Я жду тебя живым

Я выработала привычку уже каждые тридцать минут смотреть в телефон. Это происходит на автомате, без участия мозга: рука сама ныряет в карман джинсов, большой палец сам сдвигает экран блокировки, оставляя жирный след на стекле. «Вдруг написал». Я не хочу пропускать момент. Не хочу пропустить то самое сообщение посреди рабочего дня, среди визга детей или писка сканера штрих-кодов. Мне жизненно необходимо увидеть эти две синие галочки под текстом и его короткое «Привет», написанное тем самым сухим, уставшим тоном. Мне нужно рассказать ему всё. Буквально каждую мелочь, выгрузить это всё из головы, чтобы оно не взорвало череп изнутри. Как Тея сегодня утром пыталась зарыть любимую косточку из говядины под подушку в кровати и чуть не упала с дивана вниз головой, запутавшись в одеяле. Как она впервые принесла мячик по команде «Апорт», гордо виляя всем своим мощным крупом, а потом ушла в другой угол грызть его в одиночестве, рыча на невидимых конкурентов. Я хочу спросить, кушал ли он сегодня. Нормальную еду, человеческую, теплую, а не эту свою перловку из банки, которая наверняка остыла и превратилась в серый цемент. Надел ли шапку — там же минус десять передают по прогнозу, синоптики обещают ледяной дождь, а он вечно ходит нараспашку, расстегнув ворот бушлата, пока уши не начнут отваливаться и краснеть, как у спаниеля.

Это превратилось в какой-то нервный тик, мышечный спазм. Если пауза между проверками затягивается дольше чем на час, внутри начинает нарастать тихая паника. Сначала она вибрирует где-то под диафрагмой, потом поднимается к горлу плотным комом, перекрывая кислород. Я обрываю саму себя мысленным приказом. Нельзя. Он обещал писать, как только будет возможность, когда руки освободятся. И он напишет. Нужно просто подождать. Дышать. Ждать. Вдох носом, выдох ртом.

На улице предрассветный холод впивается в щеки иголками, пробирается под тонкую куртку, обжигая голые запястья. Пар изо рта вырывается густыми облачками. Тея тянет поводок со всей дури своих двадцати пяти килограмм живого веса, хрипя и давясь собственным нетерпением, пытаясь познакомиться с каждым фонарным столбом и каждой брошенной пластиковой бутылкой. Мне бы ее энергию, эту первобытную жажду жизни. У меня впереди тридцать второклашек, орфографический диктант про «жи-ши» и вероятность платить чужие долги за украденные кем-то со склада саморезы. Но ледяной воздух немного прочищает голову, вымывая остатки липкого сна, который всё еще цепляется за ресницы влажной паутиной. Остается только усталость, свинцом залившая плечи, и четкий план действий: школа, магазин, ужин, тетрадки до рези в глазах. До следующего сообщения от Андрея осталось восемь часов. Дожить бы. Не рассыпаться на атомы раньше времени.

Тея тянет поводок так, что металлический карабин жалобно звенит, а в правом плече что-то влажно хрустит, смещаясь. Двадцать пять килограммов упрямства и любопытства несутся к мусорным бакам во дворе — там явно пахнет чужими жизнями, протухшей едой и свободой. Я едва успеваю перебирать ногами в старых кроссовках, скользя тонкой подошвой по подмерзшей октябрьской луже, покрытой корочкой первого льда. — Тея, стоять! Фу! Сидеть! Место! — команды вылетают сами, отработанные до автоматизма. — Это нельзя есть, это кто-то умер еще до нашего рождения, возможно, при динозаврах! Она фыркает, разочарованно выпуская из пасти чей-то старый ботинок, пропахший сыростью подвала, и поднимает на меня свои умнейшие, абсолютно шкодливые глаза. Обычный подросток, которому скучно и хочется жрать.

