Сквозь пыль веков. Один рецепт на двоих.

Я сидела ошеломленная и потерянная. Что это сейчас было? Собрав всю силу воли и напустив на себя отрешенный вид, насколько это было возможно, сказала просто:

— Спасибо. Такое ощущение, что все цифры притянуты за уши. Простите, конечно. Но «семь» и «девять» цифры разные, потом откуда-то у вас тройка, затем шестнадцать… Простите еще раз, но я скептик. Вы прекрасно говорите, я не хочу вас обидеть. Можно я просто пойду уже?

— А вы бы не хотели с ним пообщаться?

Я уже привстала со стула, как тут же опала на него обратно.

— Некромантия?

— Ну, что вы, Агата. За кого вы меня держите? Чистый спиритизм.

— Вы ведь отдаете себе отчет в том, что с точки зрения науки и психологии, нет доказанного способа вызвать дух умершего человека, а любые «ответы» объясняются работой воображения, памяти и подсознания?

— Так да или нет? — хищно улыбаясь, спросила она.

— Давайте ваш спиритизм. — Я тоскливо покосилась на дверь. Так просто меня не отпустят. Что ж, шоу, похоже, должно продолжаться. Пока эта честная женщина не отработает свой гонорар, живым и мертвым отсюда не уйти.

— Какие у вас есть к нему вопросы?

Она шутит? У меня к нему столько вопросов, что их даже за месяц не разобрать.

— Можно списком или один за раз?

— Можно списком.

— Что ж… Знает ли он обо мне и чувствует ли мою увлеченность его работой? Поддерживает ли он то, что возрождаю его рецепты? Когда я думаю о нем, слышит ли он меня? Он бывает иногда со мной рядом? — выговорила на одном дыхании, покорно принимая правила этой игры.

Мадам Мюсси медленно закрыла глаза, делая глубокий вдох. Ее руки мягко легли на мерцающий в свечах хрустальный шар. В комнате повисла липкая, гнетущая тишина, а воздух на секунду стал плотным и густым, до такой степени, что стало тяжело вздохнуть. Но буквально мгновение спустя пробежал холодок по спине, принося прохладу, облегчение, аромат старой бумаги, дорогого воска с едва уловимыми нотами корицы, ванили и горького миндаля. Игры разума, не более. Я человек и ничто человеческое мне не чуждо, как и быть подвластной слабостям своей хрупкой психики.

— Нити времени натягиваются, связывая современный мир с золотым веком французской гастрономии, — немного певуче и хрипло проговорила она, открывая глаза. В расширенных, бездонных зрачках буквально горела невероятная уверенность и сила. — Я вижу его. Дух Мари-Антуана Карема: величественный, безупречно одетый, с гордой осанкой человека, который превратил кулинарию в высокое искусство и подчинил себе королей. Он не просто слышит твой зов, он уже давно находится рядом. Его ответы на твои вопросы звучат четко и без капли сомнения: «Знает ли он о тебе и чувствует ли твою увлеченность?»

Она глубоко вдохнула ртом, вбирая максимально того душного воздуха, который образовался в этой непроветриваемой комнате:

— Его ответ: «Да». Душа творца всегда жива там, где живут его творения. Карем утверждает, что каждый раз, когда ты открываешь его старинные фолианты, когда переводишь его тексты и особенно когда на твоей кухне оживают его рецепты, ты зажигаешь для него маяк. Он чувствует этот огонь. Для него истинное бессмертие — это не памятники из мрамора, а тепло работающей плиты и блеск сотейников, в которых кипят и бушуют его крема. Твоя работа — это признание, которое питает его дух сквозь века и не дает уйти в небытие.

Она замерла прислушиваясь, затем кивнула:

— «Поддерживает ли он то, что ты возрождаешь его рецепты?». Он говорит: «Ты возвращаешь мне мою главную страсть». Великий мастер искренне переживал, что труд поваров мимолетен, а блюдо исчезает, как только его съедают. Возрождая его рецепты из пепла, тем самым исполняешь его самую заветную земную мечту.

Медиум вновь слегка прикрыла глаза и бережно опустила руку на воображаемую линию связи, которая мгновенно натянулась и начала вибрировать чистым, теплым золотистым светом. Что за спецэффекты? Но мне вдруг стало удивительно спокойно, появилось чувство глубокого уюта, домашнего тепла и едва уловимый аромат свежей выпечки.

