Письма с той стороны

Хочешь знать, откуда это на самом деле? Я видел, во что брак превращает людей. Я рос в доме, где «муж и жена» означало две стёртые, уставшие друг от друга фигуры, и поклялся, что нас в эту коробку не запру. Я говорю себе, что не женюсь на тебе, чтобы мы не стали ими. Звучит почти благородно. На деле я просто боюсь и прикрываю страх заботой о нас.

Так что когда я держу дверь приоткрытой ногой — это не про то, что комната с тобой плоха. Это про то, что, как только я войду до конца, она станет домом. А дом — это навсегда, и обратно уже не выйти, не разрушив. Я застрял в проёме. И ты вместе со мной, стоишь в дверях и стынешь, пока я всё решаю, шагнуть ли внутрь.

Что это было на самом деле

Вечного жениха принято объяснять просто: не любит, не ценит, ищет другой вариант. Но чаще механизм тоньше и больнее. Он как раз любит, и при этом не может перенести не женщину, а саму окончательность.

В сердцевине — ужас перед закрытой дверью. Для такого человека выбрать одного значит потерять всех остальных, все непрожитые версии жизни, всё «а вдруг было бы лучше». Психологи называют это складом максимизатора: не «достаточно хорошо», а вечный поиск «самого лучшего», при котором любой окончательный выбор переживается как утрата всего невыбранного. Брак для него не приобретение, а лишение.

Поверх этого лежит ловушка ожидания «того самого чувства». Он ждёт нисходящей уверенности стопроцентной, без сомнений, как знак свыше. Беда в том, что такой уверенности не существует: зрелая определённость — это не эмоция, которая накрывает, а решение, которое принимают, нередко вместе с сомнением, а не вместо него. Перепутав одно с другим, человек садится ждать у моря погоды, которой не бывает, и искренне считает это «ещё не готов».

Отсюда знаменитое «скоро» и переезжающее условие: вот ипотека, вот работа, вот ещё что-нибудь. Это не всегда осознанная ложь; каждый раз он почти верит. Но «скоро» функционально гениально: оно удерживает партнёра, не вынуждая решаться, и покупает время за чужой счёт. Сюда же относится и разворот, который особенно ранит: когда партнёрша наконец заговаривает о будущем прямо, её саму объявляют проблемой — «ты давишь», «ты всё портишь этими разговорами». Это не реакция на «пиление», а перекладывание ответственности. К тому же простая арифметика комфорта на его стороне: всё, ради чего обычно женятся: близость, дом, тепло, — у него уже есть, так что формальный шаг в его глазах только добавляет издержек, ничего не прибавляя. Терпение партнёрши при этом читается как подтверждение, что времени ещё вагон.

Даже рождение общего ребёнка, то, что, казалось бы, обязано стать финальной причиной, нередко не закрывает вопрос, а обостряет его. Общий ребёнок делает связь необратимой, и тогда последняя неоформленная формальность парадоксально превращается в единственную «приоткрытую дверь», за которую цепляется страх: всё остальное уже навсегда, и неподписанная бумага остаётся последним местом, где будто бы сохраняется «одна нога снаружи». Человек при этом может быть полностью включённым, любящим отцом и всё равно не ставить подпись. И тут стоит назвать вслух то, что обычно прячется за красивым «мы и так семья»: незарегистрированный союз — это не только про чувства, но и про реальную незащищённость матери и ребёнка в правах и имуществе. «Вот подрастёт» оплачивается порой не только её годами, но и её юридической беззащитностью.

А под всем этим часто лежит чертёж из родительского дома, где брак показал себя клеткой: стёртые друг о друга родители, отец, «загнанный» семьёй, любовь, которая в коробке быта умерла. Усвоив, что брак убивает чувство, человек «защищает» отношения тем, что не кладёт их в эту коробку, и переименовывает свой страх в заботу: «я не женюсь, чтобы мы не стали ими». Это и есть избегающая стратегия в чистом виде — держать одну ногу снаружи, чтобы, если рухнет, было «не по-настоящему» и не так больно.

И главное про того, кто рядом. Бесконечное «не сейчас» почти никогда не приговор её ценности, хотя читается именно так: «была бы я лучше, тоньше, терпеливее, он бы решился». Но его нерешённость не про её недостаточность, а про его страх перед ответственностью. Доказать свою достаточность ещё большим терпением невозможно, потому что экзамен идёт не по ней.