Мы делаем круг по району. Когда возвращаемся домой, небо только начинает сереть, приобретая цвет грязного больничного халата, заливая нашу маленькую спальню тем самым призрачным, неживым светом из моего кошмара. Только теперь здесь нет никакого Андрея. Нет его смеха. Есть только я, пес и гора неглаженого белья на сушилке, похожая на привидение. Пока Тея с грохотом лакает воду на кухне, пуская пузыри носом прямо в миску, я стою под контрастным душем. Горячий пар обжигает спину до слез, ледяные струи выбивают дух, снова горячий... Нужно смыть с себя липкую паутину сна и остатки ночных слез, которые, кажется, пропитали поры кожи. На лицо — патчи из холодильника, которые Андрей привез мне из города перед отъездом со словами: «Викусь, посмотри на себя, а то выглядишь как наша бухгалтерша Тамара Петровна после годового отчета, такая же зеленая». Смотрю на свое отражение в запотевшем зеркале. Патчи съезжают вниз по щекам от влажности, обнажая темные круги. Выгляжу я именно как она. Только хуже. У нее хотя бы муж дома спит.

На автомате готовлю завтрак нам обоим. Ей — огромная миска дорогого корма премиум-класса, который стоит дороже моей недельной продуктовой корзины; гранулы сухо стучат о металл. Себе — растворимый кофе три в одном, щедро залитый кипятком прямо в кружку с надписью «Самая лучшая училка», которую подарили дети на прошлой практике. Кофе получается омерзительно-сладким, химозным, но мозги он будит ударом тока. Надеваю свою единственную приличную белую блузку. Утюг плюется накипью, оставляя темные, похожие на кровь капли на воротнике. Времени стирать и сушить феном уже нет. Пытаюсь замаскировать их небрежно повязанным шарфиком, хотя сейчас плюс два градуса и шея моментально потеет.

Тея сидит в коридоре, склонив квадратную голову набок, и внимательно следит за моими сборами одним карим глазом. Как только щелкает язычок замка на моей сумке, он срывается с места. Начинается утренний ритуал прощания: прыжки, попытки поставить тяжелые лапы мне на плечи, жалобное скуление, переходящее в ультразвуковой вой. — Нет, котенок. Сегодня без тебя. Охрана объекта отменяется, — шепчу я, поглаживая бархатные черные уши. Я присаживаюсь на корточки прямо в прихожей, холодный кафель леденит коленки через тонкие брюки, обхватываю тяжелую морду ладонями. От него пахнет улицей и сном. — У мамы сегодня тяжелый день, понимаешь? Мне нужно быть строгой тетей Викой для чужих детей и очень внимательной тетей Викой для ревизоров, которые придут считать наши гвозди. А если ты пойдешь со мной, мы вместо математики будем учить команду «сидеть», а вместо сверки накладных — вытаскивать тебя из-под полок с ламинатом, куда ты обязательно залезешь искать мышь. Мама скоро вернется. Принесет тебе вкусняшку. Чтобы закрепить обещание, достаю из внутреннего кармана куртки говяжье ухо — неприкосновенный стратегический запас. Она хватает его белыми клыками и уходит в комнату обижаться на жесткую кровать, демонстративно игнорируя свой дорогой ортопедический лежак, купленный втридорога. Хвост все равно выдает её — продолжает мерно стучать о стену.