— «Слышит ли он тебя, когда ты думаешь о нем и бывает ли он рядом»? Таков был вопрос, и я готова дать ответ, что диктует мне маэстро: «Да. Каждый раз, когда твой разум обращается ко мне, я здесь». Для него это самая чистая форма молитвы и признания. «Бывает ли он рядом с тобой»? Его ответ: «Я бываю рядом гораздо чаще, чем ты можешь себе представить».

Женщина слегка вздрогнула и поморщилась, но уверенно продолжила, как будто даже заставляя себя:

— Связь начинает истончаться, но у нас есть еще немного времени. Хотите ли вы спросить еще о чем-то?

— Был ли он счастлив… не как повар, а как человек?

Взгляд Мадам Мюсси в то же мгновение стал почти скорбным. Она медленно закрыла глаза, как будто настраиваясь на более тяжелую, драматическую частоту. Я почувствовала (опять же игры разума, не иначе), как вокруг нас сгущается запах сырой земли, старых чернил и дыма от сгоревшей бумаги. Не давая мне опомниться и осмотреться, откуда могут идти ароматы, так четко подобранные для каждого случая, раздался тяжелый вздох, доносящийся будто из самого девятнадцатого века. Она вновь открыла глаза и ее голос звучал тише, с оттенком глубокого сочувствия.

— «Ты заглядываешь в самые темные и болезненные закоулки моей земной судьбы», — передает тебе его дух, — «Мой удел — одиночество среди королей, а сердце закрыто на замок, ключ от которого потерян в веках. На земле я не был понят и принят никем». — Она замолчала, как будто прислушиваясь. Поморщилась, напряглась, вытянувшись, как струна. — Слышу шепот: «Я вижу твой свет».

Мадам медленно выдохнула, возвращаясь в реальность. Вся ее кожа была покрыта мурашками, а тонкие светлые волоски на руках стояли дыбом.

— Ты получила все ответы?

— Спасибо. Вы прекрасный историк и психолог. Я получила огромное удовольствие от этого представления. Действительно будет, что рассказать внукам. Может, под конец еще посоветуете, как сделать так, чтобы он мне приснился? Столько лет живу его напутствиями из книг, но вот, как назло, он ни разу не пришел во снах.

Она глубоко и тяжело рассмеялась, в конце даже закашлявшись. Постучала себя кулачком в грудь и смахнула выступившую слезу с ресниц.

— То есть из всего, что сегодня между нами было, — мягко начала я, — вас рассмешил только мой вопрос о сновидениях?

— Он тебе приснится. Обязательно. И ты будешь крайне удивлена реалистичности происходящего.

Медиум, шаман, таролог-нумеролог и как бы там ни называлась еще мадам Мюсси, взяла парчовую сумочку и начала что-то в ней искать. Через минуты две шуршания (что за бездонная вещица?), наконец, была извлечена небольшая, но очень красивая английская булавка, на одном конце которой крепился пятилистный клевер из ярких камней, как будто бы даже изумрудов.

— Вот возьми. Отломи один камешек и загадай желание. Но помни…

— Да-да, знаю: «Бойтесь своих желаний, они имеют свойство сбываться». — Раз надо что-то сломать, значит, это точно не изумруды.

Я взяла протянутую мне булавку. Минералы игриво и маняще переливались невероятно красивым зеленым цветом, меняя оттенки от темного малахитового до насыщенного бирюзового.

— И на этом я могу идти?

— И на этом ты свободна.

Зажав большим и указательным пальцем один лепесток, непроизвольно выдохнула:

— То есть, если я загадаю, что хочу увидеть Карема, это… ой! — Маленький яркий камушек резко и неожиданно впился мне в палец, протыкая его с такой силой, что брызнула кровь. Интуитивно отдернула руку, и виновник моей раны полетел на ковер и, тут же вспыхнув, потух.

— Дело сделано. Ты можешь идти.

— Но ведь я… так, да, спасибо, прощайте.

Встав со стула, вдруг ощутила, какими ватными стали ноги. Мне пришлось приложить большое усилие, чтобы сдвинуться с места в сторону выхода. Скорее всего, затекли от долгого сидения на неудобном стуле. Это чувство скованности длилось пару мгновений и тут же пропало.

— И помни, — слова буквально ударились мне в спину, — нельзя менять прошлое, не изменив настоящее. Все имеет последствия.

