Сквозь пыль веков. Один рецепт на двоих.

Карем подошел ближе. На мгновение мне показалось, что в его строгом взгляде промелькнула едва заметная, теплая грусть. Он чуть понизил голос, и в манере изъясняться вновь ожила та галантная, возвышенная торжественность, которую он хранил для лучших залов Парижа.

— Ваше истинное призвание — быть музами и хозяйками своего дома. Очаг вашей семейной кухни, вот та благородная сфера, где ваш утонченный и нежный вкус будет оценен по достоинству. Дамы могут присматривать за хозяйством, давать мудрые указания поварам, контролировать подачу и даже сами создавать изысканные лакомства, фруктовые пудинги или ликерные желе, дабы усладить чувственность гостей на дружеских собраниях. Это легкое и благотворное занятие сохранит ваше здоровье и ваше очарование. Но готовить для Императоров, воевать с вороватыми интендантами и ночевать на каменном полу кухни… Нет, мадмуазель. Это удел мужчин, кои отдают ремеслу лучшие дни своего существования, а иногда и саму жизнь.

Он замолчал, давая мне понять, что разговор окончен. Его отказ был абсолютным, продиктованным правилами сурового века.

— Месье, — не сдавалась я, — посмотрите на мои руки. Это руки кондитера, которые не боятся тяжкого труда.

Его взгляд скользнул и задержался на пылающих, покрасневших руках от холода и тяжелой ноши ведер. Он ясно увидел и мои мозоли от скалки на ладонях, и тонкие красные полоски на тыльной стороне предплечья от раскаленных противней. На секунду во взгляде промелькнуло что-то вроде уважения, но тут же погасло. И больше ничего не сказал. Развернувшись, он пошел проверять чаны с кипящим супом.

Я сделала шаг назад, чувствуя, как к горлу подступает горячий комок обиды. Он отказал мне. Мягко, благородно, защищая меня от этого адского труда, но отказал. Мой современный диплом шеф-кондитера здесь не стоил ничего. Чтобы сломать его убеждения и заставить Короля поваров признать во мне равного мастера, мне нужно было не просто просить, мне нужно было сотворить кулинарное чудо, которое заставило бы его изменить собственную философию.

Вместо того чтобы опустить руки или, что еще хуже, могла бы сделать в этой ситуации — расплакаться, почувствовала, как внутри начала подниматься глухая, упрямая ярость. «Хорошо, Маэстро, — подумала, глядя на его худую, прямую спину. — Мы еще посмотрим, чьи руки огрубеют первыми».

Я огляделась. На кухне Зимнего дворца пахло безумием, растопленным салом и какими-то запредельно дорогими специями, названий которых даже вспомнить не могла. Вокруг меня, в тумане пара от огромных котлов, метались повара. Одна фигура выделялась особенно ярко. Тот самый важный человек, который предложил приезжему шефу баню.

— Кто это? — Я дернула за рукав пробегавшую мимо румяную девушку с корзиной кореньев.

— Ты полоумная? — вздрогнула она.

— Новенькая.

— Это же Федор Иванович Мюллер, наш верховный метрдотель.

— А с кем он сейчас разговаривает?

— Жан-Луи Милле, главный повар Александра Павловича. — А ты сама-то кто?

— Мюллер и Милле… как мило. Я Агата.

— Ну, добро пожаловать, Агата. Не могу обещать, что тебе тут понравится, но видно судьба у тебя такая. Я Глафира.

Рассеянно кивнув, мне оставалось только исподтишка наблюдать за новыми для меня и очень важными лицами. Чего от них можно было бы ожидать? Помощи или погибели?

Федор Иванович, чиновник высшего ранга, аристократ до мозга костей, облеченный почти абсолютной властью над этой гастрономической империей. Его внешность дышала немецкой аккуратностью и безупречной петербургской строгостью. Высокий, подтянутый, с идеально прямой спиной. Казалось, вместо позвоночника у него был стальной шомпол. Лет пятидесяти на вид, с благородным, продолговатым лицом. Глаза, холодного серо-стального цвета, смотрели из-под кустистых, тронутых сединой бровей с такой проницательностью, что мне показалось, он насквозь видит и кто я, и откуда, и вообще, что ела на завтрак. Его волосы, уже основательно посеребренные временем, были гладко зачесаны назад и собраны в аккуратный, тугой узел. Никаких легкомысленных кудрей, пудры или пышных париков. Как мне помнится, император их уже решительно отменил.