Дорога до школы занимает немного времени, ровно семь минут быстрым шагом, я выбрала школу максимально рядом с домом, чтобы экономить секунды. Практика проходит в небольшом кабинете на втором этаже. Пахнет мелом, старым деревом парт и хлоркой из туалета. За учительским столом сидит моя куратор — Маргарита Степановна, женщина с монументальным начесом цвета баклажан, очками на цепочке и взглядом рентгена, просвечивающим одежду. Она молча указывает мне подбородком на стул для учеников. Перед ней лежит раскрытый журнал посещений. — Виктория Алексеевна, — начинает она скрипучим голосом, пока я пытаюсь незаметно промокнуть салфеткой мазутное пятно на рукаве, оставленное вчерашним бензином на заправке. — Ваш конспект урока про состав числа двенадцати… креативен. Вы предлагаете им лепить ежиков из пластилина. Мило. Но где дидактический материал? Где карточки для индивидуальной работы? Почему они не ламинированы? И почему вы пришли в таком виде? Вы выглядите так, будто всю ночь вагоны разгружали на сортировочной, а не будущее страны воспитывали. Я проглатываю ком в горле, который царапает слизистую. Вагоны не разгружала, но двадцать пять килограмм живого веса по жидкой грязи таскала — тоже неплохая силовая тренировка, мышцы ноют. — Маргарита Степановна, карточки распечатать не успела, принтер в копировальном центре зажевал бумагу и умер смертью храбрых... — Неуспеваемость — это ваш личный крест, деточка, — отрезает она, поправляя очки. — Садитесь за последнюю парту. Будете ассистировать. Посмотрим, сможете ли вы хотя бы дисциплину удержать, прежде чем лезть в методику Макаренко.

Первый урок проходит в тумане, в плотной белой пелене. Тридцать пар глаз смотрят на меня оценивающе, изучающе, хищно. Кто-то пускает бумажные самолетики, целясь прямо мне в макушку. Кто-то плачет в голос, потому что забыл сменку и физкультурную форму. Я механически объясняю им про единицы и десятки, водя пальцем по пыльной доске, слежу за секундной стрелкой настенных часов, которая движется скачками, и думаю только об одном: пережить эти сорок пять минут ада, добежать до остановки и успеть в магазин к одиннадцати. Ревизия назначена на половину двенадцатого. Если директор приедет раньше, застанет бардак, а Настя нас сожрет заживо. Последний звонок спасает меня. Дети с визгом срываются с мест, превращаясь в лавину. Маргарита Степановна кривит губы, снимая очки: — Ну, троечка с минусом. По поведению — двойка. Идите, Виктория. Переоденьтесь. Судя по симметричному пятну грязи на вашем локте, вас пытался сожрать дикий зверь. Надеюсь, в магазине ваши навыки выживания пригодятся больше, чем здесь.

Я вылетаю из школы пулей, прижимая сумку к груди. Автобус, слава богу, приходит сразу, распахивая шипящие двери. Втиснувшись в угол на задней площадке, подальше от толкающихся пенсионеров, я достаю телефон. Экран пуст. Ни сообщений, ни пропущенных. Разница во времени небольшая, всего пара часов, но там сейчас раннее утро. Может, спит. Или на построении стоят навытяжку, слушая про долг Родине. Или просто некогда достать трубку из внутреннего кармана разгрузки. От этой тишины внутри снова начинает разрастаться холодная черная дыра из сна. «Я не приду больше». Фраза звучит в голове его голосом, эхом отражаясь от стенок черепа. Я трясу головой, больно прикусывая щеку изнутри до металлического вкуса железа. Хватит. Накручивать нельзя. Выборов нет. Спички детям не игрушка, а нервы жене военного — тем более.

Сразу после урока — даже не заезжаю домой, чтобы сбросить осточертевшую блузку, мокрую от пота на спине, и колготки со стрелками, переодеться во что-то человеческое, мягкое. Прямиком в магазин. Там ревизия. Мы ждем ее как судный день, как визит налоговой инквизиции: воздух в подсобке густеет от запаха старой пыли, дешевого растворимого кофе, заваренного в пластиковом стаканчике, и всеобщего тихого напряжения, звенящего, как струна. Любая мелочь бьет по карману всей смены. То лоток кровельных саморезов спишется дважды из-за сбоя в базе данных, то кто-то из сонных грузчиков забудет отметить выгрузку стального троса, и он зависнет мертвым остатком на складе, притягивая недостачу. Недостача потом ложится ровным слоем на нашу и без того тонкую премию, которой едва хватает на оплату интернета.