Понять его страх — не значит одобрить годами длящуюся подвешенность и не значит, что кто-то обязан ждать бесконечно. Рана под этой ролью настоящая. Но платит по ней тот, кто ждёт решения в дверях.

Если вы узнали себя в «вечном женихе»

Сначала по-доброму: вы не подлец и не манипулятор по природе. Вы боитесь окончательности и ждёте уверенности, которая не придёт. Но честно назовём цену: пока вы ждёте «того самого чувства», кто-то рядом тратит на ваше «скоро» невозвратные годы своей жизни. Это не нейтральная пауза. Это решение, просто принятое за чужой счёт и не вслух.

Главное, что стоит усвоить: определённость не нисходит, её выбирают. Сомнение — не стоп-сигнал, а нормальный спутник любого серьёзного шага; ждать его полного исчезновения значит не дождаться никогда. Поэтому смелый ход один из двух: либо решиться, и с удивлением обнаружить, что та самая надёжность, которую вы ждали почувствовать заранее, рождается уже внутри выбора, после него, а не до; либо честно отпустить человека, чтобы он строил настоящую жизнь. И загляните туда, где вы выучили, что брак — это клетка: возможно, вы защищаете отношения от сценария, который не ваш, а родительский.

Если вы оказались рядом с «вечным женихом»

Главное и освобождающее: его «ещё не время» — почти наверняка не про вас. Вы не сможете дотерпеть и доработать до его уверенности, потому что решает он не про вашу ценность, а про свой страх перед закрытой дверью. Сколько бы вы ни старались стать «достаточной», экзамен идёт не по вам, значит, и сдать его нельзя.

Дальше про ловушку, в которую затягивает само время. «Я столько уже вложила, уйти сейчас, значит признать, что годы прошли зря» — это эффект уже потраченного, и он коварен: он заставляет докладывать новые годы к невозвратным старым. Но потраченное не возвращается тем, что вы потратите ещё больше. Прошлые годы — не аргумент остаться, как бы ни было жаль.

И практический ход. Перестаньте сдавать бесконечный экзамен на «достаточно хорошую» и узнайте, есть ли в нём решение, попросив прямо, с настоящим сроком, и будучи по-настоящему готовой уйти, если решения нет. Это не ультиматум ради давления, а возвращение себе своей жизни, которую вы выставили залогом под чужое «скоро». Залог можно отозвать. И если у вас общий ребёнок, отдельно позаботьтесь о простой земной защите: ваши с ребёнком права и имущество не должны зависеть от того, услышит ли он наконец «тот самый щелчок».

Если присмотреться, по обе стороны стоят два человека, застрявшие в одном положении в проходе. Он боится шагнуть внутрь, потому что войти значит потерять все другие двери и, может, стать «как они». Она боится шагнуть наружу, потому что уйти значит потерять годы и признать, что её так и не выбрали. Оба замерли на пороге, оба уверены, что в следующей комнате хуже. И сделать шаг каждому, если честно, придётся не ради другого. А ради себя.

Тот, кто не смог выбрать

Безволие дороже подлости

Меня не в чем обвинить по-крупному. Я не изменял (ну, почти), не поднимал руку, не кидал на деньги. Я просто ничего не решал. И вот вы все: жена, дети, партнёр по бизнесу, мать — смотрите на меня с одной и той же усталой обидой, и я наконец понимаю: моё безволие обошлось вам дороже, чем чья-то подлость. Я расскажу, как это изнутри.

Я не умею выбирать. Любой выбор — это же отказ: сказать «да» одному значит сказать «нет» другому, закрыть дверь, потерять то, что не выбрал. И я не выношу закрывать двери. Поэтому я держу их все приоткрытыми, и в итоге не вхожу ни в одну. Я называю это «взвешиваю», «жду ясности», «не рублю сгоряча». А на деле я просто стою в коридоре и старею, пока жизнь выбирает за меня сама.

Вот тебе, моя женщина. Ты годами ждала, на ком я женюсь: на тебе или на той, второй, или на маме, которой я всё ещё сын больше, чем тебе муж. Я не выбирал тебя не потому, что не любил. А потому, что выбрать — значит отказаться от остального, а я хотел оставить всё как есть. И ты состарилась в этом ожидании, потому что моё «я не могу решить» на деле означало «решай сама, уходи или терпи», — и любой исход я тихо свалил на тебя.