Держался Мюллер с фантастическим достоинством. В его осанке не было рабского подобострастия слуги, но и не было спеси выскочки. Это была монументальная уверенность человека, который лично отвечает за то, чтобы император огромной державы не был отравлен и остался доволен обедом. Он двигался плавно, но стремительно. Каждое движение сухих рук, с длинными, тонкими пальцами пианиста или хирурга, было выверено до миллиметра.

На его одежде не было и следа кухонной копоти. Метрдотель был облачен в парадный придворный мундир. Темно-зеленый, почти черный фрак из тончайшего сукна с высоким стоячим воротником, который буквально подпирал его подбородок, заставляя держать голову высоко и ровно. Воротник и обшлага рукавов украшены тугой, массивной золотой вышивкой с особым узором Министерства императорского двора. Под фраком виднелся белоснежный, накрахмаленный до хруста жилет и прекрасный шейный платок, завязанный сложным, аккуратным узлом. На ногах надеты облегающие темные панталоны и дорогие кожаные туфли с блестящими серебряными пряжками. От него пахло дорогим табаком, лавандовым одеколоном и… совершенным контролем.

— Тише, — произнес он.

Его голос был сухим, как скрип пера по ведомости. Но этот негромкий звук подействовал на кухню как удар грома. Шум посуды и шкворчание масла словно убавили на минимум.

Он говорил по-русски безупречно, но с едва уловимым, сухим немецким акцентом, наследием петербургских немцев, которые строили этот дворец. Этот маленький штрих придавал его речи особую весомость. Манера общения со слугами и поварами была лишена всякой грубости, никаких площадных ругательств или криков, которые практиковали русские помещики. Но в этой вежливости сквозила такая леденящая требовательность, что поварята бледнели.

— Господин Милле, — Мюллер повернулся к главному повару и заговорил с ним на чистейшем французском, плавно переходя с языка на язык. — Государь сегодня изволил долго гулять в Царскосельском парке. Обед должен быть подан ровно в четыре. Меню французское, но без излишеств. Александр Павлович требует простоты. Как говорит наш великий гость: «Истинное величие — в чистоте вкуса». Извольте проверить консоме. И уберите этот хаос.

Мюллер скользнул взглядом по разделочным столам. Заметив малейшую небрежность, будь то криво лежащий нож или пятно соуса на краю серебряного блюда, он не взрывался гневом. Он просто молча поднимал бровь и смотрел на провинившегося. Этого взгляда стальных глаз было достаточно, чтобы взрослый мужчина бросался судорожно исправлять ошибку.

Федор Иванович сделал еще два шага и внезапно остановился прямо напротив меня. Мое сердце ушло в пятки. Он медленно опустил взгляд на мои руки, затем снова посмотрел мне в лицо. Там не было удивления, лишь холодный аналитический ум человека, привыкшего управлять колоссальным механизмом, где каждая деталь должна быть на своем месте.

— Кто это? — негромко спросил он по-русски, обращаясь к неизвестному мне пока мужчине на кухне. В его голосе проступила опасная, тихая вежливость. — Христиан Кестнер, я вас спрашиваю. Новое лицо на половине Его Величества? Почему не внесена в списки? Вы же метрдотель-расходчик! Извольте объяснить, или завтра вы будете считать убытки в подвалах.

Я поняла: этот человек не упустит ни единой мелочи. В его мире, где гастрономия была частью большой политики, случайных людей не существовало. И прямо сейчас я была для него самой опасной деталью в его идеально настроенном часовом механизме.

На первый взгляд Христиан казался образцом европейской аккуратности: идеально застегнутый сюртук, ни единого пятнышка жира, педантично зачесанные назад жидкие волосы и бледное, словно кусок недопеченного теста, лицо. Но все это благолепие мгновенно рассыпалось, стоило взглянуть в его глаза. Маленькие, глубоко посаженные, водянисто-серые, они непрерывно бегали, словно костяшки на бухгалтерских счетах, просчитывая выгоду в каждой секунде. Изъяснялся Кестнер на причудливой смеси безупречного русского канцелярита и глуховатого немецкого акцента, отчего его голос звучал как шуршание сухой амбарной бумаги.