Директор у нас — обычная женщина Настя, добрая и понимающая, всегда угощающая конфетами, но муж у нее Александр — отставной военный, педант и тиран, придирается ко всему. На кассах так же работает моя сменщица Таня — полненькая девушка с черным юмором, прокуренным смехом и железной выдержкой бывшей буфетчицы. С ней очень интересно работать, мы понимаем друг друга без слов, просто переглядываясь над горой мятых накладных и показывая друг другу большие пальцы. Тем более сегодня нас намертво поставили в одну смену: нужно вдвоем пасти новенького стажера Антона, мальчика-студента, который пока путает гаечный ключ на десять с двенадцатым и смотрит на стеллажи с метизами глазами потерявшегося щенка, готового описаться от страха.

Магазин встречает меня плотным, осязаемым запахом сырого дерева, впитавшего осеннюю влагу, оплавленного дешевого пластика от розеток и сухого озона от старых люминесцентных ламп. Свет под потолком гудит на низкой, раздражающей ноте, проникающей прямо в кости. Наш директор Настя уже стоит возле термопринтера — плечи сведены так высоко, что касаются ушей, губы сжаты в тонкую бескровную линию, наверняка печатает бесконечные бланки инвентаризационной описи. Рядом суетится Таня, бледная как стенка служебной подсобки, с красным пятном румянца на шее. Она виновато прячет взгляд, комкая в пальцах пустую картонную накладную. Она ненавидит, когда Настя начинает язвить перед пересчетом, чувствует себя виноватой за весь хаос вселенной.

Я молча скидываю рюкзак прямо на коробки с кафельной плиткой, те глухо отзываются керамическим звуком. Рву с плечиков в служебном шкафу выданную три года назад фирменную жилетку. Дешевая синтетика трещит по швам, натягиваясь поверх ткани учительской блузки, но пуговицы все же выдерживают натяжение. Резинка для волос больно впивается в пальцы, пока я затягиваю их в максимально тугой, зализанный хвост на затылке — ничего не должно падать на глаза, когда придется лезть на верхние ярусы металлических стеллажей, балансируя на цыпочках. — Давайте считать, — мой голос звучит ровно, перекрывая гул ламп. Сухость во рту почти прошла. — Начнем с дальних стеллажей, пойдем рядами, слева направо, чтобы не двоиться в глазах от усталости. И вызовите грузчика Саню через рацию. Он вчера принимал последнюю машину «Газели», пусть вспомнит, куда поставил паллеты со смесями «Ротбанд» мимо маркера «А01». Я пока открою таблицу возвратов за прошлый четверг. Там была жуткая пересортица с краской — могли просто вбить не тот артикул при списании, перепутав тройку с восьмеркой.

Мы идем в гулкую темноту склада. Автоматический датчик движения ловит наше появление, и под потолком с задержкой в полсекунды вспыхивает мертвенно-белый свет, выхватывая из мрака штабеля гипсокартона и фанеры. Холод бетона мгновенно обжигает подошвы тонких кожаных туфель, в которых я утром вела лекции, высасывая тепло из тела. Спустя двенадцать часов непрерывного стояния на этом бетоне, когда база сошлась только после третьей полной пересортировки, а стажер Антон плакал в углу над ведром с болтами, я буквально вваливаюсь в прихожую, не чувствуя ног ниже колен. Ключ проворачивается в замке со второго раза — пальцы мелко дрожат от микромоторного спазма. Спина гудит тупой, ноющей болью где-то между лопаток, позвоночник превратился в раскаленную арматуру, плечи свело так, что трудно сделать полный вдох, ребра не расходятся.

