Пока я здесь

— Сдачи нет.

— Да я отдам! — Она взяла сотку. — Реально отдам, завтра.

— Ага.

И они пошли. У выхода она обернулась и крикнула:

— Спасибо!

Вот и поговорили.

Сорок семь непрочитанных, ни одного повода написать за два месяца — а тут понадобилась двадцатка, и сразу «Мельникова, слушай». Я даже не обиделась. Я стояла и думала, что могла бы ответить что-нибудь смешное. Раньше бы ответила. У меня всегда было чем ответить.

Сотку она не отдала. Я и не ждала.

Ночью я встала и пошла на кухню.

Там было темно и холодно, батарея под окном еле тёплая. Я включила чайник — чтобы хоть что-то гудело. Он перед выключением набирает такой гул, будто сейчас взлетит, а потом щёлкает. Я села на табуретку и стала ждать этот щелчок.

Чайник щёлкнул. Я не стала наливать.

Потом я взяла телефон.

Я не знала, что искать. У меня нет слов для этого. Набрала «почему ничего не хочется делать» и стёрла. Набрала «как понять что с тобой» — и стёрла, не дописав: звучало так, будто я себя накручиваю. В итоге написала: «мне четырнадцать и я не могу ничего объяснить».

Перед поисковой строкой я стеснялась больше, чем перед Мариной Витальевной.

Первые ссылки были про учёбу и мотивацию. Потом форум, где взрослые тётки писали друг другу «а вы попробуйте её нагрузить». Потом статья с картинкой девушки у окна — красивой такой девушки, у которой явно всё в порядке.

А потом была страничка, где сверху крупно стояло: «Если тебе плохо и не с кем поговорить — тебя выслушают. Бесплатно, круглосуточно, анонимно».

Те же слова, что на жёлтом плакате у медкабинета. Только теперь под ними были цифры:

8-800-2000-122

А ниже, отдельно, короткий: 124.

Я смотрела на них с минуту.

Я думала, там будет сложнее. Что надо записаться, ждать, доказывать, что тебе правда плохо, — а тут номер. Как в магазин позвонить.

«Анонимно» — за это слово я и зацепилась. Анонимно — значит, не надо, чтобы у человека было лицо. Не надо, чтобы кто-то потом смотрел на меня в коридоре и помнил.

Я открыла заметки. Их у меня всего две: пароль от вайфая у бабушки, который уже не нужен, и список к дню рождения Мишки от прошлого года.

Я создала третью и переписала цифры руками. Не скопировала — переписала, по одной, как в диктанте. Название не придумала, оставила пустым.

Потом положила телефон экраном вниз.

Я не собиралась звонить. Честно: в ту ночь я и не думала, что позвоню. Пусть лежит там, между вайфаем и списком подарков.

Пока я здесь — пусть будет.

Утром я первым делом проверила, не приснилось ли. Была на месте.

В четверг я не позвонила. В пятницу тоже. В субботу я весь день собиралась и не позвонила.

И вот что странно. От того, что номер лежал в телефоне, стало чуть спокойнее — как будто у меня теперь есть запасной выход, и неважно даже, воспользуюсь я им или нет. Я проверяла: открою заметки, посмотрю на цифры, закрою. Раза четыре в день.

В субботу вечером Мишка притащил ко мне костюм и объявил:

— Осталось десять дней.

— Чего?

— Утренника. Мама сказала, десять. — Он натянул цилиндр на голову и посмотрел на меня через прорези. — Ты придёшь?

— Приду.

— А точно?

— Мишк.

— Просто ты сказала «завтра» тогда, и не было завтра, — сказал он спокойно, без обиды. Как будто сообщил, что на улице минус.

Он ушёл, а я осталась сидеть.

Через десять дней я должна стоять в актовом зале среди чужих мам и смотреть, как мой брат светит. И быть при этом человеком, а не тем, кем я стала. Где взять этого человека за десять дней, я не знала.

Я оделась и вышла из квартиры.

Не на улицу. Поднялась на два этажа выше нашего, туда, где никто не ходит: площадка перед чердачной дверью, лампочка не горит, пахнет краской и кошками. Пятнадцать ступенек до пролёта, потом ещё пятнадцать. Раньше я считала ступеньки, чтобы дойти. Теперь считала, чтобы не развернуться.

Села на верхнюю. Бетон холодный — я это почувствовала не сразу, секунд через двадцать.

Достала телефон. Открыла заметки.

Руки тряслись, и я на них разозлилась: ну чего вы, это просто звонок, там даже не узнают, как меня зовут.

Первый раз я сбросила на втором гудке. Как будто телефон стал горячий.

Потом придумывала первую фразу. Не получалось ни одной: «алло, у меня ничего не случилось» — так же нельзя начинать. Спросят, что произошло, а мне нечего ответить, и они поймут, что я занимаю линию, пока кому-то правда нужно.

