Навий морок

Он говорил это, сжимая вожжи, и чувствовал, что пальцы его дрожат. Не от холода. От того, что он не верил ни единому своему слову. Но если бы он признал, что это была магия, что Домна действительно связала их жизни в тот вечер, тогда бы рухнуло всё: его вера в науку, его вера в царя, его вера в то, что мир устроен правильно, по чертежам и таблицам, а не по прихоти лесных духов.

Домна медленно повернула голову. Уголок её рта дернулся в усмешке, больше похожей на оскал хищной птицы. Она не спешила с ответом — дала ему договорить, дала ему повиснуть в пустоте, и только потом заговорила.

— Физиология, значит? — переспросила она хрипло. — А то, что ты три дня пил одну только воду из моего котелка, пока я сцеживала тебе в рот волчье молоко, — это тоже «диуретик»? Или, может, идол Велеса просто решил подышать дымом тебе в грудь?

Она говорила ровно, без злобы, но в каждом её слове слышалось превосходство. Превосходство того, кто знает, а не предполагает. Антаан ненавидел этот тон. Он сам привык быть тем, кто знает, кто объясняет, кто снисходит до невежд. А здесь он был невеждой.

— Идол — кусок мёртвого дерева, ведьма, — отрезал он, плотнее сжимая вожжи. Лошадь фыркала и косила глазом на лес, словно чуя неладное. — Дерево не дышит. Дышат люди. Те мертвецы на реке... они были больны оспой или холерой. Их раздутые трупы течением прибило к берегу во время ледохода. Мы попали в зону миазмов. Галлюцинации от нехватки кислорода и отравления болотным газом — вот откуда взялись твои «вереи». Петр Алексеевич скоро высушит эти топи дренажем, и никакой нежити там не останется. Будет регулярная навигация и склады пеньки.

Он выпалил это на одном дыхании, и в конце голос его чуть дрогнул — он сам услышал, как глупо это звучит. Галлюцинации? У двадцати человек одновременно? Миазмы, которые превращают мертвецов в ходячих тварей с ракушками вместо лиц? Он читал труды голландских медиков, он знал, что такое болотная лихорадка, и это было не то. Но он не мог признать это. Признать — означало сдаться.

Домна ничего не ответила. Только чуть прищурилась, отчего морщинки в уголках её глаз стали глубже. Она смотрела не на тракт перед собой, а куда-то поверх головы драгуна, в серое небо. Она видела то, чего не видел он. Или, точнее, то, что он отказывался видеть.

Там, где проезжали сани, реальность начинала рябить. Для Антаана это была обычная мартовская позёмка — снег, поднимаемый ветром, низкие облака, далёкий лес на горизонте. Для Домны дорога превратилась в бурлящую реку скорби. Она видела их — целые толпы, бредущие в ту же сторону, что и они. Тени.

С обочин тянулись души. Они брели в ту же сторону, что и обозы государевых людей — к Москве. Мужики в армяках, чьи спины были исполосованы ударами кнута приказчиков. Бабы с младенцами-снопами на руках, умершие от горячки прямо в пути, так и не успевшие покормить своих детей. Солдатские жёны, бросившиеся в прорубь после того, как их мужей забрали в рекруты навсегда, потому что без мужа жизнь теряла смысл. Старики, умершие от голода в прошлую зиму, когда хлеба не хватило даже на семена.

Они шли сквозь деревья, сквозь встречные телеги, друг сквозь друга. Рои неприкаянных душ. Большинство из них даже не светились призрачным огнём — они были тусклыми, пепельными, стёртыми. Слишком много их было, и каждый новый морок размывал их всё больше, превращая в тени теней. Обычные люди, раздавленные жерновами новой империи. Петру нужны были корабли, каналы и чугун, и ради этого он молол человеческие жизни в труху. А Навь собирала эту труху, потому что ей некуда было падать дальше. Мёртвым не было места ни в земле, промёрзшей до самого ядра, ни в небе, закрытом свинцовым пологом. Они оставались здесь, между, и брели, брели, брели в сторону новой столицы, которую они ненавидели ещё при жизни.

Домна не отводила глаз от этого потока. Она привыкла к ним — к их виду, к их молчаливому страданию. Но каждый раз, когда сани проезжали сквозь особенно густую толпу теней, она чувствовала, как её собственная душа сжимается. Она не могла помочь им. Она могла только видеть.