Вот вам, мои дети. Вы видели, как я не могу поставить границу ни своей матери, лезущей в нашу жизнь, ни начальнику, ни соседу. Вы росли за спиной, которая гнётся под каждым, и учились, что защитить вас некому, потому что папа не умеет говорить «нет». Я не выбирал вас и вашу маму против остального мира — я выбирал не ссориться, и вы платили за мой покой своей незащищённостью.

Вот тебе, мой партнёр. Бизнес рушился, а я всё «думал». Не подписывал, не увольнял, не поворачивал — оттягивал решение, пока его не приняла за меня катастрофа. Ты потом сказал: лучше бы ты ошибся, но выбрал. А я и ошибиться боялся: вдруг не то, вдруг виноват. И в итоге виноват оказался всё равно, только теперь ещё и в том, что просто стоял.

Скажу, откуда это, потому что вы имеете право знать. Я до ужаса боюсь ответственности за последствия. Пока я не выбрал, я как бы ни при чём, меня нельзя обвинить, я чист. Выбор — это подпись под результатом, а вдруг результат плохой. И ещё: меня так растили. За меня всегда всё решали: сначала мама, потом обстоятельства, и я так и не отрастил ту мышцу, которой делают выбор и живут с ним. Мне проще, чтобы решил кто угодно, только не я, потому что тогда и спрос не с меня.

И знаете, что самое трусливое? Невыбор ощущается как невинность. Я себе кажусь не виноватым, я же ничего плохого не сделал. Но я не вижу того, что видите вы: не сделать выбор — это тоже поступок, просто его последствия достаются не мне, а вам. Пока я берёг себя от риска ошибиться, ошибку за меня совершала жизнь, и по счетам платили вы.

Я не подлец. Я взрослый мужчина, который так и не решился стать автором собственной жизни, и переложил это авторство на всех, кто рядом, а потом удивлялся, почему они устали жить и за себя, и за меня.

Что это было на самом деле

Слабоволие — это антигерой пассивности: вред не от действия, а от его отсутствия. В основе — непереносимость выбора, потому что любой выбор есть отказ: сказать «да» одному — значит закрыть остальные двери, потерять невыбранное. Человек с этой чертой держит все двери приоткрытыми и не входит ни в одну, называя это «взвешиваю» и «жду ясности»; по сути это та же избегающая стратегия, что у вечного жениха, только тотальная — во всём. Питают её два корня. Первый — страх ответственности за последствия: пока не выбрал, ты как бы ни при чём, тебя нельзя обвинить; выбор же — это подпись под результатом, а вдруг результат плохой. Второй — несформированная «мышца воли»: за таких людей в детстве всё решали, и они не научились делать выбор и жить с ним, предпочитая, чтобы решал кто угодно другой. Ключевой самообман, что невыбор это невинность: «я же ничего плохого не сделал». Но не выбрать — тоже выбор, просто его цену платят другие. Женщина стареет в ожидании, потому что «не могу решить» на деле значит «реши за меня»; дети растут без защиты, потому что отец не ставит границ; дело рушится, потому что решение оттягивается до катастрофы. Роль реально ранит, и тем сильнее, что винить вроде не за что. Понять этот страх — не значит соглашаться прожить свою жизнь за того, кто не хочет проживать её сам.

Если вы узнали себя

Первое, что стоит увидеть: невыбор — не нейтральная пауза и не осторожность, а решение, просто принятое за чужой счёт и втихую. Пока вы «думаете», за вас выбирает время, обстоятельства и уставшие близкие, и цену платят они. Второе: выбор — это всегда потеря невыбранного, и с этим придётся смириться; зрелость не в том, чтобы найти вариант без потерь (его нет), а в том, чтобы выбрать, потерять остальное и жить дальше. И право на ошибку — часть сделки: плохой выбор почти всегда лучше, чем не-выбор, потому что его хотя бы можно исправить, а годы, потраченные в ожидании, не вернуть. Начните с малого — тренируйте эту мышцу на мелких отказах и решениях, говорите «нет» неудобным просьбам, замечайте, что мир не рушится. А если корни глубоко в детстве, где за вас всё решали, — это разворачивается в работе со специалистом, потому что «просто соберись и реши» тут не работает, как не работает «просто встань» при сломанной ноге.