Меня очень активно встречает Тея — она слышит щелчок замка еще на лестничной площадке, за этаж. Двадцать пять килограммов безудержной радости врезаются мне в колени едва ли не раньше, чем я успеваю закрыть за собой дверь, толкнув ее бедром. Удар выбивает воздух из легких, искры из глаз, но сил устоять хватает — лишь бы не придавить ее к обувнице тяжелым телом. Мокрый нос настойчиво тычется в ладонь, требуя внимания, слюнявит кожу, а хвост работает как промышленный вентилятор на максимальных оборотах, сметая пыль с тумбочки и оставляя влажные следы на моих брюках. — Привет, моя хорошая, я тоже скучала, невыносимо, — шепчу я, зарываясь лицом в густую, чуть колючую шерсть на шее и вдыхая полной грудью. После недолгой прогулки под начинающимся дождем мы возвращаемся домой.

В подъезде пахнет хлоркой и свежей выпечкой — кто-то из соседей снова пек булочки с корицей, этот сладкий ванильный запах всегда напоминает мне о детстве, о каникулах у бабушки. Тея тяжело вздыхает на площадке перед лифтом: двадцать пять килограммов упрямства наконец-то устали бегать по лужам и теперь требуют заслуженной награды в виде хозяйского дивана.

Квартира встречает нас тишиной, но это больше не звенящая пустота склепа, готовая поглотить крик. Теперь это просто тишина дома, где тебя ждут. Даже стены кажутся теплыми. Я включаю свет в коридоре. Теплый желтый свет лампы накаливания заливает пространство, делая его живым, объемным, безопасным.

Я с трудом разжимаю затекшие пальцы, сжимающие ручку сумки, и отстегиваю карабин поводка. Металлический язычок клацает. Тея тут же срывается с места, цокая когтями по ламинату, разбрасывая капли воды, и летит к миске — проверять, не появилось ли там за время ее отсутствия чего-то поинтереснее сухого корма. Может, кусок сыра упал?

Хочется упасть прямо здесь, между разбросанными ботинками и мокрым собачьим носом, свернуться клубком на пыльном коврике и проспать следующие сутки без сновидений, без будильников, без телефона. Но телефон в заднем кармане джинсов вдруг оживает, вибрируя, обжигая бедро сквозь тонкую ткань джинсовой саржи. Резкий, пульсирующий сигнал тревоги. Я медленно тянусь к карману, боясь дышать. На экране горит «Любимый». Руки снова начинают дрожать, но теперь уже от чистого, животного облегчения, от выброса адреналина. Я хватаю трубку, прижимая ее к уху так сильно, будто боюсь, что сигнал исчезнет, утечет сквозь бетонные перекрытия. — Алло! Привет… Что делаете? — голос сиплый, чужой. — Вышли подышать перед отбоем, покурить, — его голос звучит непривычно тихо, фоновый шум улицы и ветра почти полностью съеден какой-то военной закрытой связью. Остается только сухой треск статики и его дыхание, тяжелое, морозное. — Викусь, слушай меня внимательно.

Тревожность, которая держала меня за горло весь день ледяной рукой утопленника, отступает ровно на один удар сердца. Чтобы тут же вернуться с новой силой, сдавив трахею. — Вообщем, я завтра ухожу на задание, — говорит он ровным, командирским тоном, без которого я сейчас бы просто расплакалась, стекла бы лужицей на кафель. — Связи не будет неделю. Старлинги отключили, там ни у кого нет сети, вышки разбиты минометами. Обещали провести скоро, но это «скоро» военным языком измеряется месяцами бюрократии. Если что-то экстренное — тебе будет отписываться мой командир, Саня. Я дал ему твой номер. Так что не скучай. Записывай мне кружочки, буду смотреть, когда вернусь, ставить на заставку. Он делает паузу, переводя дыхание, я слышу, как он прикрывает микрофон рукой, отдавая кому-то короткий приказ. Где-то рядом фыркает машина и скрипит гравий под тяжелыми берцами. — Сегодня ночью мы выдвигаемся.