Впереди показался очередной мост через овраг. На въезде стоял полосатый шлагбаум, у которого дремал старый солдат-инвалид в треухе. Его лицо было изъедено оспой, левая рука отсутствовала, а на груди висела медаль за какую-то давнюю войну. Рядом с ним, прямо на голых прутьях дорожного указателя, сидел Баечник.

Для Антаана это выглядело как крупный чёрный ворон, нахохлившийся от холода. Птица переступала лапками, пряча клюв под крыло, и временами издавала гортанный, надсадный карк, который, если прислушаться, звучал почти как слово. Почти как имя. Почти как проклятие.

Для Домны это была сутулая фигура ростом с десятилетнего ребёнка, сотканная из дорожной пыли и чужих ночных кошмаров. У него не было лица, вместо шеи клубился серый туман, а пальцы были слишком длинными, слишком тонкими, словно их вытягивали, пока они не стали похожи на ветки высохшего дерева. Он питался страхом перед новым: шептал путникам, что царь продал душу шведам, что бороды рубили, чтобы удобрить немецкую землю, что все новые монеты отравлены антихристом, что новый календарь отсчитывает дни до конца света. От одного присутствия этой твари старая крестьянская лошадь начала храпеть и перебирать ногами, глаза её налились кровью, а из ноздрей повалил пар — не от холода, от ужаса.

— Сворачивай направо, — тихо сказала Домна, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — Здесь стоять нельзя. Этот ест сомнения. Заставит нас перегрызть друг другу глотки слухами.

— Что? — Антаан проследил за её взглядом, но увидел только чёрную птицу, сидящую на столбе. — Ты про ворону? Испугалась птички, раскольница? Кинь в неё поленом, если мешает.

Он щёлкнул вожжами, посылая лошадь быстрее к заставе. Ему хотелось поскорее проехать этот мост, миновать этого инвалида, который смотрел на них пустыми глазами, миновать эту проклятую дорогу, которая тянулась бесконечно, как сама зима. Ворона-оборотень подняла голову. В провалах её глазниц мелькнуло нечто, лишённое разума, но полное липкого, сладковатого любопытства. Она смотрела на них. Нет — она смотрела в них.

Как только сани поравнялись со шлагбаумом, воздух загустел. Звук пропал. Мир вокруг стал ватным, глухим. Исчез скрип полозьев, исчезло дыхание лошади, исчез даже ветер. Остался только тонкий, назойливый звон в ушах — высокий, пронзительный, как звук закипающего чайника, который вот-вот взорвётся.

«Бросай его...» — прошелестело прямо в мозгу Антаана. Голос был сухим, как шелест пергамента, и он шёл не извне — он шёл изнутри, из самой глубины его сознания, туда, куда он не пускал даже самого себя. «Она бесово семя. Слышишь, как трещит лёд под полозьями? Это кости твоего отца-француза хрустят. Бросай дикарку, иди ко мне, согреешься...»

Голос знал всё. Знал о его тайном позоре, о матери-прачке, о том, как маленький Антаан плакал, когда отец-мушкетер вышвырнул его из дома в Париже, потому что сын был слаб и недостоин носить фамилию. Знал о том, как он пробивался в Преображенский полк, как терпел насмешки, как доказывал, что он не просто «французишка», а солдат, офицер, человек. Знал его страх, его самую главную тайну: что он боится, что всего этого недостаточно, что он никогда не станет тем, кем хочет стать.

«Ты думаешь, царь тебя уважает? — продолжал голос, становясь всё настойчивее. — Ты для него — пушечное мясо, как и эти рекруты. Твой патент ничего не стоит. Ты — никто. Сын шлюхи и пьяницы. Бросай её, пока она не погубила тебя окончательно. Она использует тебя, как использует всех. Ты ей не нужен. Ты ей — инструмент».

Холод, который отступил после ритуала, снова начал впиваться в пальцы ног. Он поднимался от ступней к коленям, от коленей к животу, добираясь до сердца. Антаан сжал челюсти так сильно, что хрустнули зубы. Он знал, что это голос лжёт. Знал, что это морок. Но голос говорил о том, что он сам думал о себе каждую ночь, оставаясь один в палатке, когда никто не видел его слёз. Он ненавидел себя за эту слабость. И Баечник нашёл эту трещину в его душе и бил прямо в неё.