— «Эффект бабочки», прекрасная тема для нашего следующего сеанса. — Не оборачиваясь, бросила я в сторону и поскорее уже вышла, закрыв за собой дверь.

В комнате все уставшие, но вдохновленные после получения ответов на свои самые потаенные вопросы, девчонки пили чай, забыв про меня и не оставив ни одного кусочка торта. А я вдруг почувствовала просто звериный голод, как будто неделю сидела на хлебе и воде, и то раз в сутки в лучшем случае. Каждая делилась своими впечатлениями от встречи с мадам Мюсси. Как только за мной захлопнулась дверь и с другой стороны раздался звук закрывающего замочную скважину ключа, все кинулись ко мне.

— Ну что? Ну как? Что она тебе сказала?

— Да так, ничего особенного. Мило поболтали на общие темы.

— А что у тебя с пальцем?

— Была излишне любопытна к артефактам нашего мага. Больше совать нос не в свои «игрушки» не буду.

Моя рука потянулась к стакану с водой, который я быстро схватила и тут же осушила залпом.

— Прелестницы мои, мне надо бежать. Завтра вставать снова до рассвета, чтобы с утра баловать и радовать жителей Петербурга.

— А когда ты уже начнешь себя баловать и радовать? — со смехом и объятиями спросила Лариса.

— Когда-нибудь обязательно. Но я побежала. Всех целую, обнимаю, до скорых новых встреч.

— Ага, до скорых. Она имеет в виду: увидимся через год на моем следующем дне рождения, — проворчала именинница и пошла меня провожать.

Мы тепло простились и я как во сне, впервые за последнее время, ехала с полным отсутствием каких-либо мыслей. Мне хотелось только упасть в кровать и все забыть, все забыть…

Машина послушно замерла у дома. Я поднялась в квартиру, двигаясь на автопилоте, словно марионетка, которой наконец-то ослабили нити.

Щелчок замка прозвучал в тишине прихожей как финальная точка затянувшегося дня. Я закрыла дверь, привалилась к ней спиной и прикрыла глаза. Медленный, тяжелый выдох сорвался с губ, и вместе с ним, словно тяжелый театральный грим, наконец-то сползла маска «успешного шефа». Такая безупречная, но до боли стягивающая лицо.

Квартира встретила своим привычным, стерильным порядком, от которого в этот вечер веяло едва ли не могильным холодом. Здесь пахло безупречной чистотой: дорогим деревом, свежим текстилем и полным отсутствием чужого присутствия. Ни одной забытой вещи, ни одной рамки с фотографией, ни единой случайной безделушки, которая могла бы зацепить взгляд и напомнить о том, что у меня есть жизнь за пределами кондитерского цеха. Мой дом походил на идеальный разворот интерьерного журнала. Красиво, но абсолютно необитаемо.

На автопилоте побрела в сторону кухни, ведомая лишь многолетней привычкой. В этой звенящей пустоте каждый мой шаг казался неестественно громким, словно прокрадывалась в чужой музей.

Дверца встроенного холодильника поддалась с мягким шуршанием магнитной ленты. Резкий неоновый свет выхватил пустоту стеклянных полок. На них не было ароматов еды, лишь холодный, технический воздух. Здесь сиротливо теснились полуторалитровая бутылка минеральной воды и один-единственный баночный йогурт. Больше ничего. Никаких домашних ужинов, никаких полупустых банок с соусами. Зачем, если живу на работе?

Я достала бутылку, сделала несколько жадных глотков прямо из горлышка, чувствуя, как ледяная вода обжигает язык, и закрыла дверцу. Темнота мгновенно поглотила кухню обратно, вернув меня в глухой сумрак.

Опустившись на жесткий стул перед пустым столом, так же по привычке открыла крышку ноутбука. Экран вспыхнул, безжалостно подсветив мое бледное, осунувшееся лицо. Вкладка почтового ящика насмешливо показала: «входящих» — глухой ноль. Я зачем-то обновила страницу, завороженно глядя на бегущее по кругу колесико загрузки, словно надеялась на чудо. Но система лишь равнодушно вывела серую строчку: «У вас нет новых писем». Никаких весточек от старых друзей, никаких случайных: «Как дела?». Только безликая автоматическая рассылка от поставщиков ванили и сливок, упавшая в ящик еще в разгар рабочего дня.

Я закрыла крышку с сухим хлопком.