В иерархии дворца он числился метрдотелем-расходчиком, по сути, теневым хозяином всех казенных кошельков. Пока парадный метрдотель Мюллер блистал в залах наверху перед государем, Кестнер годами выстраивал свою личную «пищевую цепочку» в подвалах. Он знал поименно каждого темного дельца на Сенном рынке, помнил наизусть объемы всех подрядов и, кажется, мог по звуку падающей монеты определить, сколько копеек недодали в казну и сколько из них должно упасть в его собственный карман. С поварятами и русскими кухонными мужиками он разговаривал ледяным, процеженным сквозь зубы тоном, но стоило на горизонте появиться начальству из Придворной конторы, как его спина сама собой изгибалась в угодливом, почтительном поклоне. Было кристально ясно: этот человек сделает все, чтобы выжить из дворца любого, кто посмеет заглянуть в его отчетные «красные книги». Особенно какого-то заносчивого гения из Парижа.

Но он растерянно молчал, глядя на новую девку.

— Я тут по велению вдовствующей графини Строгановой, — тихо, опустив глаза, пропищала, пытаясь спасти свою шкуру. Надо придерживаться одной версии, чтобы потом не запутаться во вранье. — Меня прислали на кухню, помогать, так как очень рукастая.

— Где твои бумаги и подорожная?

— Записка у смотрителя на пропускном пункте осталась, господин метрдотель, — тихо ответила я, лихорадочно соображая. — Сказали, к вечеру только в списки внесут, а пока велели к мастеру Милле идти, на подхват.

Жан-Луи Милле тут же зашумел, всплеснув руками и перебивая Мюллера:

— Ah, mon dieu8[8], Федор Иванович! Оставьте вы эти чернильные страсти! Бумаги, списки... У меня раки для соуса не чищены, а эти олухи ломают панцири, как варвары! Графиня Строганова знает толк в кухарках, ее люди умеют обращаться с деликатесами. Если девчонка умеет работать, пусть докажет это прямо сейчас. Эй, ты! — Он ткнул в меня пальцем. — Живо к ракам, пока они еще шевелятся. Справишься за пять минут — закрою глаза на твои бумаги до ужина. Нет, Мюллер шкуру с тебя спустит!

«Раки! Я же кондитер!» — взвыла мысленно и тоскливо. Но хорошо, что во время обучения во Франции и у меня был месяц практики на «основной кухне». Помню, когда мы с возмущением шефу Сержу Фери говорили, что «это не наше кондитерское дело, тортики да пирожные нам подавай», он многозначительно ухмылялся и назидательно щелкал пальцами в воздухе, отбивая ритм для своей тирады: «Вы никогда не знаете, какие умения вам пригодятся в будущем. Основная кухня и кондитерка — это брат и сестра. Это одна семья. Уважать одного, пренебрегая другим — святотатство». Спасибо тебе, Серж, ты был прав на сто процентов.

На огромном дубовом столе поварни шевелилась живая, темно-зеленая масса, доставленная утренним обозом. Они шуршали панцирями, высоко вскидывая клешни в бесплодной ярости. От корзин веяло сырым запахом речного ила, озерной прохлады и мокрой осоки, чуждым, диким ароматом в парадном блеске императорской кухни.

Я закатала рукава полотняной рубахи выше локтей. Времени на сентиментальность не было: огромный медный котел на плите уже исходил паром, наполняя воздух пряным духом укропных зонтиков, лавра и душистого перца. Метрдотель требовал идеальной чистоты блюда, а значит, каждый рак должен был лишиться своей горькой тайны еще до того, как его панцирь вспыхнет в кипятке.

Мои пальцы работали уверенно, без тени страха или брезгливости. Я взяла первого усача сверху: крупного, отчаянно щелкающего хвостом. Перевернула брюшком кверху, зафиксировала левой рукой холодную, бугристую спинку. Пальцами правой руки крепко перехватила центральный плавник на самом кончике хвоста. Движение было доведено до автоматизма. Резкий, короткий поворот кистью, точно старинный ключ провернулся в тугом замке дворцовой секретной комнаты. Едва слышный хруст хитина, плавное, тянущее движение назад и вслед за плавником из нежного шейного мяса беззвучно вытянулась тонкая, темная нить кишки. Чисто. Без единого разрыва. Рак замер и лишь слабо повел длинным усом. Я тут же опустила его в пустой глубокий чан, где уже копошились его подготовленные собратья, и потянулась за следующим. Один. Поворот ключа, щелчок, потянуть. Два. Поворот, щелчок, потянуть. В пальцах оставалось ощущение ледяной речной воды и покалывание острых шипов на панцирях. Кожа рук пахла тиной, но этот запах перебивал нарастающий, жаркий дух кипящего пряного бульона. Внутри меня жила холодная кулинарная точность: сто пятьдесят жизней должны были стать безупречным угощением для императорского стола, и моя рука не дрогнет ни на секунду перед тем, как первый десяток раков отправится в бурлящую воду.