Одновременно с этим Домна почувствовала, как узел внутри неё натягивается. Рунические клейма на груди Антаана вспыхнули багровым под сукном тулупа — она видела этот свет даже сквозь одежду, он пробивал ткань, как огонь пробивает золу. Его паника стала её кислородным голоданием. Она не слышала того, что слышал он, но чувствовала его страх, его сомнение, его готовность поддаться этому голосу.

— Не слушай! — крикнула она, хватая драгуна за колено здоровой рукой. Её ногти впились сквозь ткань, впились в кожу, оставляя царапины. — Это морок! Он ищет щель в твоей гордыне!

— Убери руки! — Антаан резко ударил её локтем в лицо. Удар вышел слабым, смазанным — он сам не понял, что делает, просто хотел, чтобы она исчезла, чтобы этот голос исчез, чтобы всё исчезло. Но Домну отбросило к борту саней. Из разбитой губы потекла кровь. Зелёные глаза полыхнули опасным огнём — не гневом, нет, чем-то более древним, что не имело имени.

В этот момент оба поняли свою ошибку. Конфликт управления. Страх Антаана столкнул волю Домны. Связанные узлом души попытались перехватить тело одновременно. Каждый из них рванулся к контролю, каждый попытался встать, крикнуть, сделать что-то, но их воли столкнулись в груди, как две волны, и вместо движения получился паралич.

Лошадь встала на дыбы, заржав так истошно, словно с неё заживо сдирали шкуру. Сани занесло боком. Полоз зацепился за скрытый под снегом корень, и телегу тряхнуло так, что кости застучали друг о друга. Антаан вывалился головой вниз прямо в придорожный сугроб. Следом, запутавшись в полсти, рухнула Домна.

Они лежали в снегу в десяти шагах от шлагбаума. Над ними навис деревянный столб с двуглавым орлом, и орёл смотрел на них сверху мёртвыми деревянными глазами, ничего не видя, ничего не понимая.

Первым поднялся Антаан. Сплюнул снег, ощупал голову. Крови не было. Он посмотрел на Домну. Та тяжело отплёвывалась, прижимая ладонь к лицу. Губа её была разбита, кровь сочилась между пальцев, но она смотрела на него с вызовом — не злым, а усталым. Затем перевёл взгляд на заставу.

Солдат-инвалид исчез. Шлагбаум валялся в грязи, сломанный, словно по нему проехал табун лошадей. Никаких следов колёс или копыт вокруг. Только одинокий ворон тяжело взлетел с ветки сосны, задев крылом лицо Антаана, и растворился в белесом небе. От его крыла остался холод, который Антаан запомнит надолго: холод не тела, а души.

И ни одной души вокруг. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Призрачный поток, текущий к Москве, иссяк в этом месте. Баечник сжёг их страхи и ушёл переваривать. Он насытился, и теперь, где-то в придорожной канаве, он лежал, раздуваясь от чужого горя, как клещ от крови.

Антаан стоял на коленях в снегу, глядя на свои руки. Они дрожали. Он ударил женщину, которая спасла ему жизнь. Он поддался голосу, который знал его тайны и играл на них, как на струнах. Он предал её в тот момент, когда она нуждалась в нём больше всего. И это знание было хуже любой раны.

Он медленно поднялся, подошёл к Домне и протянул ей руку. Она сначала не приняла её — смотрела на его ладонь так, будто это была рука палача. Но затем, помедлив, вложила свою. Её пальцы были холодными, но сильными. Он помог ей встать. Она вытерла тыльной стороной ладони кровь с подбородка. Посмотрела на удаляющийся силуэт ворона. В её взгляде не было злости. Только усталость и знание того, что это не последний раз.

— Я... — начал Антаан, но она перебила его.

— Не надо, — сказала она тихо. — Я знаю, что он тебе говорил. Я чувствовала это через узел. Твой страх перед тем, что ты недостаточно хорош. Твоя боль от того, что отец тебя бросил. Твоя злость на себя за то, что ты слаб. Но ты не слаб, Антон. Ты просто человек. А люди ошибаются.

Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Только понимание.

— Ты ударил меня, — сказала она. — Это больно. Но я не умерла. И ты не умер. Мы живы. И мы всё ещё вместе. Это главное.

Антаан хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Он просто кивнул, чувствуя, как внутри него что-то отпускает. Не гордость. Не рационализм. Что-то другое — надежда, что он не один, что кто-то видит его настоящего и принимает его таким, какой он есть.

