Греция (1300-480 гг. До н.э.)

В 527 (или 525) году персидское войско вступило в Нижний Египет в то самое время, когда финикийский флот, следовавший вдоль побережья, входил в Нил. Войска фараона были разбиты при первом же столкновении. Глашатай, пришедший в Мемфис, поднявшись вверх по Нилу, чтобы возвестить победу персов и вести переговоры о мире, плыл на корабле из Митилены. Сбежавшиеся толпой египтяне Мемфиса с ожесточением уничтожили судно, обломки которого были выставлены как трофей. Оскорблённые персы осадили Мемфис, который вынужден был сдаться и унизиться. Геродот, стремясь обрисовать нрав Камбиса, уже приписывает ему по случаю этой победы невероятные поступки великодушия и дикости.

Всё же, по-видимому, правда, что, овладев Египтом, Камбис хотел, как Кир в Вавилоне, привлечь к себе египтян, приняв их богов и сохранив жрецам их освящённые привилегии. Победитель лично явился в Саис, чтобы совершить обряды культа и принять посвящение в таинства.

Эфиопы, к югу от покорённого Египта, и карфагеняне на западе, страшась безумных притязаний победителя, держались с готовностью к сопротивлению. Камбис, в самом деле, замышлял идти покорять Карфаген по суше, тогда как финикийцы угрожали бы Новому городу с моря. Одновременно лазутчики, посланные в Эфиопию, должны были подготовить поход, который царь персов обещал себе предпринять с той стороны после падения Карфагена. Но финикийцы отказались действовать против карфагенян, происходящих от одних с ними отцов, и Камбису пришлось довольствоваться походом в Эфиопию. Царь эфиопов только что отослал Камбису с дерзкими словами необычных послов, которых царь персов к нему отправил.

С невероятной непредусмотрительностью Камбис выступил, направляясь к югу, ведя своё войско.

В Фивах он отделил от основных сил пятьдесят тысяч воинов, которым поручил смирить людей оазиса Амона и сжечь храм, где их боги изрекали оракулы. Затем, без дальнейших раздумий, оставив дорогу, шедшую по берегу Нила, он углубился в неизвестность, по следам недавно прошедшего каравана. Вскоре затерянный в обширной пустыне, под неумолимым африканским солнцем, Камбис метался в пустоте: его ярость истощалась в этом огромном, упорном безмолвии, и с каждым днём всё больше его воинов гибло от жажды, голода, страха.

Невидимый враг одолел владыку миров. Изнервничавшийся, обезумевший, Камбис приказал отступать, когда войско его было уже почти полностью уничтожено. В Мемфисе ждали пятьдесят тысяч человек, которые должны были разрушить святилище Амона. Не вернулся ни один.

Вконец обезумев, Камбис мстил низко. Он велел предать смерти множество египтян и несколько персов; приказал публично бить розгами жрецов, которых сначала ласкал; своей рукой убил священного быка, бога-Аписа, находя удовольствие в смехе над этим святотатством. Всё, что Египет создал и осуществил достойного уважения или утешительного, стало мишенью гнева обманувшегося царя; он отверг законы, служившие защитой собственности; отменил проявления религиозной радости; осмелился даже коснуться культа мёртвых. Часто пьяный, Камбис безумствовал, и, поскольку натура его была злой, по выражению Иосифа Флавия, его ярость измышляла непрестанные ужасы.

В Мидии, куда дошла весть о неизлечимом безумии царя, жрецы, маги, захотели захватить власть. Две главные расы, составлявшие основу мидийской группы, смешавшись, всё же не слились окончательно. Туранцы с их грозным божеством, с их прорицателями и колдунами ещё ничего не поняли в чистой маздеистской морали, тогда как арийцы, со своей стороны, отвращались от поклонения туранским божествам, уродливым и требовательным. Маги, как искусные эксплуататоры, предпочли бога туранцев, Ахримана, и оставили бога арийцев, Ормузда, ибо первый более благоприятствовал установлению жреческой монархии. Арийцы, а следовательно, и персы, мыслители или воины, были противниками магов, которых принимали туранцы.