Если рядом с вами такой человек

Сначала снимите иллюзию, которая держит вас в ожидании: его «я пока не решил» — это уже ответ, просто он перекладывает окончательное слово на вас, чтобы не отвечать за него. Перестаньте ждать, что он однажды выберет вас, дело, обозначит границу, — и решайте за себя: не «дождусь ли я от него решения», а «сколько ещё моей жизни я готова прожить в его коридоре». Не берите на себя роль его воли: чем больше вы решаете и защищаете за него, тем меньше у него причин повзрослеть, и тем прочнее вы вдвоём застреваете. И не путайте его безволие с тем, что он вас не любит или любит: он, может, и любит, просто не в состоянии этой любовью распорядиться, а вам от этого не легче. Ваша жизнь не должна быть заложницей чужого страха ошибиться. Выбрать за себя — не жестокость, а то единственное, что у вас есть.

Альфонс

Долг первой женщины

У вас на меня есть слово. Альфонс. Тот, кто живёт за женский счёт. Наверное, справедливо. Но вы думаете, что всё это про деньги. А про деньги тут меньше всего.

Да, она платит. Квартира, рестораны, часы у меня на руке. Только если вы хотите понять, что под капотом этой машины, придётся отойти гораздо дальше назад, чем вы рассчитывали. К самой первой женщине.

До них всех была одна — моя мать. В нашем доме любовь не давали — её выдавали. Заслужи, угадай настроение, веди себя правильно, тогда, может, и согреют. Я очень рано усвоил: тепло, еда, безопасность, ласка — все ключевые ресурсы в руках женщины, и мальчику оно достаётся, только если он сумеет их выпросить: очаровать, вычитать по её лицу, дадут сегодня или нет. Я провёл детство в зависимости от женщины, которая каждый день решала, буду ли я согрет.

И я поклялся, как клянутся дети, насмерть, что больше никогда не буду тем маленьким, кто ждёт у женской двери её настроения. Посмотрите, что я выстроил. Теперь ждёт она. Теперь она платит, она боится, что я уйду, она перестраивает свою жизнь, чтобы я был сыт, доволен и согрет. Каждая женщина, которая меня содержит, хоть я вслух этого не скажу, это она. Я взыскиваю старый долг за женщину, которая меня недокормила, с женщин, которые тут вообще ни при чём.

А теперь то, от чего я и сам отвожу глаза. На самом деле мне нужен от этих женщин не роман. Мне нужно, чтобы обо мне заботились. Кормили. Селили. Баловали. Как ребёнка. Содержание — единственный способ, которым меня хоть кто-то наконец нянчит. Только в этот раз я не беспомощный мальчик, который выпрашивает, я приз, которого ей повезло получить. Я нашёл способ, чтобы меня выкормили, и при этом ни секунды не быть младенцем. Деньги — это просто молоко, которое приходит как подношение.

И, конечно, пока платит она — это её можно бросить. А презираю я их отчасти потому, что презрение держит на расстоянии стыд: нуждаться в женщине — самое опасное, что я знаю.

Под всем этим лежит фраза, которую я сложил лет в пять: тепло даром не дают, женщина отдаёт только то, что у неё вырвешь, и никогда — то, что тебе просто причитается. Поэтому я не жду, пока мне дадут. Я беру. Брать — единственный способ получать, которому я верю.

Так что не спешите видеть мужчину, который тянет из женщины деньги. Увидьте мальчика, который решил, что скорее будет голодать, чем ещё раз попросит у женщины любви, и который был вынужден придумать, как быть накормленным, ни разу не попросив. Она платит, думая, что покупает мужчину. Я беру, думая, что наконец выигрываю у матери. Двое в комнате, и по-настоящему там нет ни одного. Её деньги ложатся в ладонь пятилетнего, которому всё ещё холодно.

Что это было на самом деле

Альфонса принято мерить категориями — лень, жадность, расчёт. Но деньги тут почти всегда не цель, а средство адаптации, и чтобы понять какое, нужно идти не к его кошельку, а к самой первой женщине в его жизни — к матери, точнее, к тому, как в детстве было устроено получение родительского тепла.