Достав из кармана мобильный, разблокировала экран и открыла список контактов. Палец механически, медленно листал бесконечную ленту имен. «Доставка упаковки», «Маруся цех», «Ремонт печей», «Сливки опт»... Они проплывали перед глазами, как титры к фильму, который не хотелось смотреть. Моя жизнь была забита людьми, встречами и звонками, но в этой телефонной книге не было ни одного человека, которому я могла бы просто написать среди ночи, признавшись, как сильно сегодня устала.

Мой палец замер посреди бесконечной ленты рабочих контактов. Одно единственное слово, выбивающееся из этого сухого перечня: «МАМА».

Я смотрела на светящийся экран несколько бесконечно долгих секунд. Подушечка большого пальца зависла в каком-то жалком миллиметре от кнопки вызова, но этот зазор казался непреодолимой пропастью. Холодное неоновое свечение букв дрожало, отражаясь в моих глазах, и я с ужасом поймала себя на том, что моя рука едва заметно, но предательски подрагивает. В горле встал острый ком. Сделала глубокий, прерывистый вдох, но так и не решилась опустить палец. Слишком много скопилось того, о чем молчали годами. Одним резким движением я перевернула телефон экраном вниз, накрыв его ладонью, словно пыталась спрятаться от собственного бессилия.

Повернув голову, долго всматривалась в темноту за панорамным окном. Ночной Петербург тонул в густом, молочном тумане, стирающем границы между небом и землей. Внутри меня разрасталась звенящая пустота: чистая, как белый лист, и пугающая, как бездна. Она странно рифмовалась с размытыми, блеклыми огнями спящего города там, за стеклом. В эту минуту кожей ощутила, насколько же ничтожна и абсолютно одна во всей этой огромной, равнодушной вселенной.

В спальне царил полумрак. Сил не было даже на то, чтобы привычным движением дезинфицировать руки и умыться. Просто стянула платье и быстро переоделась в пижамный костюм.

Постель приняла в свои объятия прохладой хлопка. Я забралась под одеяло, натянув его до самых ушей, закрыла глаза и приготовилась к своей обычной ночной пытке: бесконечному перебору кондитерских формул, мысленному подсчету остатков муки на складе и капризам поставщиков. Но мозг не выдавал ни одной мысли. Тишина не давила. Она обволакивала, как плотный, глянцевый мусс, изолируя меня от шума засыпающего Невского проспекта.

Подушечку пальца на правой руке до сих пор пощипывало в том месте, где булавка проколола кожу. И этот ритмичный пульс странно резонировал с мерным, ленивым тиканьем настенных часов.

Секунда. Еще одна.

Время будто замедляло свой бег, превращаясь в густой янтарный сироп, гипнотизируя меня своим равномерным, стабильным, четким отсчетом.

Вместо привычной поверхностной полудремы меня резко, без предупреждения, потянуло на самую глубину, в пучину темноты и умиротворения. Реальность вокруг начала стремительно плавиться. Звук редких машин за окном внезапно растянулся, превращаясь в глухой, раскатистый рокот балтийского шторма. Привычный, едва уловимый шлейф ванили и корицы в комнате стал тяжелым, плотным, смешиваясь со странным, резким запахом мокрой кожи, дегтя и конского пота.

Я попыталась открыть глаза, сбросить это наваждение, крикнуть себе, что это всего лишь игры уставшего разума... но тело больше мне не подчинялось. Сонный паралич? Как ты не в тему и не ко времени. Последнее, что зафиксировало мое угасающее сознание до того, как я окончательно провалилась в темноту, — это пронзительный, хриплый звук кашля, донесшийся откуда-то сверху, и леденящий сквозняк, пахнущий сырым невским гранитом, поросший влажным мхом от давности лет.

Я спала. Но впервые в жизни я знала наверняка, что это не было сном.

Балтийское море, 10 сентября 1819 года. Ночь.