Камбис, завидуя своему брату Смердису, велел убить его в самом начале своего царствования. Народ в Мидии оплакивал жертву, не веря, однако, в её смерть. Магам пришла мысль объявить, что Смердис, сын Кира, жив, и маг Гаумата, выдавая себя за брата Камбиса, спасшегося от палачей, взял власть. Взбешённый Камбис тотчас покинул Египет. Ему пришлось остановиться в Дамаске, раненому, чтобы там умереть.

Маг Гаумата, лже-Смердис, опасаясь персов, — ибо приход жрецов лишал власти персидскую аристократию, до тех пор хозяйку страны, — дал несколько законов, согласных с духом Зенд-Авесты. Персы не приняли последствий обмана магов, и семеро из них, принадлежавшие к племени пасаргадов, составили заговор для низвержения жрецов. Среди семи заговорщиков главным был Дарий, сын Гистаспа.

Лже-Смердис правил неограниченно и сурово. Никто не смел разоблачить ложь, никто не осмеливался сказать что бы то ни было. Дарий повёл заговорщиков к самозванцу, который был застигнут в своём дворце и предан смерти. Когда в Мидии, Персии и других провинциях узнали о смерти мага Гауматы, тот самый народ, который терпел власть лже-Смердиса, позор отечества и древнего престола, ободрённый, освобождённый, разъярённый, принялся повсюду избивать магов. Празднование этой годовщины — магофония — стало мидийским праздником.

Заговорщики дали мидянам монархическое правление, назначив царём (521 г.) Дария, сына Гистаспа, происходившего от Ахемена через младшего брата отца Кира. Царь объявил, что ниспровергнет храмы и алтари магов в Мидии. Позднее он мог сказать: «Империю, которая была исторгнута у нашего рода, я восстановил».

Громкое падение Иерусалима и Вавилона, жалкий конец Кира и Камбиса, торжествующая дерзость мага Гауматы и воцарение Дария, обязанное заговору семерых, значительно умаляли в глазах складывающихся народов значение царей. Когда Дарий был коронован, вся империя восстала. Сама Персия на мгновение притязала на независимость. Дарию, следовательно, предстояло восстановить державный престиж царя царей.

В Вавилоне тотчас по смерти Камбиса, в рабском подражание тому, что сделали маги в Мидии, некий жрец Нидинтабел взял власть, выдавая себя за сына Навуходоносора. Дарий двинулся на древний Вавилон, который нашёл готовым к сопротивлению. Геродот говорит, что халдеи Вавилона, героически, зарезали своих жён, чтобы предотвратить голод в городе, который мидяне собирались осадить. Вавилон был взят (518 г.). Дарий, разрушив укрепления, велел распять три тысячи вавилонян. Эта жестокость устрашила восставшие народы.

«Пока я был в Вавилоне, — говорит Дарий в Бехистунской надписи, — следующие провинции стали мятежны против меня: Персия, Сузиана, Мидия, Ассирия, Армения, Парфия, Маргиана, Саттагидия, Скифия».

За шесть лет (519–514 гг.), то ли сам, то ли через избранных военачальников, Дарий не только восстановил империю Кира, но и расширил её. Сузийцы, устрашённые, убили своего вождя Мартрию. Мидяне, поднятые человеком по имени Фраорт, были покараны персом Гидарном, а бежавший Фраорт, преследуемый, схваченный в Рагах, приведённый к Дарию, подвергся ужасающим увечьям: «Я отрезал ему нос, уши, язык... его держали в цепях у моих ворот; весь народ видел его; затем я велел распять его в Экбатанах, его и людей, бывших его сообщниками». В Персии, где маги короновали нового лже-Смердиса, Вахьяздату, неудача Фраорта произвела большое впечатление; воины после двух столкновений покорились полководцу Дария Артаварду, который велел изувечить и распять Вахьяздату. Арахосия, на мгновение одержавшая верх, подчинилась закону Гиана (Виваны). Сагартия, усмирённая Тахмаспадом, была поднята Ситратахной, которого Дарий изувечил и распял в Арбелах. Чтобы смирить упорных армян, понадобилось пять сражений и два войска, ведомые Дарданом и Омисом. Смерть царя Тиграна I объясняет мятеж армян, которым Дарий дал в цари Вахагна.

