Навий морок

— Бес ушёл, — отрезал Антаан, чувствуя, как холодная ярость поднимается из груди. — Навсегда. Потому что я дал ему покой. А вот убийца остался. И закон требует твоей передачи в Разбойный приказ. В Москву. Там разберут твои книги, найдут другие смерти, и через год колесования ты будешь молить о смерти, которая не придёт. Это будет долго, грязно и по всем правилам Сената.

Староста заплакал. Жирные слёзы текли по обвисшим щекам, падая в соль на столе. Он рухнул на колени, пополз к сапогам Антаана, пытаясь облобызать их. — Батюшка! Отец родной! Христом Богом! Денег дам! Золото! Только не губи! У меня детки малые! Всё твоё будет!

Антаан брезгливо отступил, ударив мыском сапога старосту в лицо. Ерофей откатился назад, захлёбываясь кровью и соплями. — Собирайся, — бросил драгун. — Через час выходим. Лошадь тебе выделят. Пойдёшь пешком до Твери в колодках. Если выживешь — может быть, каторга примет тебя живым.

Это был правильный выбор. Выбор офицера. Выбор человека, который верит в чертежи Лейбница и таблицы законов. Справедливость должна вершиться судом, иначе Империя утонет в кровавой бане личной мести. Он дал старосте шанс — ничтожный, но всё же шанс. Антаан отвернулся, набрасывая на плечи плащ. Дело закрыто.

— Нет.

Голос Домны прозвучал сзади тихо, но в тесной горнице он ударил громче пушечного залпа. В этом голосе была такая сила, такая уверенность, что Антаану показалось, будто стены дрогнули.

Антаан обернулся. Ведьма стояла в дверях, держась за косяк, и её лицо было бледным, как мел. Её глаза больше не были просто зелёными — они светились в полумраке избы, как гнилушки на болоте, и этот свет был холодным, неживым, пугающим. Рунические знаки на груди Антаана обожгли кожу невыносимым жаром, словно кто-то приложил к ним раскалённое железо. Домна перехватила контроль узлом, используя его гнев, его сомнение, его усталость — всё, что кипело в нём, она взяла и повернула в свою сторону.

— Ты обещал ему суд духа, лягушатник, — сказала она, делая шаг вперёд. — Ты смотрел в его трещины. Ты видел, как его дети плакали, когда отец приказал ломать им пальцы, чтобы заговорили. Ты слышал, как хрустели кости под обухом. Не смей отдавать эту землю законам твоего немца-царя.

Она говорила негромко, но в каждом её слове слышалась угроза, которая была древнее любого закона.

— Домна, прекрати! — рявкнул Антаан, чувствуя, как начинают неметь губы. — Мы не палачи! Мы стражи порядка! Если мы начнём скармливать людей призракам ради удобства, чем мы лучше той Хтони?!

— Лучше?! — она рассмеялась, и смех этот звучал безумно, почти истерично. — Порядок умер вместе с этим мужиком под порогом. Здесь нет царя. Здесь есть только долг крови. Ты хотел справедливости, лягушатник? Получи её.

Она подошла к столу, оттолкнув плечом пытающегося отползти старосту. Резким движением схватила со стола ту самую бутыль первача. Оторвала зубами деревянную пробку, и щепка хрустнула, как кость. Принюхалась. Глотнула.

— Эй, хозяин, — позвала она ласково, почти певуче. Голос её эхом отразился от стен, приобретая второй, потусторонний тон — низкий, вибрирующий, который не мог принадлежать человеческому горлу. — Твой дух ждёт. Он мерзнет в своей бане. Ему скучно одному. Выходи, Ерофеюшка. Проводи гостя дорогого.

Староста замер. Его затрясло новой волной дрожи, гораздо сильнее прежней. Он посмотрел на Домну, потом на свои руки, затем на тёмные половицы своего собственного дома, и в его взгляде была такая паника, что Антаану показалось, будто он сейчас лопнет.

Скрипнула половица. Та самая, под которой лежал замурованный труп. Затем вторая. Третья. Звук шёл изнутри дерева — медленный, тяжелый, настойчивый. Кто-то очень тяжёлый нажимал на доски снизу. Не мёртвый — мертвец бы прошёл сквозь дерево. Живой. Но движимый волей, куда более древней, чем человеческая жажда жизни.

Дверь в подклеть сама собой распахнулась, ударившись о стену с глухим стуком. Из темноты повеяло могильной сыростью и запахом берёзового веника — запахом бани, в которой когда-то убили человека. На пороге стоял тот самый серый силуэт. Банник. Теперь он выглядел иначе: спина зажила, копыта исчезли, превратившись в босые ступни обычного мужика. Но железный обруч на шее всё ещё дымился красным.

Ерофей издал звук задавленного поросёнка — тонкий, визгливый, нечеловеческий. Он попытался метнуться к выходу, мимо Домны, но Антаан преградил ему путь. Бомбардир тяжело дышал, сжимая кулаки, и на костяшках его пальцев выступила белая кожа. Каждое движение причиняло острую боль в сломанных рёбрах, но сейчас он удерживал старосту не силой оружия — своим телом. Своим выбором. Своим молчаливым согласием.

— Это неправильно, — процедил Антаан, глядя в упор на Домну. — Мы превращаемся в зверей.

— Мы всегда ими были, — ответила она. — Просто прятались за иконами и указами. Отойди. Не марай мундир.

Банник двинулся к столу. Он не касался пола — скользил над ним туманом, оставляя за собой след из серого праха. Ерофей выл, царапая ногтями сосновые доски, пытаясь вжаться в стену, но его пальцы скользили по гладкому дереву, не находя опоры.

Когда серая рука духа легла на плечо старосты, тот выгнулся дугой, как на дыбе. Кожа Ерофея начала стремительно бледнеть, истончаться, становясь похожей на старый пергамент, который вот-вот рассыплется. Банник не рвал плоть. Он вытягивал жизнь — медленно, капля за каплей, возвращая каждую унцию боли, которую причинил сам за годы кабалы.

Домна смотрела на это спокойно, даже удовлетворённо. Для неё восстанавливалось равновесие. Лес получил свою жертву. И в этом взгляде Антаан увидел то, что не видел раньше: она не просто ведьма. Она — часть этого мира, часть этого леса, часть этой крови.

Антаан закрыл глаза. Боль в рёбрах пульсировала в такт биению клейма на груди, и каждый удар отдавался в висках тупой, тягучей болью. Он ненавидел себя в эту секунду. Ненавидел ведьму, Петра I, мёртвого мужика и весь этот дикий, неповоротливый край, который отказывался становиться Европой.

Но он не разжал рук, продолжая держать выход.

К утру от старосты осталась лишь пустая оболочка, высохшая мумия в добротном кафтане. Банник растворился в утреннем паре, поднимающемся от растопленной кем-то печи.

Домна опустилась на лавку, мгновенно проваливаясь в сон истощения. Контроль узла вернулся к Антаану. Он подошёл к ней, тяжело опираясь о стену, и посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Юридически на них не было ни капли крови Ерофея.

— Запиши в отчёт, лягушатник, — вдруг прошептала Домна, не открывая глаз. — «Скончался от удара». Петру понравится такая физиология.

Антаан ничего не ответил. Он плеснул в кружку воды из ведра, разбавил остатками первача и заставил себя выпить. Жидкость обожгла глотку, но не согрела. Впервые за двадцать четыре года незаконнорожденный сын француза понял: чтобы построить империю на этой земле, придётся испачкать руки не только пороховой гарью. Иногда нужно просто вовремя закрыть дверь.