Ко мне медленно, даже скорее с любопытством подошел Милле.

Если Федор Иванович Мюллер был ледяным, безупречным механизмом этой кухни, то Жан-Луи Милле — ее пылающим сердцем.

Личный повар Александра I стоял у гигантской плиты, окруженный облаком пара, и выглядел так, словно находился в центре священного ритуала. Внешне Жан-Луи оказался полной противоположностью сухому немцу-метрдотелю. Француз средних лет, плотного, крепкого сложения. Сразу видно, что этот человек проводит на ногах по четырнадцать, а то и более часов в сутки, лично поднимая тяжелые медные сотейники. Лицо было подвижное, округлое, с выразительными, чисто галльскими чертами, опаленное жаром кухонных печей до постоянного здорового румянца. На лбу и вокруг внимательных карих глаз, залегли глубокие морщины, как следствие вечной концентрации и привычки постоянно щуриться от дыма. Темные, с сильной проседью волосы были коротко острижены и слегка растрепаны: в отличие от гладкой прически Мюллера, шевелюра повара жила своей, хаотичной жизнью.

Держался Жан-Луи с артистической экспрессией. В его фигуре не было придворной чопорности, но присутствовала гордость истинного творца, который знает, что без его мастерства никакой трон не устоит. Он не стоял по стойке «смирно» перед метрдотелем, а слушал его, слегка наклонив голову набок, уперев одну руку в бок, а во второй лениво покачивая массивную дегустационную ложку, словно дирижерскую палочку.

Одежда главного повара отражала революцию в кулинарной моде, которую как раз в те годы и продвигал Карем. На Милле был белоснежный двубортный хлопковый поварской китель9[9] из плотной, дорогой ткани, надежно защищавшей тело от жара. На груди не было золотого шитья, зато он был ослепительно чистым, несмотря на царивший вокруг хаос приготовления обеда. Шею Жана-Луи окутывал белый хлопковый платок, протокол гигиены, призванный впитывать пот. Ниже пояса виднелся длинный передник, завязанный тугим узлом на талии и доходивший до самых щиколоток. На ногах повар носил добротные, массивные кожаные туфли на толстой подошве, единственное спасение от ледяного каменного пола.

Когда Милле заговорил, его голос заставил меня улыбнуться. Это был сочный, богатый, слегка хрипловатый тенор, говоривший на стремительном, певучем парижском французском. Тон его речи был страстным, эмоциональным, но удивительно профессиональным.

— C'est très bien10[10], Федор Иванович! — воскликнул он, и его руки тут же взлетели в воздух, подчеркивая каждое слово. — А она ловка!

Мюллер поджал губы.

— Да ладно вам, не хмурьтесь, голубчик. И консоме у нас уже прозрачен, как утренняя роса в Царском Селе! Ни капли лишнего жира, чистый абсолют вкуса, Государь будет доволен!

Его манера разговаривать с подчиненными разительно отличалась от ледяного тона метрдотеля. Милле общался со слугами и поварятами как суровый, но любящий отец или требовательный режиссер в театре. Он мог в один момент вспыхнуть, закричать на поваренка, по-французски всплеснув руками: «Света угодники, ты погубишь соус! Нам нужен велюте, а не клей!». Но уже через секунду он аккуратно забирал у испуганного мальчишки мутовку11[11] и мягко, терпеливо показывал правильное движение кисти. Слуги его не просто боялись, они его боготворили и ловили каждое слово, понимая, что работают рядом с гением.

Милле повернулся к плите, сделал едва заметное движение пальцами, и двое помощников тут же, без лишних слов, поднесли ему глиняную чашу с соусом «Эспаньоль». Он зачерпнул каплю, прикрыл глаза, дегустируя. На его лице отразилось блаженство человека, сотворившего искусство.