Новое восстание вавилонян, страстно жаждавших независимости, ведомое Араку, ложным сыном Набонида, было быстро подавлено Интаферном. Сузиана, вовлечённая в мятеж Вавилона, была покарана Гобрием, между тем как Дарий, схватившись с саками на севере, захватил их вождя Саруху и двинулся затем на Лидию, чей сатрап Орет, действуя как владыка, распространил свою личную власть на Ионию, Фригию и Самос. Окружённый стражей из тысячи воинов, прибывших из Персиды, этот сатрап своими притязаниями и жестокостями вызвал ненависть окружавших его персидских сановников, составлявших его двор. Он умер трагически, убитый собственными слугами. Он велел зарезать тирана Самоса Поликрата, предательски заманив его в Сарды. Брат Поликрата добился от Дария возвращения Самоса, и таким образом греческий остров стал исправно платить дань великому царю.

Двух сражений (517 г.) хватило Гистаспу, отцу Дария, чтобы вернуть Парфию и Гирканию в состав империи. В одном-единственном бою Дадарсес покорил Маргиану. Бактрия, на мгновение взволнованная, осталась верна Иранской империи, чьим смыслом существования она была. Мелкие царьки, владевшие землями к востоку от Инда, охотно приняли сюзеренитет Дария.

Провинции на берегах Геллеспонта — Фригия, Вифиния, Пафлагония и Каппадокия — принадлежали как наследственные владения двум из семи заговорщиков, низвергших мага Гаумату. Палестина и Финикия, Сирия и часть Аравии принимали главенство мидян.

Империя Дария простиралась, следовательно, от Инда до Средиземного моря, с островами Архипелага, и от Каспийского моря до Индийского моря, с Ираком-Араби к западу от Евфрата и с Египтом. Но эта империя существовала лишь личным престижем властителя. Дело Дария было исключительно военным; оно зависело от любой слабости, от любой неудачи, от любой ошибки.

Никакая нравственная или религиозная связь не соединяла бактрийца, говорящего на зендском, с персом, говорящим на собственном языке Ахеменидов, с ассирийцем, изъясняющимся азиатской речью, с египтянином, которому все слова стали пригодны для выражения его мыслей, но чьи мысли оставались нетронутыми; между тем как мидо-перс, соприкасаясь с азиатами повсюду, особенно в Халдее, отдавался развращающим чарам своих побеждённых. Удовлетворённый монарх становился деспотом; войско предавалось постыдным наслаждениям; народ поддавался иллюзиям успеха. Легионы рабов всех возрастов, пригодные для обслуживания прихотей самой возмутительной чувственности, загромождали лагеря и города, где бесспорные владыки, внезапно обогатившиеся, отдыхали от своих кровавых трудов. Среди народа даже сами отверженные, те, кто не участвовал в дележе добычи, испытывали и удовлетворяли гнусные соблазны. До нас дошёл договор той эпохи, удостоверяющий, с утверждением законных судей, товарищество персов, последователей Зороастра, созданное для приобретения и установления прав владения женщиной-рабыней, купленной за одну серебряную монету.

Авестийская мораль — отвращение ко лжи и долгам, любовь к истине и уважение к природе — сохраняется, ибо раса инстинктивно защищается; но жрец проникает, маг прокладывает путь, азиат рассчитывает на окончательную победу. Персы, на пути поспешного развращения, ещё не смеют допустить прямое вмешательство жреца перед алтарём или осквернить огонь жертвоприношения; однако они уже отказались от первоначального обряда — костра, горящего на голой земле, и возлияния хомы, которое приготовляли женщины. Теперь существуют чудовищные пиры, где братство предаётся унизительным зрелищам; право принижено до узаконения покупки или отставки наложницы; Зенд-Авеста лишь используется, смотря по обстоятельствам.