Если любовь и забота в раннем доме не давались свободно, а выдавались по условию — за послушание, за угаданное настроение, за «удобность», — ребёнок усваивает раннюю и цепкую установку: женщина держит источник тепла, и получить его можно только заслужив, выпросив. Мальчик растёт в зависимости от той, что распоряжается его теплом по своему усмотрению, и это переживание беспомощности перед женщиной становится чертежом, по которому потом строятся все отношения. Взрослый альфонс не повторяет этот чертёж, он его мстительно переворачивает. Теперь распоряжается он. Теперь женщина платит, ждёт, боится потерять. Брать у женщин деньги — это бессознательное взыскание старого долга: каждая содержащая оказывается на месте той, что когда-то недодала, и на ней отыгрывается давняя власть, которой у мальчика не было.

Отсюда же — почему именно содержание, а не, скажем, разовый обман. Содержание регрессивно: по сути, это просьба, чтобы тебя нянчили: кормили, селили, баловали, как ребёнка. Только напрямую захотеть, чтобы взрослого мужчину опекали, невыносимо стыдно, поэтому желание переодевается в победу: «не я прошусь под крыло, это её привилегия меня содержать». Так он получает материнскую заботу, ни разу не оказавшись в позорной роли того, кто в ней так нуждается. А деньги выполняют ещё и роль фильтра, через который эту заботу вообще можно принять. Прямая любовь слишком эфемерный ресурс, его легко забрать в одностороннем порядке, и это опасно, забрать так оплату — нельзя. Забота, пришедшая как сделка, не делает его уязвимым, и потому деньги становятся единственным каналом, по которому он может впустить женскую заботу, не захлебнувшись тем, как сильно она ему нужна.

Сюда добавляется и восстановление мужской состоятельности наоборот. Там, где вся культура говорит «настоящий мужчина обеспечивает», человек, в глубине чувствующий себя несостоятельным, переворачивает сценарий и присваивает саму инверсию: «я настолько ценен, что обеспечивать меня выпадает ей». Стыдная неспособность давать превращается в доказательство собственной неотразимости. И, как у любовницы из этой серии, тут есть выгода неуязвимости: пока вкладывается она, любит сильнее и рискует потерять — она; он навсегда выходит из роли того, кто ждёт любви. Презрение же к содержащей — не про неё, а защита: глядя сверху вниз, не чувствуешь ни стыда зависимости, ни близости, которая разоблачила бы, как мало внутри.

Если свести всё к одной фразе на дне, она звучит так: «даром тепла не дают; женское тепло нужно вырвать, само оно мне не причитается». И пока эта фраза управляет человеком, никакая сумма не насыщает, потому что деньги лечат не ту рану. К слову, это вовсе не только мужская история: в женском исполнении та же механика: выменивать близость на содержание, лишь бы не рисковать быть любимой просто так. Встречается не реже, только реже называется этим словом.

Понять механизм — не значит одобрить и не значит, что вы обязаны кого-то докармливать собственным кошельком. И отдельно: если «соглашение» сползает в выкачивание: нежность порциями под переводы, изоляция, чувство вины за каждый отказ в деньгах, — это уже не сделка, а финансовое насилие, и обходиться с ним надо как с насилием, а не как с особенностью характера.

Если вы узнали себя в альфонсе

Сначала без приговора: дело не в том, что вы дурной или ленивый. Дело в очень ранней, очень детской уверенности, что тепло нужно добывать, потому что даром его не дадут. Это не про деньги, это про доверие. И первый шаг — увидеть, что вы взыскиваете долг с тех, кто вам его не должен. Женщина перед вами — не та, что когда-то распоряжалась вашим теплом; перепутать их легко, но это и держит вас в прошлом.

Главная и самая страшная работа здесь — позволить себе принять что-то, не превращая это в сделку. Дать кому-то накормить вас, помочь, полюбить — и выжить в этой обнажённости, не выставив счёт первым, чтобы упредить боль. Да, это ощущается как стоять у той самой двери. Но именно там, а не за ценником, выясняется, что вас можно согреть просто так, и что внутри куда больше, чем обаяние, — вы просто ни разу не дали этому пройти проверку даром. И снимите презрение к тем, кто вас содержал: оно защищает вас ровно от той близости, по которой вы голодаете сильнее всего. С таким корнем стоит идти не к финансовому консультанту, а к терапевту — туда, к самой первой женщине, потому что чинить нужно чертёж, а не бюджет.

