Как собрать себя по осколкам

— Привет, моя хорошая, я тоже скучала, — шепчу я, зарываясь лицом в густую, чуть колючую шерсть на шее и вдыхая полной грудью. От нее пахнет уличной пылью, нагретым на солнце деревом вольера и нашим домом.

Я с трудом разжимаю затекшие пальцы и отстегиваю карабин поводка. Тея тут же срывается с места, цокая когтями по ламинату, и летит к миске — проверять, не появилось ли там за время ее отсутствия чего-то поинтереснее сухого корма.

Я скидываю ненавистные туфли на каблуках прямо посреди коридора. Ноги отекли так, что ремешки оставили глубокие багровые борозды на распухших щиколотках; под ними кожа мертвенно-белая, а сами ступни кажутся чужими, отлитыми из воска. Хочется упасть прямо здесь, между разбросанными ботинками и мокрым собачьим носом, свернуться клубком на пыльном коврике и проспать следующие сутки без сновидений.

Но телефон в заднем кармане джинсов вибрирует, обжигая бедро сквозь тонкую ткань. Резкий, пульсирующий сигнал тревоги — точно такой же, как гудение люминесцентных ламп на складе перед тем, как всё пошло не по плану. Я медленно тянусь к карману. На экране горит «Любимый». Руки снова начинают дрожать, но теперь уже от чистого, животного облегчения. Я хватаю трубку, прижимая ее к уху так сильно, будто боюсь, что сигнал исчезнет. — Алло! Привет… Что делаете? — Вышли подышать перед отбоем, — его голос звучит непривычно тихо, фоновый шум улицы почти полностью съеден какой-то военной связью. Остается только сухой треск и его дыхание. — Викусь, слушай меня внимательно.

Тревожность, которая держала меня за горло весь день ледяной рукой, отступает ровно на один удар сердца. Чтобы тут же вернуться с новой силой. — Вообщем, я завтра ухожу на задание, — говорит он ровным, командирским тоном, без которого я сейчас бы просто расплакалась. — Связи не будет неделю. Старлинги отключили, там ни у кого нет сети, вышки разбиты. Обещали провести скоро, но это «скоро» военным языком измеряется месяцами. Если что-то экстренное — тебе будет отписываться мой командир, Саня. Я дал ему твой номер. Так что не скучай. Записывай мне кружочки, буду смотреть, когда вернусь.

Он делает паузу, переводя дыхание. Я слышу, как где-то рядом фыркает машина и скрипит гравий под тяжелыми берцами. — Сегодня ночью мы выдвигаемся.

Земля уходит из-под ног. Буквально. Я облокачиваюсь плечом о стену в коридоре, чтобы не сползти по ней на пол. Какое выдвижение? Куда? Где обещанный штаб? Теплое место с кофемашиной, рацией и графиком дежурств, куда я мысленно пересылала его каждое утро, пока сама мерзла на складе стройматериалов? Ночь. Лес или поле. Группа людей, которые уходят в неизвестность, откуда связь выдернута с корнем. — Андрюш… — голос сипит. — А… насколько серьезное? — Вика, — он смягчается, и в этой мягкости больше страха, чем во всех моих истериках. — Нормальное задание. Мы готовы. Все будет хорошо. Мне пора, построение через три минуты. Люблю тебя. Береги себя и собаку. — Подожди! — кричу я в пустоту, но короткие гудки уже бьют по барабанным перепонкам.

Тея подходит и кладет свою огромную голову мне на колено, заглядывая в глаза. Она чувствует мое состояние лучше любого психолога. Ее уши прижимаются назад, а хвост перестает вилять.

Ладно. Соберись. Сцепить зубы. Слезы и истерики ничем не помогут. Они не вытащат его из леса, не починят эти чертовы старлинги и не отменят приказ. Истерика нужна была тогда, когда он подписывал контракт. Сейчас нужен холодный рассудок. У меня есть алгоритм выживания на эту неделю, спасибо педпрактике:Дышать. Вдох на четыре счета, задержка, выдох на шесть.Не звонить командиру каждые полчаса. Он там жизнью рискует, а не работает службой психологической поддержки для жен.Написать девчонкам в универ, предупредить, что могу выпасть из жизни.Купить запасной мешок корма. И успокоительного себе.Записать этот дурацкий кружочек. Показать ему, что дома все стабильно. Что я жду.

Я опускаюсь на корточки, обнимаю Тею за мощную шею и глубоко вдыхаю запах ее шерсти. — Ну что, подруга, остаемся за старших? — говорю я ей в вислое ухо. — Неделя тишины. Справимся?

Тея тяжело вздыхает в ответ и слизывает первую слезу, скатившуюся по моей щеке. На экране телефона открыт мессенджер. Я включаю камеру, пытаюсь улыбнуться, но получается кривой оскал загнанного зверя. Стереть. Еще раз. Включить. Сказать бодрым голосом: «Привет, родной! У нас тут дождь пошел, Тея впервые принесла мяч, а не сожрала его. Целую, люблю, возвращайся». Отправить. Пусть смотрит там, в своей темноте, зная, что здесь горит свет.