Если бы все иудеи, воспользовавшись указом Кира, покинули Вавилон, мидо-персы, быть может, избежали бы халдейского увязания. Но люди Израиля, ставшие богатыми или почтенными в Тередоне и Вавилоне, не послушались голоса пророков, и Халдея оставалась тем, чем была с самого начала, — ручьём, сточной канавой, проложенной между двумя мирами, Европой и Азией, и к которой неизбежно стекались, чтобы затем разлиться болотами, грязи, сходившиеся со всех сторон. В Вавилоне было слишком много азиатов, когда туда пришли мидо-персы, сначала с Киром, затем с Дарием, чтобы оздоровляющий арийский дух мог там проявить своё влияние. Напротив, слабый по своей сути, арийский дух должен был там увязнуть в трясине.

В Иерусалиме, куда ушли все бедные иудеи, а за ними множество чужеземцев, должно было произойти обратное движение. Новая израильская демократия, более доступная здравым мыслям, сильно смешанная с египтянами, приобрела в самом Вавилоне, от соприкосновения с иранцами, с мидо-персами, драгоценные способности, а именно — некоторое стремление к порядку, опыт безопасности, проистекающей из законов, и ручательства, которые содержит всякая мораль. С другой стороны, пророки, серьёзно готовившие создание иудейской империи, пропитанные Зенд-Авестой, восхищались её уроками. К несчастью, арийский патриотизм Исаии II оказался в руках Аггея, который думал только о вещественном восстановлении храма и вновь брал Иегову смутных времён как пугало, чтобы встряхнуть равнодушие иудеев. Рядом с Аггеем был лишь Захария, всецело преданный жрецам, желавший и проповедовавший абсолютную монархию.

Смерть Кира справедливо встревожила иудеев, вернувшихся в Иерусалим, которых окрестные народы ненавидели и которые были выданы Камбису самарийскими хуфеями как использующие предлог восстановления храма для возведения разрушенных укреплений. Смерть Камбиса избавила подозреваемых иудеев. Дарий, продолжая непредусмотрительную политику Кира, мягкого к азиатам, стал покровителем второго исхода иудеев из Халдеи, которые ушли в сопровождении тысячи всадников... под звуки музыки, барабанов, флейт, и все братья их играли.

Освящение завершённого иерусалимского храма состоялось лишь на шестом году царствования Дария (516 г.). В жертву принесли двенадцать козлов, сто быков, двух баранов и четыреста агнцев. Преобладание жреческой касты было полным. Вооружённые левиты составляли оборонительную стражу. Царская власть утверждалась в потомстве Давида. Рассеянные гробницы царей Иудеи были разысканы, собраны и торжественно перенесены в склепы Кобур-эль-Молук.

Глава 8. Новый Иерусалим: как Восток породил Запад

С 529 ПО 514 ГГ. ДО Н. Э.

Иудеи и халдеи в Иерусалиме. — Восстановление храма. — Царь. — Династия Давида освящена. — Пророки Аггей, Захария, Ездра, Неемия и Малахия. — Новое переселение из Вавилона. — Арийское влияние в Иерусалиме. — Истоки христианства. — Дарий восстановил империю Кира.

ВСЯКИЙ раз, когда князья Вавилона, начиная с Асархаддона, переселяли иудеев из Палестины в Ассирию, они заменяли их в Палестине халдеями. Поэтому, когда иудеи вернулись в Иерусалим, они нашли в городе и вокруг него поселившихся чужеземцев, которые притязали участвовать в образовании новой народной, национальной общины. Халдеи, например, хотели деятельно участвовать в постройке храма, говоря: «Мы хотим строить с вами, ибо мы обращаемся к тому же богу, что и вы, и ему мы приносим жертвы с тех пор, как Асархаддон, царь Ассирии, поселил нас здесь». Зависть самаритян, недоброжелательство потревоженных соседних племён и беспокойность самих иудеев значительно задержали восстановление дома Вечного, которое пророки считали необходимым проявлением еврейского обновления.

Напрасно пророки возвышали голос, то изрыгая угрозы полным ртом, то повторяя с бесконечным очарованием сказочные обещания времён плена; глубокое равнодушие отвечало у иудеев на призывы наби. Великий гнев Аггея не производил ничего.