Если вы рядом с альфонсом

Сначала важное и освобождающее: вы кормите не взрослого мужчину. Вы кормите очень старый голод пятилетнего, и поэтому никакая сумма не насыщает — деньги падают мимо раны. Что бы вы ни давали, оно не наполняет: рука, в которую оно ложится, всё ещё детская и всё ещё холодная. Это не ваша недоработка и не повод дать больше. Это просто не та еда и не та рана.

Дальше — граница. Поддержать партнёра не преступление, и хотеть быть желанной нормально. Но если тепло выдаётся порциями ровно под траты, если вас отдаляют от своих, вытягивают, заставляют виноватиться за каждый отказ — это не романтично, это финансовое насилие, и тут уместно не «понять и потерпеть», а опереться на близких, специалиста или службы помощи. Вы вправе защитить и чувства, и счёт.

А главная работа, как ни странно, не про него. Если вы платите, чтобы быть уверенной, что он останется, вы делаете его же ставку с другого конца: что даром вас не выберут. Он выставляет ценник, чтобы добыть тепло, которое, он уверен, не дадут просто так; вы оплачиваете счёт по той же причине. И задача не в том, чтобы найти мужчину, который останется за меньшие деньги, а в том, чтобы обнаружить: вас всё это время можно было выбрать без счёта, просто за то, что вы есть.

Если присмотреться, по обе стороны стоит один и тот же детский вопрос: «дадут ли мне тепло добровольно или его придётся добыть?» Он отвечает на него, вырывая силой и называя победой. Она — оплачивая счет, лишь бы быть сохранить связь. Двое тянутся к теплу, в которое оба перестали верить, и в то, что оно бывает обоюдно бескорыстным. И отвечать на этот вопрос обоим стоит, если честно, не друг другу. А себе.

Женщина без обязательств

Я не выбираю свободу, я в ней прячусь

Вы все меня знаете. Я — та, кого зовут. На ужин, в поездку, на ночь, «просто увидеться». Лёгкая, ни к чему не обязывающая, без сцен и без «кто мы друг другу». Меня удобно любить и легко не оставлять. Одни мне завидуют, другие зовут меня пустой. Я расскажу, как это изнутри, хотя со стороны кажется, что мне и рассказывать не о чем.

Да, я люблю мужчин и не хочу никаких обязательств. Мне так свободно: никто не пилит, не ревнует, не ждёт от меня борща и верности, я порхаю, я всегда в лучшей своей версии. Я честно верила, что это и есть жизнь на полную: брать удовольствие и не платить скукой быта. Красивая версия. А теперь та, что под ней.

Я не выбираю свободу. Я прячусь в ней. Обязательства — это когда тебя узнают целиком, буднично, без прикрас, и решают, остаться или нет. А это самое страшное, что я знаю: вдруг разглядят и не выберут. Пока я «без обязательств», меня невозможно бросить, потому что меня никто и не взял. Я ухожу первой, всегда, ещё до того, как во мне разочаруются. Моя лёгкость — это не про то, что мне никто не нужен. Это про то, что я до ужаса боюсь, что однажды кто-то станет нужным мне, а меня вернут.

И вот вам, кого я по дороге задела. Кто-то из вас влюблялся в меня по-настоящему, хотел всерьёз, а я держала дистанцию и делала вид, что не замечаю. Я брала ваше тепло, ваше внимание, лучшие ваши вечера — и не давала взамен того единственного, чего вы ждали. Я не со зла. Просто, как только вы подходили близко, я чувствовала не радость, а тревогу. И исчезала, оставляя вас с чувством, что вами попользовались. Я и правда немножко пользовалась. Вашей влюблённостью я грелась, а платить настоящим боялась.

Скажу, откуда это, потому что «просто такая по натуре» — это не честный ответ. Где-то очень рано я усвоила, что любовь ненадёжна, что если подпустить и привязаться — бросят, обесценят, сделают больно. Может, ушёл отец, может, мать любила по настроению, не знаю, но вывод я сделала железный: не привязывайся, и не будет больно. Поэтому я коллекционирую начала: они пьянящие, в них меня хотят, я на пьедестале. И сбегаю до продолжений, где придётся довериться. Я живу на одних предисловиях, потому что главы боюсь.