А затем вновь посмотрел на меня, подмигнул. Но в его глазах читалось чисто кулинарное сочувствие: я была бледной, растерянной и, очевидно, голодной.

— Не пугайся, дитя, — негромко произнес повар по-русски, забавно коверкая слова сильным акцентом. Он сделал плавный шаг ко мне. От него пахло жареным фундуком, белым вином и свежей зеленью. — Ты выглядишь хуже, чем недоваренная спаржа. Эй, Глаша, дай ей теплого бульона.

Опуская последнего рака в чан, я с благодарностью взглянула на него.

Ко мне подбежала девушка и сунула крынку с прозрачным бульоном. Он пах жиром, овощами и надеждой. Отступив на пару шагов назад, чтобы меня не сбили в суете кухни, жадно впилась губами в теплый навар.

Глафира стояла рядом и, когда удостоверилась, что половина мной уже выпита, начала назидательно рассказывать про устройство кухни:

— Запоминай быстро. Вон там у нас Мундкохская12[12] часть. Там работают только мудхи, наши повара высшего ранга. Готовят лично для императора, императрицы и их детей. Посторонним, включая поваров других категорий, вход строго воспрещен. Это в правлении Жан-Луи. Туда даже носа не суй. Поняла?

Сглотнув и облизнув губы от жира, я судорожно кивнула.

— Дальше. Это гофмаршальский стол13[13], там метрдотельский стол14[14]. Расхожий столовый стол15[15], сама видишь. Что еще есть…

Она покрутила головой и начала показывать быстро рукой, перечисляя:

— Конфектурная часть16[16]. Кофешенкская17[17], тут у нас заведует кофишенк Иван Федорович Михайлов. — Она осмотрелась и махнула в другую сторону. — Там Тафельдекерская18[18], вотчина Христиана Мейера. Мундшенкская19[19], за главного Яков Данилов, наш мундшенк.

При этих словах я почувствовала тяжелый и терпкий запах выдержанного портвейна, а также дорогого табака. В дверях Мундкохской части появился плотный мужчина средних лет в темно-зеленом мундире, на поясе которого тихо позвякивала связка тяжелых латунных ключей. Это был, если не ошибаюсь, тот самый Яков Данилов, придворный мундшенк.

— Господин Мюллер. — Данилов хмуро посмотрел на метрдотеля, проигнорировав повара. — Я не выдам для сегодняшнего консоме ни единой бутылки мадеры из старых запасов, пока вы не подпишете ведомость. Прошлый раз ваши поварята залили в сотейники три ведра элитного рейнвейна, словно это колодезная вода!

Его блуждающий взгляд заспанных, но проницательных глаз внезапно зацепился за меня. Данилов прищурился, потирая пальцами подбородок:

— А это еще что за новая бутылка в нашем погребе? Федор Иванович, у вас на кухне люди появляются быстрее, чем у меня созревает бургундское.

Мюллер махнул рукой и закатил глаза:

— Мадера нужна. Хоть из-под полы доставай.

Яков прискорбно опустил голову и, что-то бормоча себе под нос, ушел обратно в свои владения.

Глафира сурово посмотрела на меня:

— Запомнила?

Мне оставалось только кивнуть, так как понимала, что запомнила лишь половину, но признать это не могла.

— Хорошо. Там с краю Судомойня20[20]. Погреба и Ледники21[21]. На этом все. Отдавай плошку и иди работай.

Часы на стене Квартального корпуса отбивали время до обеда, когда грянул первый гром. Из кондитерского цеха выскочил бледный поваренок и, заикаясь от ужаса, подбежал к Милле:

— Батюшка... Жан-Луи... Беда. Закваска пивная, что от поставщиков поутру привезли, скисла вконец! Петербургская сырость ее сгубила, воняет дюже дико. Тесто на бриоши для Государя не поднимается, лежит серым комом. Что делать-то? На сегодня булки найдутся, но не первой свежести. А через пару дней откуда мы достанем их?

Карем, услышав перевод от своего помощника, резко обернулся. Его глаза сузились, а на бледных щеках выступил лихорадочный румянец. Он подошел к деже с тестом, брезгливо понюхал серую массу и со злостью отшвырнул все в сторону.