Захария, быть может, более пылкий, чем Аггей, но, несомненно, более осмотрительный, стремился не столько увлечь народ, сколько подчинить его. Он хотел могущественного духовенства, диктующего свои повеления послушному монарху: «Вот грядёт муж, который обретёт величие и воссядет на престоле своём как царь, и будет священником на престоле своём, и между обоими будет совет спасения». Захария сделал храм домом, в котором обитает бог: — «Радуйся, дочь Сиона! ибо Я приду и поселюсь у тебя, — говорит Вечный». — Действительное присутствие Иеговы в святилище требовало культа, как присутствие государя требует двора, обряда, священства, а следовательно, и священников.

Целью наби нового Иерусалима было основать церковь скорее, чем образовать нацию. При различиях в средствах пять великих пророков — Аггей, Захария, Ездра, Неемия и Малахия — шли к этой цели как бы по принуждению, даже когда порой хотели бы воспротивиться увлечению. Преобладание священника стало исключительным; священство было закрыто для народа, как, впрочем, и само святилище, положительно. Культ становился устрашающим обрядом: «Приносите дары ваши и приходите. Падите ниц пред Вечным! Трепещите пред Ним, все люди!»

Царь, избранный Богом, — «ибо тебя Я избрал, Зоровавель, говорит Яхве Саваоф устами Аггея», — помазан: «Не прикасайтесь к помазанникам Моим и пророкам Моим не делайте зла». Отряд вооружённых левитов охранял храм и в храме — царя: «И левиты встанут вокруг царя с оружием в руках, и всякий, кто захочет проникнуть в храм, будет предан смерти, и вы будете при царе постоянно». Династия Давида, оправданная в праве в «Хронике», была объяснена и превознесена для народа в «Псалмах». Прелестная поэма «Руфь» была придумана лишь для того, чтобы установить и упорядочить навязываемую царскую родословную.

Библия, переделанная во время пленения иудеев в расчёте на теоретический Иерусалим, подверглась новым изменениям. Каждый пророк по очереди вносил в неё свою поправку, то продиктованную срочностью, с риском привести слово Божие в противоречие с прежним предписанием, то привнесённую фантазией провидца как личное построение, с пренебрежением к прежним, записанным построениям. Поскольку каждый наби имел свой нрав и свои взгляды, Книга — в том виде, в каком мы её имеем теперь, — лишена единства и легко поддаётся спорам об истолковании.

Аггей был неистов, и его неистовство потерялось в шуме ссор. Захария, арийского склада, друг порядка, мира, покоя, но неуверенный и нерешительный, пытался примирить пред Богом гражданскую власть и власть священническую, уже враждебные друг другу. Он проповедовал, как Зороастр: «Производите суд справедливо и оказывайте друг другу милость и сострадание; не притесняйте вдовы и сироты, чужеземца и бедного; и не замышляйте в сердцах ваших беды братьям вашим!» Напрасный труд, тщетная попытка: Израиль не слушает: «Они отказались слушать, ожесточили выю и заткнули уши, чтобы не слышать». Как бы в унынии, Захария, до тех пор отдававшийся собственной природе, всё соразмерявший, повсюду искавший истину, чтобы высказать её, попытался, чтобы поразить слушателей, прибегнуть к образной риторике и в конце концов потерялся — он, столь прямой, столь последовательный, столь простой, — в лабиринтах мучительного символизма.

Природная сила речи Иезекииля, переданная Захарией с трудом, становилась на устах наби чем-то тяжёлым и тёмным. Сдерживая свою мысль, вполне откровенную, искреннюю, готовую прорваться, чтобы выразить её лишь посредством аллегории, Захария изменял своей природе и потерпел неудачу. Эта неудача Захарии была большим несчастьем.

Неемия и Ездра, пришедшие затем с преобразовательным духом, должны были констатировать неуспех Захарии и неумолимое равнодушие иудейского народа в делах религии. Они заменили господствовавшую до тех пор идею основания церкви идеей образования народа, нации, и притом по договору. Ездра переделал Закон; Неемия упорядочил общину. Речь Неемии, вся прелестная, вся естественная, арийская, возвещала Захарию без нерешительности, когда явился Малахия, который полностью изменил ход вещей.

