёрное. Звёзды. Много. Больше, чем Вивьен видела за год. В городе не было звёзд. В городе было небо, затянутое пеплом, и красный фонарь, и антенна. А здесь — звёзды. Тысячи. Миллионы. Холодные. Далёкие. Живые.

Точка на затылке была. Тихая. Слабая. Не горела. Не жгла. Просто была. Как всегда. Как каждый вечер. Как каждую ночь.

Рассвет пришёл. Серый. Тихий. Холодный. Вивьен проснулась. Не от звука. Не от крика. От холода. От того, что солнце ещё не встало, и бетон был ледяной, и тело дрожало, и пальцы на ноже были синие. Вивьен села. Посмотрела на восток. Небо светлело. Серое становилось белым. Тени укорачивались. Солнце поднималось.

Вивьен спустилась. С крыши. На землю. И пошла.

А за ней, на песке у реки, на влажной земле, на тропинке, которая вела к берегу, остались следы. Её следы. Маленькие. И рядом с её следами. Чуть дальше. Чуть глубже. Чуть шире. Квадраты протектора. Грубые. Рубленые. Военные. С железной набойкой на каблуке.

Следы шли за ней. От моста. От реки. От шоссе. От указателя.

Шли. Не отставали. Не спешили. Не обгоняли. Шли. Ровно. Уверенно. Тяжело. Вивьен не видела. Вивьен не оглядывалась. Вивьен шла. Хромая. Считая. Шаг. Два. Три. Четыре. Пять.

А следы шли за ней.

Квадрат. Набойка. Пыль.

На юг.

Всегда на юг.

Она увидела его на седьмой день.

Не случайно. Не мельком. Не боковым зрением. Увидела по-настоящему.

Он стоял. В тридцати метрах. На обочине. На белой полосе. Не прятался. Не крался. Не отводил глаза. Стоял. Смотрел. Руки опущены. Плечи подняты. Голова втянута. Как зверь, который не знает, бежать или замереть. Как тот, кто стоит и ждёт, что будет дальше. Ударит или не ударит. Убежит или не убежит. Крикнет или не крикнет.

Мальчик.

Лет четырнадцать. Может, тринадцать. Может, меньше. Худой. Не худой — тощий. Как Вивьен. Тощий. Тонкий. Кости торчали из-под куртки, серой, городской, на два размера больше. Руки висели плетьми. Длинные. Тонкие. Пальцы как ветки. Волосы — светлые, грязные, остриженные неровно, как ножом, будто кто-то схватил и чикнул. Лицо — узкое. Острое. С веснушками на носу, на щеках, на скулах. Веснушки были яркие. Рыжие. Живые. Нелепые на серой коже. Глаза — большие. Светлые. Серо-зелёные. Мокрые. Не от слёз. От ветра. От холода. От того, что моргал редко. Губы — тонкие. Сухие. Потрескавшиеся. Подбородок — острый. Уши — большие. Оттопыренные.

И ботинки. Те самые. Железная набойка. На тонких ногах они болтались, как копыта на жеребёнке, и мальчик стоял в них, и Вивьен смотрела на них, и понимала. Тот след. На пыли в церкви. Не мужские. Детские. Просто большие. Просто на три размера больше. Просто нечего было надеть. Просто нашёл и пошёл.

Вивьен смотрела на него. Он смотрел на Вивьен.

Никто не двигался.

Мальчик моргнул. Губы шевельнулись.

Вивьен сделала шаг. Один. Вперёд. К нему. Мальчик дёрнулся. Назад. Полшага. Ботинок скрипнул по асфальту. Железная набойка царапнула. Вивьен остановилась. Подняла руку. Ладонь вперёд. Пустая. Открытая. Без ножа.

— Не бойся, — сказала. Голос был чужой. Хриплый. Тихий. Треснутый. Как дверь, которую не открывали год. Вивьен не говорила вслух семь дней.

Мальчик замер. Не убежал. Не повернулся. Не бросился. Стоял. Смотрел. Губы шевелились. Глаза моргали. Уши-локаторы ловили. Звук. Голос. Слово. Первое слово за... Вивьен не знала, за сколько. Может, за месяц. Может, за два. Может, за год. Может, дольше.

— Не бойся, — повторила Вивьен. Тише. Мягче. Как мама говорила. Как мама говорила: ну что ты, Вивьен, ну что ты, всё будет. Вивьен не знала, будет ли всё. Не знала, будет ли что-то. Но сказала. Потому что кто-то должен сказать. Потому что мальчик стоял в тридцати метрах, в ботинках, которые были больше него, с ушами-локаторами и веснушками на носу, и смотрел, как смотрела Вивьен в микрофон, в белый шум, в пустоту, и ждал. Ждал, что кто-то ответит. Что кто-то скажет: я здесь. Не бойся.

Мальчик сглотнул. Вивьен видела. Кадык дёрнулся. Горло сжалось. Губы разомкнулись. Замкнулись. Разомкнулись. Замкнулись. И голос вышел. Не сразу. Не целый. Треснутый. Хриплый. Тихий. Как у Вивьен. Как у того, кто молчал год.

— Я... — голос сорвался. Мальчик сглотнул. Попробовал снова. — Я не хотел... пугать. Я не хотел, чтобы вы... чтобы вы думали, что я...

Он не договорил. Замолчал. Посмотрел в землю

— С того дня, — сказал. Тихо. Хрипло. Не поднимал глаз. — С той ночи. Когда вы... когда вы выпрыгнули. Из окна. Из дома. Я был там. В поле. Услышал стекло. Услышал, как вы упали. Увидел. Вы бежали. По полю. По траве. Хромали. Я не... я не знал, что делать. Я пошёл. За вами. Не подходил. Не говорил. Не хотел пугать. Просто шёл.

Вивьен слушала. Не перебивала. С той ночи. Семь дней. Семь ночей. Семь рассветов. Мальчик шёл за ней. Не подходил. Не говорил. Не пугал. Просто шёл. Сзади. Далеко. Не близко. Потому что одному страшно. Потому что с кем-то — не так.