— Варвары! Невежды! У вас нет элементарного понятия о хранении! Без правильной расстойки хлеб будет иметь скверный вкус и приведет к дурному пищеварению! Я не могу подать Императору Всероссийскому это кулинарное кощунство! Что у вас есть еще?

— Ржаная закваска.

— Не подойдет. Она грубая и совершенно не подходит для бриошей.

Кестнер резко посмотрел на человека, который посмел повысить голос:

— Ну, заморский барин, ты ж у нас великий мастер. Из Парижа выписан. Вот и пеки из чего дают. А коли не выйдет — так и запишем в книги: расходы великие, а толку чуть.

Карем замер, тяжело дыша. Его гордость художника была ранена. Увидела, как он сжал кулаки, как дрогнули его плечи под влажным синим сукном. Он был один против всей этой равнодушной системы. И в этот момент мое сердце болезненно сжалось. Я больше не видела в нем строгого начальника. Я видела в нем того самого одинокого Близнеца, который горел в огне своего перфекционизма, непонятый миром.

«Сатурн, владыка времени, — вспомнила я слова мадам Мюсси. — Вы пришли доделать его дело».

Медленно и уверенно шагнула в сторону овощного цеха, где в плетеных корзинах лежали горы грязного, мучнистого картофеля. На меня никто не обратил внимания в этой панике. Вновь потуже закатав рукава, подхватила тяжелый нож и принялась с остервенелой профессиональной скоростью чистить картошку. Кожура летела во все стороны.

— Глафира! — негромко позвала я девушку, которая испуганно вжалась в стены. — Живо неси котел с чистой водой и разжигай малую печь! Будем варить картошку.

— Ты чего удумала, дурная? — прошептала она, округлив глаза.

— Делай, что говорю, если не хочешь, чтобы Мюллер нас обеих к вечеру запорол!

Через полчаса картофель уже вовсю булькал в медном котле. Когда он разварился до полной мягкости, я слила воду, взяла тяжелую деревянную толкушку и принялась яростно разминать все в густое пюре. Руки горели от пара, мышцы стонали, но меня было не остановить. Добавила туда горячей воды, добиваясь консистенции жидких пивных дрожжей, о которой читала в записях Мари-Антуана.

— Глаша, беги в кладовую, тащи мелассу! Патоку сахарную! И кружку свежего пива из погреба! — командовала я, чувствуя, как внутри меня просыпается шеф кондитерского цеха.

Когда она принесла кувшин, я отмерила примерно шестьдесят граммов темной, тягучей патоки на каждые полкилограмма картофельной массы и влила две большие ложки пива для активации брожения. Масса была теплой, живой. Тщательно вымешала ее деревянной веселкой прямо в глубокой глиняной миске-террине.

В этот момент над моим плечом раздался резкий, прерывистый вдох. Медленно обернулась на звук. Позади меня стоял Карем. Он подошел неслышно, привлеченный странными, не предусмотренными меню манипуляциями на овощной станции. Его взгляд, тяжелый и испытующий, опустился в мою миску с бродящей картофельной закваской, а затем медленно поднялся к моему лицу. Больше не было холодной оценки. В глазах горело то самое пламя, которое я видела на гравюрах. Пламя одержимости, смешанное с недоверием и… страхом? Он боялся не того, что увидел, а того, что это невозможно.

— Что это, Агата? — тихо спросил он по-французски, и его голос больше не звенел сталью. Он вибрировал от сдерживаемого волнения.

Я выпрямила спину, смахнула рукой пот со лба, оставляя на коже след от золы, и посмотрела ему прямо в глаза:

— Это способ приготовления дрожжей из картофеля по методу господина Эдлина, Маэстро. Через двадцать четыре часа будет готова к употреблению. Она выполняет свою задачу столь прекрасно, что никто не отличит бриоши, которые ее содержат, от хлеба на лучших парижских пивных дрожжах. Мы сварили мучнистый картофель, добавили мелассы и пива. Позвольте мне укрыть эту миску фланелью и поставить в теплое место под вашей печью, где нет сквозняков. А еще мы можем затем высушить ее на чистых деревянных подносах у печи без пыли. Тогда всегда будет запас на будущее. Ваши французские батоны для Императора будут спасены. А я как кондитер могу взять эту операцию под свой контроль, пока вы заняты соусами у печей. С вашего разрешения, разумеется. Ведь один и тот же человек не может быть одновременно и кулинаром, и пекарем, верно?