Священство существовало, культ действовал, храм был завершён, а народ, бедный и упавший духом, обманутый, разочарованный, помнивший обещания, которые были даны и не сбывались, оставлял религиозные обязанности. Малахия, который был священником, который был азиатом и истинным иудеем, с первого же дня проявил себя как революционер — революционер обдуманный, заговорщик дальновидный, законодатель непогрешимый. Презирая народ и зная, как использовать его пороки, Малахия быстро стал хозяином. Последний из пророков Израиля действовал, можно сказать, как диктатор: больше никаких трибун, никаких публичных ораторов, никаких криков снаружи, но терпеливый труд в доме, поиск применимой истины и обнародование открытой истины, составленной формулы, Закона, без обсуждения.

Малахия прежде всего рассчитывает, и холодно, доходы культа, поступления от приношений; он обличает священников, осмеливающихся возлагать на алтарь нечистое мясо, и верующих, не боящихся приносить жрецам для жертвы животных хромых или больных. — «Принесите же это вашему правителю, — говорит пророк, — будет ли он доволен вами или благосклонно примет вас?» И он проклинает этих обманщиков во имя Вечного.

Он распоряжается этими доходами, делая обязательной доставку десятин в священные хранилища: «Принесите всю десятину в хранилище, — говорит Вечный, — чтобы была пища в доме Моём».

Восходя к преданиям, Малахия говорил от имени Моисея. Поскольку страха перед Иеговой больше не существовало, он начинает с обвинения: «Вы говорили: служить Богу — напрасно; что пользы, что мы соблюдали, что Он повелел соблюдать?..» Высказав сомнение, богохульство, Малахия возвещает кару, суд Вечного: «Да, Я приду к вам для суда, и без промедления дам свидетельство против колдунов и прелюбодеев, и клятвопреступников, и против тех, кто притесняет работника в плате, вдову и сироту, и тех, кто причиняет обиду чужеземцу, не боясь Меня».

Новые переселенцы из Вавилона приносили иудеям, которых подчинял Малахия, и самому Малахии, весьма умному, новые впечатления, полученные от соприкосновения с персами. А в это мгновение иудеи Иерусалима, укрощённые энергичным иудеем, впервые, быть может, остерегались своей самонадеянной гордыни. Их глаза открывались на зрелище собственной испорченности; они в точности измеряли узость своего ума. Вверяя Малахии, который их подчинял, заботу об устройстве, они теперь постигали, эти жестоковыйные, несносные и своекорыстные иудеи, идею обширного человечества, в котором мир Израиля занимает лишь одно место, и понимали, что в этом мире есть другие люди, мощно сплочённые, мыслящие и действующие иначе, чем они.

Иудей соглашается выслушивать и рассматривать чужие формулы; не отказываясь от своей мечты о господстве, он допускает, что это всеобщее господство сможет осуществиться лишь при условии привлечения народов, прежде чем их эксплуатировать. Настойчивое обольщение заменяет деятельную силу; показная снисходительность сменяет грубый абсолютизм; закон доброты и прощения стирает предварительное осуждение и беспощадную кару; терпение, ловкость и лицемерие становятся богословскими добродетелями священства, которое до тех пор жило лишь горячностью, дерзостью и проклятиями. Это истоки христианства.

Новый Иерусалим заимствует у персов их великий праздник Фурди; весь весёлый, весь благотворительный, и это стал праздник Пурим. Вооз приносит из Египта милосердие к мёртвым и братское приветствие во имя бога, которым обмениваются люди при встрече; и так же, как еврейский язык, язык истоков, мало-помалу изменялся, пока почти не исчез, так арийский дух проникал к этим азиатам, подготовляя будущее. Иудей вскоре стал питать отвращение к колдунам, с удовольствием слушал, понимая их, чужие литературы; и он соглашался жить в мире на своей земле, в своём городе, без того чтобы весь мир, трепеща, занимался его ссорами и преступлениями.

Великий шум в известном мире производил теперь Дарий: — «Сколько городов он взял, даже не перейдя реки Галис, не покинув своего жилища», — скажет хор старцев в драме Эсхила. — Дарий только что сокрушил все мятежи (514 г.); он держит в своей руке восстановленную империю Кира. Чтобы узаконить свою власть в глазах народов, он взял в жёны Атоссу и Артистону, двух дочерей основателя династии.