Осень выдалась на Балтике безжалостной. Она ворвалась на просторы маркизовой лужи и Финского залива яростно, пригнав со стороны Атлантики тяжелые тучи. Хмурое небо опустилось так низко, что казалось, мачты одинокого корабля вот-вот проткнут безликую серую высь. Море превратилось в кипящий котел. Балтика, обычно мелководная и капризная, вздымалась рваными, короткими и оттого смертельно опасными волнами. Они не катились плавным валом, а обрушивались на деревянный корпус беспорядочными ударами, словно пушечные ядра. Свинцовая вода, покрытая грязно-белой пеной, с грохотом перекатывалась через ют и бак, смывая все на своем пути. Корабль казался песчинкой в этой безумной круговерти: снасти гудели от бешеного норд-веста, издавая заунывный вой, похожий на погребальный плач. Рангоут трещал под напором ветра; штормовые паруса были убраны, но даже обнаженные реи гнулись, угрожая разлететься в щепки. Деревянные ребра корпуса стонали на каждом изломе волны, когда судно то взлетало на водяной хребет, то срывалось в зияющую бездну. В каютах и на палубе царил полумрак. Изредка бледный луч холодного сентябрьского солнца пробивал завесу водяной пыли, но лишь для того, чтобы обнажить весь ужас положения. Мокрые матросы, намертво привязав себя леерами к элементам палубы, из последних сил удерживали штурвал. Лица их побелели от соли и холода, а в глазах застыло понимание: шхеры и скалистые берега где-то совсем близко, прячась за пеленой непрекращающегося дождя, готовы в любой миг разбить их одинокий приют.

Корабль метался, как зернышко ванили в гигантской миске для взбивания яиц. Мари-Антуан Карем стоял у поручней, вцепившись в мокрое дерево так, что побелели костяшки пальцев. Его шляпа давно улетела в воду. Он видел, как она исчезла в пенной бездне, и подумал с какой‑то пугающей ясностью: «Возможно, таков будет печальный исход этого глупого путешествия. Еще минута и закончится мой жизненный путь. Просто вспышка молнии, корабль накроет волной, все разлетится на миллионы щепок. И никто не вспомнит, что такое настоящий бисквит».

Вокруг ревела стихия. Волны были черными, с седыми гривами. Они вздымались выше мачт и обрушивались на палубу с такой силой, что доски выли, как живые. Матросы орали друг другу что‑то по-голландски, но крики тонули в ветре. Карем не понимал ни слова, но и не пытался. Он зажмурился, когда очередной вал накрыл его с головой и ледяная соленая вода заполнила рот, нос, легкие.

«Господи, — подумал он, выныривая, кашляя, хватая воздух, как последнюю надежду, — я ведь даже не доехал до Петербурга. Я не увидел императора и не извинился перед ним за свои отказы на службе у него. Я не успел научить русских поваров делать холодный ашпик5[5]. И мои рукописи… мои книги останутся недописанными. Имя мое исчезнет из истории, как эта слетевшая с головы шляпа».

Он снова вцепился в поручни, когда корпус корабля вздрогнул от страшного удара. «Наверное, налетели на подводный риф или на обломки старого судна», — мелькнула мысль.

Карем услышал треск, крик капитана, и вдруг его осенило: «Это как с сахарным сиропом. Если нагреть его слишком сильно, то он пригорит, если перестать мешать, то застынет комком. Но если удержать температуру, если не отпускать лопатку, только в этом случае получится идеальная карамель. Держись, Карем. Просто держись и продолжай мешать».

Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, вечность. Но вдруг ветер стих, волны стали ниже, и в просвете туч блеснула тусклая, больная луна. Повар поднял голову и увидел на горизонте огни. Маленькие, дрожащие точки, но они дарили надежду. Корабль смог противостоять стихии. Жизнь продолжалась.

Его бил озноб, губы посинели. Он улыбнулся и, глядя на приближающийся берег, понял главное: «Архитектура — это умение выстоять. А кондитерское искусство — это умение собрать себя из обломков, чтобы восстать».

Француз повернулся к каюте, чтобы пойти переодеться в сухое. И уже на пороге замер: из кармана мокрого сюртука торчал край чертежа, который он вез для императора. Бумага размокла, линии поплыли, но он все равно ее достал, прижал к груди и прошептал:

— Я дострою тебя. Даже если ты развалишься на глазах самого Александра I. Я дострою все.

За спиной матросы уже готовились к скорой швартовке в Кронштадте. Но Карем смотрел на чертеж и видел в нем форму своего будущего торта: восемь ярусов бисквита, каждый из которых такой же смелый и неудержимый, как эссенция из этого шторма.