Внизу хлопнула дверь лифта, звякнули ключи. Я ждала, пока стихнет.

Второй раз сбросила, не дождавшись гудка.

Ну давай. Ну что тебе будет.

Я вдохнула, сколько получилось, — получилось немного, — и набрала третий раз.

Пошли гудки.

Глава 6. Голос на том конце

— Телефон доверия, здравствуйте.

Я не сказала ничего.

Вообще ничего. Сидела на бетонной ступеньке, прижимала телефон к уху так, что заболело, и молчала. У меня в голове было пусто, как будто кто-то выключил свет во всей квартире сразу.

— Алло? — Голос женский, обычный, немножко хриплый, как будто она сегодня много говорила. — Я тебя слышу, если что. Может быть, ты пока не готова. Я подожду.

Я потом сто раз прокручивала эти первые секунды. Потому что она не сказала «говорите» и не сказала «что у вас случилось». Она сказала «я подожду».

— Здравствуйте.

Голос у меня был как у чужой девочки, которая сипит.

— Здравствуйте. Меня зовут Наталья. А тебя как называть?

— Аня.

— Хорошо, Аня. Ты откуда звонишь, из дома?

— С лестницы.

— С лестницы, — повторила она. Не удивилась. — Замёрзла уже?

Я глянула на свои руки. Пальцы были красные и не гнулись.

— Немножко.

— Ты можешь никуда не спешить, я не тороплюсь. Если надо, ты просто помолчи, а я побуду. Годится?

— Угу.

А дальше у меня всё поехало.

Не в смысле красиво, как в фильмах. У меня просто потекло из носа, и глаза защипало, и я вытирала лицо рукавом куртки, и в трубке это, наверное, было слышно, потому что дышала я как после физры. Мне было жутко стыдно. Я даже отвела телефон в сторону, чтобы она не слышала.

— Аня? Ты здесь?

— Да. Извините.

— За что?

Я не знала, за что. За то, что реву в трубку незнакомому человеку в субботу вечером. За то, что позвонила, хотя со мной ничего не произошло. За то, что вообще существую в таком виде.

— Просто у меня ничего не случилось, — выговорила я. — Я, наверное, зря звоню. Тут же людям правда плохо, а я...

— Аня.

— Что?

— У нас нет правила, что должно быть достаточно плохо. Честно, нет такого правила. — Она помолчала. — Ты уже позвонила. Значит, зачем-то тебе это было нужно. Давай с этого и начнём.

Сейчас я скажу, а вы не смейтесь: я после этих слов минуты две не могла говорить. Потому что готовилась защищаться. Я три дня придумывала, как буду доказывать, что мне действительно плохо, у меня даже аргументы были — тройки, три часа, кровать. А защищаться не пришлось, и я как будто с разбегу влетела в открытую дверь.

— Расскажи, как это у тебя бывает, — попросила Наталья.

— Как бывает?

— Ну вот сегодняшний день. Как он у тебя прошёл?

Странный вопрос. Я думала, спросят «что случилось», а она — про сегодня.

— Никак. Я лежала. Потом пришёл брат, мы поговорили. Потом я вышла сюда.

— А ела сегодня?

Я задумалась. Правда задумалась, честно вспоминала.

— Утром чай. И вечером я, кажется, хлеб ела. Не помню.

— Так бывает каждый день или последнее время?

— Последнее время. Месяца два. Или три.

— Три месяца, — повторила она, и я услышала, как она что-то записывает. — А спишь?

— Я лежу.

Она не стала уточнять, что это значит. Просто сказала:

— Понимаю.

— А раньше тебе что нравилось? — спросила она через паузу. — Не сейчас, а вот когда было нормально.

— Музыка.

— И сейчас слушаешь?

Я хотела ответить «слушаю», честное слово. Оно уже почти вылетело.

— Я в наушниках хожу, — сказала я вместо этого. — Только там ничего не играет. Я их просто надеваю, чтобы ко мне не лезли.

Наталья ничего на это не ответила. Не сказала «ох» и не сказала «ну надо же». Она помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы я поняла, что она услышала.

— Давно так?

— С осени.

И я вдруг стала говорить. Не по порядку, кусками, перескакивая: про то, что я вообще ничего не хочу, даже то, что раньше хотела; про то, что у меня из головы вываливаются слова и куски дней; про три часа, которых я не помню, и как никто не позвонил; про то, что я в понедельник сказала учительнице, что не справляюсь, а она ответила про декабрь и гемоглобин.

Я говорила, наверное, минут десять подряд. Я столько подряд не говорила месяца три.

Внизу хлопнула подъездная дверь. Кто-то пошёл по лестнице вверх, шаркая, с пакетами, и я замолчала и вжалась в стену, как будто меня застукали за чем-то запрещённым.

— Аня?

— Тут человек идёт, — прошептала я.

— Я подожду, — отозвалась она. — Я тут.

Ш