Земля уходит из-под ног. Буквально. Колени подгибаются, икроножные мышцы каменеют. Я облокачиваюсь плечом о стену в коридоре, чтобы не сползти по ней на пол, пачкая обои курткой. Какое выдвижение? Куда? В ночь? Где обещанный штаб? Теплое место с кофемашиной, рацией и графиком дежурств, куда я мысленно пересылала его каждое утро, пока сама мерзла на складе стройматериалов, продавая дрели? Ночь. Лес или поле. Группа людей, которые уходят в неизвестность, в никуда, откуда связь выдернута с мясом, с корнем. — Андрюш… — голос сипит, ломается пополам. — А… насколько серьезное? Вероятность контакта? — Вика, — он мгновенно смягчается, и в этой внезапной мягкости, в этой сломанной броне больше страха, чем во всех моих дневных истериках вместе взятых. — Нормальное задание. Мы готовы. Инструктаж прошли. Все будет хорошо. Мне пора, построение через три минуты, старшина убьет. Люблю тебя. Береги себя и собаку. Не открывай никому. — Подожди! — кричу я в пустоту прихожей, но короткие гудки уже бьют по барабанным перепонкам, как молот по наковальне.

Тея подходит и кладет свою огромную, тяжелую голову мне на колено, заглядывая в глаза снизу вверх. Она чувствует мое состояние лучше любого дипломированного психолога. Ее уши плотно прижимаются назад, к мощному загривку, а хвост перестает вилять, застывая вопросительным знаком. Ладно. Соберись. Сцепить зубы до хруста эмали. Слезы и истерики ничем не помогут. Они не вытащат его из леса, не починят эти чертовы старлинги и не отменят приказ командования. Истерика нужна была тогда, когда он подписывал контракт ручкой с синей пастой. Сейчас нужен холодный рассудок. У меня есть алгоритм выживания на эту неделю, спасибо педпрактике за уроки стойкости: Дышать. Вдох на четыре счета, грудная клетка расширяется. Задержка. Выдох на шесть, живот прилипает к позвоночнику. Не звонить командиру Сане каждые полчаса. Он там жизнью рискует, вытаскивая раненых, а не работает службой психологической поддержки для жен мобилизованных. Написать девчонкам в универ в чат, предупредить, что могу выпасть из жизни, сдать практику экстерном. Купить запасной мешок корма, вскрыть новую пачку бумаги. И успокоительного себе. Хотя какие успокоительные... Врач выписал мне валерьянку, но глядя на дозировку — двадцать капель на стакан, — я поняла, что слона ею не усыпить, не то что нервную невесту военного. Поэтому я просто завариваю литры самого крепкого чёрного чая, который дерет горло танинами, и жую кофейные зёрна из банки на верхней полке, пока десны не начинают саднить и кровоточить.

Сегодня ночью приснился тот самый сон. Газон. Свет. Его уход в слепящую белизну, где нет теней. Обычно сны тускнеют к завтраку, вымываются горячим душем, оставляя лишь фантомную тревогу на кончиках пальцев. Но этот держится. Он въелся под кожу горьким вкусом полыни, застрял комом в солнечном сплетении, мешает дышать полной грудью. Я смотрю на экран телефона. Последнее сообщение прочитано им сорок минут назад. Сорок минут — это вечность или секунда? Я не знаю. Время стало резиновым. Я просто считаю удары своего сердца, стараясь попадать в ритм далекого мотора, который существует только в моей голове. Гудит. Ровно. Значит, планета вертится. Пока.

Глава 3

Вика

Сегодня у меня официальный выходной. Впервые за этот бесконечный, серый месяц на обеих работах — в школе отменили уроки из-за какой-то внеплановой проверки пожарной сигнализации, которая воняет жженым пластиком по всем этажам, а Александр сжалился и отпустил со склада без отработки, махнув рукой: «Иди уже, Викусь, от тебя всё равно толку нет, глаза как у панды».