Механизм, запущенный уколом старинной булавки, уже невозможно было остановить. Пока в XXI веке настенные часы в спальне Агаты отсчитывали секунды чужого, ставшего далеким сиротливого утра, в бездне двухсотлетней давности трехмачтовый пакетбот «Елизавета» уже пробивался сквозь ледяной кронштадтский туман. Антонин Карем, прижав платок к губам, задыхался в сыром трюме от кашля, не зная, что этот балтийский шторм несет его навстречу той, ради которой он перепишет свои последние рецепты. «Аннушка уже разлила масло» (с). Вечность сделала свой первый вдох.

ГЛАВА 2

Изящные искусства их пять:

живопись, скульптура, поэзия, музыка и архитектура,

главной ветвью которой является кондитерское дело.

Мари-Антуан Карем

Я проснулась от холода. Не от того утреннего, который лечит, а от того, что проникает внутрь и замораживает каждую клеточку твоего тела и души. Открыла глаза и зажмурилась. В лицо ударила едкая, колючая пыль. Не было ни утреннего Петербурга за окном, ни белого потолка, ни тиканья часов. Никаких простыней. Никакого мягкого матраса. Мое лицо было вжато в колючую, жесткую солому, перемешанную с грязью. Вместо привычного шлейфа дорогого диффузора с ароматом ванили или корицы в нос ударил такой плотный, концентрированный микс запахов, что к горлу мгновенно подступила тошнота. Пахло сырым навозом, дегтем, мокрой лошадиной шерстью и кислыми щами. Этот запах можно было резать кондитерским ножом, настолько он был осязаемым. Легкие обожгло сыростью, словно меня заперли в промышленной камере шоковой заморозки. Попыталась резко сесть, но голова взорвалась тупой болью.

Рядом, совсем близко, кто‑то дышал. Громко, с влажным присвистом. Я замерла, боясь пошевелиться. Потом поняла: это конь. Огромная, теплая морда склонилась ко мне так низко, что можно было почувствовала его дыхание на своей щеке.

Глаза привыкали к тусклому свету и можно было уже рассмотреть дощатые стены, каменный пол, масляную лампу, которая коптила на столбе, и сбрую, висящую на гвозде.

— Это сон, — прошептала я, и голос прозвучал чужим. — Просто сон.

Прищуриваясь, обвела помещение взглядом. Вместо моей спальни — стойло. Вместо приглушенного, через стеклопакеты, шума машин, лишь всхрапывание лошадей и далекие голоса за стеной. На автомате потянулась в сторону тумбочки, где всегда лежал телефон. Пусто. Ни тумбочки, ни телефона.

— Нет, — сказала я громче, надеясь, что голос разгонит этот кошмар. — Нет, пожалуйста.

В ответ — только фырканье и стук копыт по камню.

Тогда я посмотрела на палец. Там, где булавка проколола кожу, остался еле заметный след. Тонкая серебристая линия, как шрам, который никак не мог появиться за одну ночь.

В голове пронеслось: «Говорят, чтобы понять, сон это или нет, надо вспомнить, как ты оказалась в этом месте. Я этого не помню. Значит, это сон. Надо зажмуриться, ущипнуть себя и все закончится».

За стеной кто‑то кричал по‑французски: «Прибывают из Кронштадта!».

В то же мгновение ворота стойла распахнулись. В образовавшуюся щель заглянула девушка с выбившимися из-под платка русыми волосами.

— Ты чего развалилась? Упала, что ли?

— Кто… вы?

— Мы? — Она оглянулась и пожала плечами. — Я одна. Но если ты не встанешь, придет Потап и выпорет тебя, да так, что мало не покажется.

На этих словах она влетела в конюшню и упала на четвереньки. Вслед за ней вальяжно вошел мужчина и пнул ее под зад.

Когда смогла разглядеть его лицо, мне показалось, что оно никогда не было создано для улыбок. Загнутые вниз уголки губ и строгий взгляд делали выражение почти диким. Темная спутавшаяся борода, маленькие глаза. Кожа казалась натянутой под светом: не гладкая, не испещренная морщинами, а та, что пережила холод, ветер и привычку не жаловаться на невзгоды.

Одежда на нем держалась как на человеке, который не будет снимать кафтан, даже если разговор затянется. Плечи шире обычного, утянутые формой верхней одежды. Ткань на вид плотная, темная, с матовым отливом. На голове какая-то суконная шляпа с пряжками, тоже темная, сидящая низко. Она отбрасывала тень на лоб, делая взгляд еще серьезнее и страшнее.