— Называй как хочешь, лягушатник, — ровно ответила она, поправляя лохмотья. — Хоть воспалением лёгких, хоть гнилым торфом. Но когда следующая тварь придёт за тобой ночью, не зови своего Лейбница. Он чертежей против пустоты не рисовал. Позови меня. Я хотя бы знаю, как правильно резать горло.

Она отвернулась и полезла обратно в сани. Антаан стоял на дороге, глядя в пустоту, и чувствовал, как внутри него что-то сжимается. Не холод. Не страх. Понимание того, что мир, который он знал, перестал существовать в тот самый момент, когда лёд на реке пошёл трещинами. Но вместе с этим пониманием пришло и другое — он больше не один. У него есть она. И это было страшно и одновременно облегчало.

Он забрался в сани, взял вожжи. Лошадь успокоилась, фыркая и косясь на лес. Антаан тронул поводья, и они поехали дальше, в сторону Москвы, оставляя за собой сломанный шлагбаум и мерцающий силуэт ворона, который уже растворился в сером небе.

Впереди была Москва. Впереди была война. Впереди была правда, которую он должен был узнать. Но теперь он знал, что не один.

Глава 4

Село Выдропужск встретило их запахом паленой шерсти и паникой. Запах этот был таким густым, что, казалось, его можно было резать ножом. Он смешивался с сырым холодом мартовского вечера, и эта смесь оседала на языке горьким, едким привкусом, от которого хотелось сплюнуть. Но Антаан не плевал — он просто сжимал челюсти и смотрел вперёд.

Они добрались сюда к вечеру третьего дня, миновав заставу с вороном-оборотнем. Дорога была долгой, санный путь измотал их обоих до предела, но ни один не жаловался. Антаан не жаловался, потому что считал это ниже своего достоинства. Домна не жаловалась, потому что вообще редко произносила лишние слова. Село было богатым — стояли крепкие пятистенки под тесовыми крышами, в центре высилась новая каменная церковь Спаса-на-Водах, построенная на деньги местного купчины вопреки петровскому запрету на камень. Казна нуждалась в металле для пушек, и любой камень, который уходил на храмы, был для царя личным оскорблением. Купчина этот, видимо, был либо очень смелым, либо очень глупым. Сейчас его смелость или глупость уже не имели значения — над трубами села не поднимался ни единый дымок, а ставни были накрепко заколочены изнутри досками и железными скобами.

— Мор? — предположил Антаан, осаживая лошадь у колодца. Он потянул носом воздух, пытаясь выделить знакомые запахи. Пахло гарью, но не пожаром. Так пахнет опаленный волос или перо — тот сладковато-тошнотворный запах, который остается после того, как огонь прошелся по шерсти или коже. Он знал этот запах по лагерным кострам, когда солдаты жгли старую амуницию или мертвых лошадей.

— Хуже, — Домна спрыгнула в снег раньше, чем он успел подать руку. Она двигалась бесшумно, несмотря на недавнее падение, несмотря на все синяки и ушибы, которые покрывали её тело. Она ступала, как зверь, как та, кто привык передвигаться по лесу, оставляя следы только там, где хотела. — Банник лютует. Видишь, скотину со двора выгнал?

Антаан проследил за её взглядом. Действительно, по единственной улице села бродили ошалевшие коровы, мыча и тыкаясь мордами в запертые ворота. Они были грязными, сбитыми в кучу, и в их глазах застыл не просто страх — панический ужас. Ни одна тварь Нави не смогла бы согнать стадо так организованно — животные просто бежали от центра деревни, где стоял самый большой дом старосты. Их инстинкт говорил им, что опасность там, в том доме, но они не знали, что делать дальше.

— Почему они не ушли? — спросил Антаан, кивнув на темные окна крайних изб. — Если дух гонит скот, люди должны бежать следом.

— Потому что банник держит дверь, — Домна достала из-за пазухи тряпицу, развернула её. Внутри лежал кусок черного хлеба, густо посоленного, уже начавшего черстветь. Она отломила кусочек, положила в рот, прожевала, не торопясь, словно совершала священнодействие. — Не выпускает. Грешников карает. Нам нужен его якорь.

Из трубы дома старосты вдруг повалил густой черный дым, хотя печь там явно никто не топил. Дым сложился в фигуру огромной лохматой головы без глаз — безглазой, безротой, но с такой злобой, что её можно было потрогать руками, — и тут же втянулся обратно в кирпичную кладку. Это длилось секунду, может, две, но Антаан успел увидеть это и почувствовать, как внутри него, где-то под ребрами, шевельнулось что-то чужое.

