Я жду тебя живым

Даня уже ждет у подъезда, притопывая тяжелым ботинком, чтобы согреться. Пар изо рта вырывается густыми белыми клубами. Он переминается с ноги на ногу и нервно теребит мочку уха — старая привычка, оставшаяся еще со школы, когда он хочет рассказать что-то важное, но боится испортить момент своей косноязычностью. — Привет, Викусь-минус, — улыбается он, обнажая идеально ровные зубы, и тянется забрать мою руку, чтобы согреть ее в своих огромных, горячих ладонях. У нас еще со школы повелось: если Андрей — это Плюс (потому что всегда находил выход из любой задницы), то я — Минус (потому что вечно во что-то влипаю, спотыкаюсь на ровном месте и притягиваю неприятности). — Ну что? Выходил твой партизан на связь? Тайными тропами? — Да, вчера созванивались, — горло снова перехватывает знакомым спазмом при упоминании вчерашнего разговора, голос садится. — Он сегодня ушел на боевое задание. Сказал, неделя тишины. Полная изоляция. Улыбка медленно сползает с Даниного лица, оставляя только жесткую складку у губ. Он молча берет меня под локоть, разворачивая в сторону церкви, подальше от ветра. Мы идем медленно, обходя лужи, покрытые хрупким стеклом льда, которое хрустит под ногами, как леденцы. — Переживаю жесть, — честно признаюсь я, глядя себе под ноги, боясь поднять глаза и увидеть сочувствие в его взгляде. Голос звучит глухо, вязко. — Там старлинги накрылись медным тазом, связи вообще ноль. Сказал только, что командир будет писать, если что критичное случится. Как в вакууме висишь. Ни дна, ни покрышки. — Да ладно, брось ты киснуть, — Даня пытается бодриться, хлопает меня по плечу, но получается плохо, фальшиво. Его обычная бравада трещит по швам, сквозь неё проступает настоящий страх. — Это же Андрюха. Не из такой жопы выбирался, сам знаешь. Помнишь, как он на том эндуро в овраг улетел на гонках? Думали, позвоночник всмятку, голова отдельно, а он встал, шлем об дерево разбил вдребезги, матом покрыл всех медиков скорой и пошел колесо менять, балансировать. Или как мы на озере лед провалили весной, помнишь? По пояс окунулись. Он тебя на спине пер до самой трассы километра три, сам синий, зуб на зуб не попадает, дышит через раз, но даже не пикнул, шутил про моржей. Характер у него чугунный, литой. Выдюжит. Главное, чтобы там командование адекватное было, боевые офицеры, а не бумажные герои с паркетных полов.

Я киваю, механически переставляя ноги, хотя слова застревают комом в горле. То, что Даня называет «жопой» — разбитый нос на гонках, выбитые пальцы или промокшие кроссовки — это детский утренник по сравнению с тем, куда он ушел этой ночью. Там нет зрителей, которые аплодируют стоя, когда ты встаешь после падения. Там просто пустота. Черная, звенящая, радиоактивная.

Мы сворачиваем в ворота небольшой церквушки с облупившейся голубой краской на куполах. Внутри пахнет ладаном — сладковато-удушливо, плавленым пчелиным воском и почему-то квашеной капустой — видимо, трапезная для батюшки прямо за стеной. Тепло окутывает мгновенно, заставляя щеки загореться, а кончики пальцев заколоть иголками возвращающейся крови. Народу немного: пара бабушек в платочках, беззвучно шевелящих губами, женщина с младенцем в розовом комбезе и мы. Покупаю две самые толстые восковые свечи, отдаю последние наличные. Одну отдаю Дане. — Тебе зачем? Ты ж некрещеный вроде, — удивляюсь я, наблюдая, как он неуклюже мнет шапку в руках. — Да какая разница, — фыркает он, протягивая мятую купюру церковной работнице в синем халате. — Ставлю за пацана. Всевышний, он в личных делах разбираться не должен, ему главное, чтобы человек был хороший, совестливый. А Андрюха — свой. Золотой стандарт надежности.

Мы ставим свечи. Огоньки чуть подрагивают от сквозняка, гуляющего под высокими сводами, роняя капли горячего воска на латунный подсвечник. Даня неуклюже крестится — явно повторяя движения за мной уголком глаза, но делает это очень серьезно, закусив нижнюю губу до белизны. Я смотрю на трепещущее пламя, наклоненное вправо, и пытаюсь представить, где он сейчас. Сидит ли в тесном, сыром подвале какого-нибудь разбитого дома, слушая гул генератора и чувствуя запах сырой известки? Идет ли сквозь черноту леса, сливаясь с ней камуфляжем "мультикам", дыша паром в воротник? Вспоминает ли обо мне хоть на секунду среди этого ада, поправляет ли ремень автомата инстинктивно? — Пойдем кофе пить? — тихо спрашивает Даня сзади, когда мы выходим обратно на холод, и дверь тяжело захлопывается за нами, отрезая тепло. — У меня в машине термос есть. Термокружка, точнее. С чабрецом, крепкий. Мозг тебе сейчас грузить сплетнями нельзя, вижу же, что бледная вся, аж прозрачная. Просто посидим, воздухом подышим морозным. Дома одной сидеть — с ума сойдешь, стены давить начнут. — Пошли, — соглашаюсь я, плотнее запахивая куртку, пряча подбородок в шарф. Он заводит машину, старый дизельный пикап кашляет сизым дымом, и салон наполняется вибрацией старого мотора и теплом печки. Становится чуть теплее. По крайней мере, снаружи.

С Даней мы знакомы со школы. Он пришел к нам в девятом классе — новенький, немного потерянный в новом коллективе, рыжий и веснушчатый. Я тогда тоже была изгоем-одиночкой: вечно с книжкой фантастики, всегда где-то в стороне, рисующая схемы миров на полях тетрадей. Мы сошлись на биологии. У меня стояла твердая пятерка, а он никак не мог сдать зачет по анатомии кольчатых червей, грозивший двойкой в полугодии и вылетом из профиля. — Викусь, выручай, — сказал он тогда, нависая над моей партой своим ростом, отбрасывая тень. А кто я такая, чтобы отказывать? В итоге вытянула его на твердую четверку, рисуя плакаты с инфузориями-туфельками, а заодно обрела первого настоящего друга, который умеет слушать. Он всегда был таким — защитником, танком. Помню того странного одноклассника Илью, который решил, что влюбился в меня и начал преследовать после уроков, ждать у мужского туалета. Стало реально жутко, страшно ходить в туалет одной. Даня подошел к нему один раз, тихо поговорил «по-мужски» у забора за школой, положив тяжелую руку на плечо, и больше того парня никто никогда не видел рядом со школьной оградой. После выпуска жизнь разбросала нас по разным городам. Общение скатилось на нет, затерлось в ленте соцсетей лайками под фото с шашлыками. А потом, когда я уже начала встречаться с Андреем, выяснилось, что они работают вместе, крутят гайки в одном автосервисе. Мир тесен, особенно наш городок. Оказалось, они давние знакомые по мототусовке. Так мы и начали общаться снова, плотно, по-братски.