Глава 3

Вика

Сегодня у меня официальный выходной. Впервые за месяц на обеих работах — в школе отменили уроки из-за какой-то проверки пожарной сигнализации, а Александр сжалился и отпустил со склада без отработки.

Мы с нашим другом Даней собирались в церковь. Поставить свечку за Андрея. Я, конечно, не сказать чтобы сильно верующая — мой бог обычно выглядит как кнопка «Сохранить» в Excel-таблице ревизии или как удачно пойманный автобус по утрам. Но сейчас работает принцип «лучше перебздеть, чем недобздеть». Мама настояла заказать сорокоуст — специальную молитву, которая читается сорок дней подряд. Сама я в храм хожу редко, от случая к случаю, совсем не так часто, как моя мама. Та там почти ночует, кажется. Свечей она напокупала на годовую выручку местной лавки — всё тащит туда, ставит перед всеми иконами сразу. За Андрея переживает так, что свет белый ей не мил. Иронично: обычно ведь тёщи зятьёв недолюбливают, строят козни. А тут наоборот. Меня дома любят ровно вполовину меньше, чем его, но именно поэтому за него готовы продать душу кому угодно.

Я выхожу на улицу. Поздняя осень окончательно сожрала остатки тепла. Воздух колючий, пахнет мокрой гарью и гнилыми листьями. Ветер пробирается под легкую куртку, ноги в моих любимых сапогах-стаканах начинают стремительно терять чувствительность. Каблук предательски скользит по первой тонкой наледи на асфальте. До храма идти десять минут через дворы, где фонари горят через один.

Мы живем в небольшом жилом комплексе дома маленькие уютные все друг друга знают город тоже небольшой Пятдесят тысяч населения но зато недалеко от большого города всего час езды до центра тут живут мои родители и я решила поселиться рядышком но мы с Андреем мечтали перебраться по ближе к моей сестре Саше в город мы там жили когда то но пришлось обратно вернуться

Даня уже ждет у подъезда. Он переминается с ноги на ногу, пуская пар изо рта, и нервно теребит мочку уха — старая привычка, когда он хочет рассказать что-то важное, но боится испортить момент. — Привет, Викусь-минус, — улыбается он, забирая у меня руку, чтобы согреть ее в своих огромных ладонях. У нас еще со школы повелось: если Андрей — это Плюс (потому что всегда находил выход), то я — Минус (потому что вечно во что-то влипаю). — Ну что? Выходил твой партизан на связь? — Да, вчера созванивались, — горло снова перехватывает знакомым спазмом при упоминании вчерашнего разговора. — Он сегодня ушел на боевое задание. Неделю тишины. Улыбка сползает с Даниного лица. Он молча берет меня под локоть, разворачивая в сторону церкви. Мы идем медленно, обходя лужи, покрытые хрупким стеклом льда. — Переживаю жесть, — честно признаюсь я, глядя себе под ноги. Голос звучит глухо. — Там старлинги накрылись, связи вообще ноль. Сказал только, что командир будет писать, если что. Как в вакууме висишь. — Да ладно, брось ты киснуть, — Даня пытается бодриться, но получается плохо. Его обычная бравада трещит по швам. — Это же Андрюха. Не из такой жопы выбирался. Помнишь, как он на том эндуро в овраг улетел? Думали, позвоночник всмятку, а он встал, шлем об дерево разбил, матом покрыл всех медиков и пошел колесо менять. Или как мы на озере лед провалили весной? Он тебя на спине пер до самой трассы, сам синий, зуб на зуб не попадает, но даже не пикнул. Характер у него чугунный. Выдюжит. Главное, чтобы там командование адекватное было, а не бумажные герои.

Я киваю, хотя слова застревают комом. То, что Даня называет «жопой» — разбитый нос на гонках или промокшие кроссовки — это детский утренник по сравнению с тем, куда он ушел этой ночью. Там нет зрителей, которые аплодируют, когда ты встаешь после падения. Там просто пустота.

Мы сворачиваем в ворота небольшой церквушки. Внутри пахнет ладаном, плавленым воском и почему-то квашеной капустой — видимо, трапезная рядом. Тепло окутывает мгновенно, заставляя щеки загореться. Народу немного: пара бабушек в платочках, женщина с младенцем и мы.

Покупаю две самые толстые свечи. Одну отдаю Дане. — Тебе зачем? Ты ж некрещеный вроде, — удивляюсь я. — Да какая разница, — фыркает он, протягивая купюру церковной работнице. — Ставлю за пацана. Всевышний, он в личных делах разбираться не должен, ему главное, чтобы человек был хороший. А Андрюха — свой. Золотой стандарт.