Антаан поморщился. После того как Домна связала их жизни, его восприятие обострилось до невыносимости. Там, где она видела древнего духа места, он теперь видел структурные искажения эфира. Мир стал слоеным, как пирог: слой реальности, слой теней, слой холода, и все это переплеталось, пульсировало, дышало. Но мозг бомбардира отказывался принимать магию, поэтому разум услужливо подсовывал привычные термины: «газовые выбросы», «оптическая иллюзия», «коллективная истерия». Он цеплялся за них, как за спасательный круг, потому что без них он бы просто сошел с ума.

— Я пойду первым, — сказал он, отстегивая седельную суму. — Это дело для солдата. Ты держись за спиной и...

— И дышать не забывай, — перебила она. — Как только перестану видеть границу — падай. Значит, меня затянуло считать трещины в печи. Не геройствуй, лягушатник.

Механика их связи была жестокой и простой. Домна стояла на пороге миров. Её задача — держать щель между Явью и Навью приоткрытой ровно настолько, чтобы человеческий глаз мог разглядеть истинную суть твари, скрытую за мороком. Она делала это с помощью того самого древнего пара, который выходил из неё, когда она сосредотачивалась. Но удержание границы требовало колоссального расхода жизненной силы. Если дух окажется слишком древним или сильным, Домна начнет «плыть» — терять сознание, проваливаясь в ледяную пустоту межреальности. В этот момент Антаан должен либо закончить бой, либо вытащить её физически, разорвав дистанцию. Секунда промедления — и она может исчезнуть навсегда.

Его оружие тоже изменилось после ритуала. Обычный пехотный палаш остался в санях. Сейчас в руке драгуна был короткий тесак с широким лезвием. Рукоять была обмотана кожей утопленника — Домна сказала, что это «держит мертвую энергию» внутри оружия, — а сам клинок был выточен из старой, мёртвой на корню осины. Антаан скептически относился к такому оружию, но после первой же схватки понял: железо лишь злило навьих, серебро жгло, но раны затягивались слизью, и твари возвращались. Только мёртвое дерево, впитавшее в себя память земли, могло прервать существование привязанного к месту духа окончательно.

Домна шагнула во двор первой. Как только её сапог коснулся истоптанного снега у крыльца, мир изменился. Для Антаана это выглядело так, словно кто-то плеснул кислотой на реальность: краски поблекли, превратившись в сепию, звуки исчезли, осталась только низкая вибрация, отдающаяся в зубах. Воздух стал густым и тяжёлым, как перед грозой. Он чувствовал её — Домну, её напряжение, её готовность. И в то же время он чувствовал себя так, будто в его голову вставили второе сердце, которое билось в унисон с её пульсом.

А потом Домна выдохнула. Она встала посреди двора, раскинув руки ладонями вверх. Из её рта вырвалось облачко сизого пара, которое не рассеялось, а зависло вокруг них плотным коконом. Этот пар был прохладным, почти ледяным, и он, как свеча в темноте, выжигал остатки человеческого морока. Всё, что казалось обычным, становилось странным. Всё, что было странным, становилось обычным.

Банник перестал притворяться клубами дыма. Он сидел на коньке крыши, прямо над красным углом избы, и смотрел на них сверху вниз. Теперь это был не абстрактный лесной черт, не порождение больного воображения. Они увидели правду, которую скрывала Навь.

Это был мужик. Голый по пояс, невероятно тощий — рёбра можно было пересчитать по одному, — с кожей серого цвета мокрого пепла. Его спину от шеи до поясницы пересекали три страшных, давно заживших рубца — следы кнута приказчика, которые не зажили до конца, превратившись в уродливые келоидные шрамы. А вместо ступней у него были раздвоенные копыта, покрытые чёрной запекшейся кровью. На шее болтался ржавый железный обруч — клеймо беглого каторжника. Он не смотрел на них. Он смотрел куда-то вдаль, сквозь время, сквозь реальность, и в этом взгляде была такая тоска, что Антаану стало не по себе.

Староста забил его здесь насмерть год назад за недоимки, замуровав тело под порогом новой бани. Теперь душа мстила селу, питаясь страхом живых. Она не могла уйти — якорь держал её здесь, под теми самыми досками, которые когда-то были порогом.

Дух медленно повернул голову. У него не было лица — только гладкое поле с глубокими трещинами, из которых сочился гнойный свет. Но Антаан знал: если подойти ближе, можно будет заглянуть в эти трещины и увидеть последние минуты жизни крестьянина — огонь, боль и предсмертный хрип. Он видел это уже однажды, в глазах утопленников на реке. Он не хотел видеть это снова.