Мы с нашим другом Даней собирались в церковь. Поставить свечку за Андрея. Я, конечно, не сказать чтобы сильно верующая — мой бог обычно выглядит как кнопка «Сохранить» в Excel-таблице ревизии или как удачно пойманный автобус номер 14 по утрам, когда на улице минус двадцать. Но сейчас работает принцип «лучше перебздеть, чем недобздеть». Моя мама Наталья настояла заказать сорокоуст — специальную молитву, которая читается сорок дней подряд. Сама я в храм хожу редко, от случая к случаю, совсем не так часто, как моя мама. Та там почти ночует, кажется, знает всех местных бабушек по именам. Свечей она напокупала на годовую выручку местной церковной лавки — всё тащит туда, ставит перед всеми иконами сразу, даже перед теми, чьи имена прочитать не может. За Андрея переживает так, что свет белый ей не мил, похудела килограммов на пять, под глазами синие круги. Иронично: обычно ведь тёщи зятьёв недолюбливают, строят козни, пилят дочерей. А тут наоборот. Меня дома любят ровно вполовину меньше, чем его, носом вечно тыкают в пыль на полках, но именно поэтому за него готовы продать душу кому угодно, хоть дьяволу, хоть военкому.

Моя мама всегда была такой: ей жизненно необходимо о ком-то заботиться, спасать, лечить чужие мигрени наложением рук. Она из тех женщин, которым обязательно нужно накормить весь мир, даже если мир об этом не просит и жалобно стонет от переедания. С Андреем у них были свои «особые», гипертрофированные отношения. Стоило нам зайти к ним в гости на чай, как она начинала суетиться, греметь кастрюлями: «Андрюша, ты худой совсем! Викуся тебя не кормит совсем? На одних дошиках сидит?». Это при том, что он зарабатывал больше нас двоих вместе взятых, мог купить эту квартиру целиком наличными. Она постоянно пыталась всучить ему деньги — тайком, дрожащими руками засовывая купюры в карман его куртки, будто я запрещаю ему тратить лишнее или стою над душой с калькулятором. А носки? Боже, эти бесконечные шерстяные носки... Она пряла их сама, из собачьей шерсти нашего старого лабрадора, колючие, пахнущие псиной и нафталином, потому что «ножки мерзнут, Андрюшенька, застудишь простатит». Он морщился, ворчал басом, пытался незаметно снять их под столом, но надевал. Потому что это было её проявление любви — навязчивое, душное, липкое, как малиновое варенье, но абсолютно искреннее.

Я выхожу на улицу. Поздняя осень окончательно сожрала остатки тепла, выплюнув на город ледяную крошку. Воздух колючий, режет легкие, пахнет мокрой гарью от чадящих труб ТЭЦ и гнилыми листьями, которые дворники сгребли в черные кучи вдоль бордюров. Ветер пробирается под легкую демисезонную куртку, швыряет в лицо мелкую водяную пыль. Ноги в моих любимых сапогах-стаканах начинают стремительно терять чувствительность, превращаясь в два деревянных протеза. Каблук предательски скользит по первой тонкой, невидимой наледи на асфальте, сердце ухает куда-то в желудок. До храма идти десять минут через дворы старой застройки, где фонари горят через один, погружая пространство в готическую темноту.

Мы живем в небольшом жилом комплексе на окраине. Дома маленькие, уютные, трехэтажные, все друг друга знают — кто во сколько гуляет с собакой, чья жена беременна, кто вчера пил пиво на детской площадке. Город тоже небольшой — пятьдесят тысяч населения, зато недалеко от большого города-миллионника, всего час езды до центра по хорошей трассе. Тут живут мои родители, и я решила поселиться рядышком, буквально в десяти минутах ходьбы, хотя мы с Андреем мечтали перебраться поближе к моей сестре Саше в центр того самого мегаполиса. Мы там жили когда-то, снимали студию с видом на промзону, но пришлось обратно вернуться — маме понадобилась помощь после операции, да и платить аренду стало неподъемно.