Мы ставим свечи к распятию. Огоньки чуть подрагивают от сквозняка, гуляющего под высокими сводами. Даня неуклюже крестится — явно повторяя движения за мной, но делает это очень серьезно, закусив губу.

Я смотрю на трепещущее пламя и пытаюсь представить, где он сейчас. Сидит ли в тесном подвале, слушая гул генератора? Идет ли сквозь черноту леса, сливаясь с ней камуфляжем? Вспоминает ли обо мне хоть на секунду среди этого ада?

— Пойдем кофе пить? — тихо спрашивает Даня, когда мы выходим обратно на холод. — У меня в машине термос есть. С чабрецом. Мозг тебе сейчас грузить сплетнями нельзя, вижу же, что бледная вся. Просто посидим, воздухом подышим. Дома одной сидеть — с ума сойдешь. — Пошли, — соглашаюсь я, плотнее запахивая куртку. — Только давай мимо магазина проедем? Корм Тее заканчивается. Надо взять большой мешок. На неделю вперед. Чтобы больше не выходить. — Затаримся по полной, — кивает Даня, открывая передо мной дверь старой девятки. — Продержимся, Минус. Они оба выдюжат — и твой кабан лохматый, и твой кабан двухметровый.

Он заводит машину, и салон наполняется вибрацией старого мотора. Становится чуть теплее. По крайней мере, снаружи.

Неделя тишины прошла, как один бесконечный серый день. Я словно жила в густом желе: механически вставала, ела, ходила на работу, гладила Тею, заполняла отчеты, но внутри всё было заморожено.

Практика закончилась — слава богу, Маргарита Степановна подписала мне характеристику со скрипом зубовным, лишь бы я больше не появлялась в ее кабинете. Теперь я могу спокойно работать. Начальница Настя вернулась из отпуска загорелая и умиротворенная, а значит, настали спокойные времена: теперь она будет пить капучино у себя в кабинете под турецкие сериалы, а не стоять над душой с ревизионной описью.

Мы с моей коллегой Таней решили сегодня устроить глобальную чистку на складе. Товар терялся неделями — коробки с фурнитурой мистическим образом проваливались за паллеты с утеплителем, превращаясь в «недостачу». Мы вытащили всё к центральному проходу, вооружились маркерами и начали рисовать нормальную схему хранения. Нужно еще обязательно поймать Настю до конца смены и обсудить нового поставщика саморезов — старый начал возить откровенный брак, который крошится в руках, а Александр этого пока не заметил.

Я села за конторку заполнять отчет по утренней выручке, когда внутренний карман фартука завибрировал так сильно, что чуть не сбросил ручку со стола. Номер скрыт, просто надпись «Любимый». Сердце пропустило удар, а потом рухнуло куда-то в желудок. Неделя. Прошла ровно неделя. Обычно он звонит строго по графику или через командира. Почему сейчас?

— Тань, я отойду! — крикнула я, вскакивая. Коллега только махнула рукой, даже не обернувшись — она пыталась достать шваброй закатившийся под стеллаж рулон рубероида. На работе меня понимают все. Все знают Андрея он тут как бесплатный грузчик на чашку кофе помогал разгреби тяжелые коробки с крепежной Девчонки знают этот взгляд — стеклянный, направленный внутрь себя — и спокойно отпускают.

Я вылетаю на холодную улицу, прижимая телефон к уху так, будто его могут отобрать. — Алло! — Привет, любимая. Что делаешь? — Его голос звучит непривычно бодро, но дыхание тяжелое, прерывистое, с каким-то металлическим лязгом на фоне. — На работе. Работу работаю, — отвечаю я, чувствуя, как ледяной комок в груди начинает стремительно таять, уступая место горячему облегчению. Голос дрожит от улыбки. — Понятно. А я связь нашел, — он усмехается. — Мы тут марш-бросок устроили. Одиннадцать километров уже прошли, осталось еще пять. Скоро дойдем и будем отдыхать на новой позиции.

Одиннадцать километров. В полной выкладке. По пересеченке. Пока я жаловалась Тане на то, что спина болит от перекладывания коробок.

— По дороге скинули всё лишнее, идти тяжело, — продолжает он буднично, словно рассказывает о походе в магазин. — Бронежилеты пустые оставили, несколько плит всего. Тут только дроны летают, птички эти… Но мы от них умело прячемся, Викусь. Так что не волнуйся, всё хорошо. Когда будет следующая связь — вообще не знаю, покрытие рвется. Но командир Саня будет всё докладывать, я ему твой номер продублировал. Всё, я побежал, батарея садится. Позвоню маме еще раз, если ответит. Передай всем, что со мной всё хорошо. И поцелуй в нос Тею от меня. Всё, пока-пока. — Подожди! — кричу я, но в динамике уже звучат короткие гудки.