— Держу! — голос Домны прозвучал глухо, словно через слой войлока. По её вискам градом катился пот, он стекал по щекам, смешиваясь с дорожной грязью. Клейма на груди Антаана обожгли кожу — ведьма работала на пределе, её силы таяли с каждым мгновением.

Банник сорвался с крыши. Он не упал — стек вниз по стене жидкой массой, как вода по стеклу, собираясь в ком прямо перед крыльцом. Тварь метнулась к Домне, вытягивая вперёд узловатые пальцы. Она шла не убивать. Она шла забрать тепло той, кто посмела встать на границе её владений. Ей было холодно. Ей всегда было холодно.

Антаан не стал ждать сближения. Он ударил сверху вниз, вкладывая в выпад вес всего тела. Осиновый тесак вошёл в плечевой сустав духа легко, как в гнилую репу. Раздался звук рвущейся мокрой ткани — глухой, неприятный, отдающийся в ушах.

Банник взвыл. Звук был беззвучным для обычных людей — те, кто сидел в запертых избах, ничего не слышали, — но в оглохшем мире Антаана он резанул по нервам, как ржавый нож по стеклу. Плоть нежити пошла пузырями, выпуская наружу смрад горелого мяса. Дух попытался отдернуться, распасться на дым, но Домна своим колдовским паром буквально прибивала его к земле, не давая уйти в щели между брёвнами, в те самые трещины, из которых он выходил по ночам.

— Ядро! — крикнула она. — Бей в грудь!

Антаан рванул клинок на себя, выдирая куски серой плоти. Банник махнул лапой. Удар пришёлся драгуну в бок. Ребра хрустнули так громко, что этот звук перекрыл даже низкую вибрацию мира. Антаан отлетел к поленнице, выбив спиной несколько чурбаков, но рукояти тесака не выпустил. Боль вспыхнула адским огнём, застилая глаза красной пеленой, но холодная ярость бомбардира оказалась сильнее. Он поднялся, хромая. Левый рукав мгновенно пропитался тёмной кровью, и эта кровь была горячей, почти обжигающей, в отличие от холода, который шёл от банника.

Тварь качнулась, готовясь добить наглеца. В этот момент Домна упала на колени. Граница схлопнулась. Мир резко вернул свои краски и звуки — вернулись визжащие свиньи, лай собак и вой ветра. Кокона защиты больше не было. Дух снова стал для обычного глаза просто чёрным дымом, неуязвимым для дерева.

Но Антаан видел. Ритуал позволил ему сохранить остаточное зрение. Он всё ещё различал серый силуэт замученного мужика сквозь клубы морока. Он видел его рубцы, его копыта, его ржавый обруч.

— Сдохни, — прохрипел бомбардир.

Он бросился вперёд, игнорируя острую боль в сломанных рёбрах. Пригнувшись под взмах когтистой лапы, он нырнул под брюхо твари и всадил осиновый клинок вертикально вверх, точно под грудину, целя в ту точку, где у живого человека находится сердце.

Лезвие вошло по самую рукоять. Тело банника дернулось в последней судороге. Серые руки вцепились Антаану в плечи, пытаясь утянуть за собой. Лицо-масса оказалась вплотную к лицу драгуна. Трещины раскрылись, и Антаан увидел: вот приказчик бьёт батогом, вот мужика загоняют в баню, вот подпирают дверь колом, и крик его переходит в хрип, а хрип в тишину...

Жалость перехватила горло. Это был не монстр. Это была ошибка правосудия. Искривлённая справедливость. Человек, который не нашёл покоя, потому что его убийца остался жив и продолжал строить новую Россию на костях таких, как он.

— Прощён будешь, когда убийцу твоего заберёшь, — бросил Антаан духу, чувствуя, как немеют пальцы на рукояти. — Сегодня же ночью.

Осина сделала своё дело. Древесина начала стремительно впитывать эфирное тело. Клинок засветился тусклым багровым светом, вытягивая жизнь из нежити. Спустя десять секунд в руках у драгуна осталась лишь рукоятка, торчащая из кучки серого праха, похожего на древесную золу.

Снег вокруг начал быстро таять. Чёрная кровь духа прожигала наст до самой земли, оставляя глубокие, чёрные борозды, которые будут помнить эту ночь ещё долго.