Дестри снова в седле

«Я верю в тебя, Гарри!» — крикнула она. — «И я тоже буду ждать тебя!»

Городок Уэм улыбнулся, когда услышал эту историю, ведь Чарли Дэнджерфилд было всего шестнадцать, но с годами, когда было замечено, что хотя она смеялась и разговаривала с любым мужчиной и танцевала с первым встречным по субботним вечерам, все же она не поощряла никаких знаков серьезного интереса; и когда она выросла из милого ребенка в прекрасную женщину и все еще сохраняла неприкосновенность ограды вокруг себя, тогда Уэм почесал подбородок и покачал головой.

Это заставляло уважать ее еще больше; чем более никчемен мужчина, которому предана женщина, тем больше ею восхищаются и любят ее все остальные мужчины. Их собственное самоуважение и их право ожидать привязанности жены тем самым, так сказать, получают основу и гарантию.

Более того: сами девушки городка Уэм, незамужние, зеленые и полные надежд девственницы, находили возможным питать искреннюю привязанность к прекрасной Чарли Дэнджерфилд, поскольку, какой бы привлекательной она ни была или как бы ни затмевала их звезды своим появлением, она была не более чем проходящей луной и никогда не вмешивалась в их дела. Установившаяся молодежь Уэма быстро научилась не тратить надежд на Чарли; только приезжие незнакомцы, привлеченные ее лицом и стремительно растущим состоянием ее отца, слетались на мгновение к пламени, опаляли крылья и улетали прочь, прихрамывая.

Поэтому, когда в город пришло известие, что Дестри разрешили покинуть тюрьму и что его десятилетний срок был сокращен до шести за хорошее поведение, первой мыслью каждого была мысль о Чарли Дэнджерфилд. Как она воспримет это второе пришествие своего героя, теперь состарившегося в исправительной колонии?

Теперь, подсчитав, они вычислили, что если ему было двадцать пять, когда его посадили, то сейчас ему могло быть только тридцать один. Стар от позора, если не от реальных лет — тюремная птица, все еще беглец от общества. Тот, кто прошел через огонь, должен нести отметину на своем лице!

Однако вечером того же дня, когда новость дошла до города Уэм, состоялось тайное собрание, на которое пришли Джерри Уэнделл, Клайд Оррин, братья Огден, Кливес, Сэм Уоррен, Булл Хьюитт и Бад Уильямс.

Сэм Уоррен, будучи самым известным стрелком в городе, председательствовал на собрании, сидя во главе стола и регулируя дискуссию. Они говорили откровенно, как говорят только те, кому грозит общая опасность.

Первое предложение сделал Джерри Уэнделл, который настаивал на том, чтобы нанять бандита для работы по окончательному вычеркиванию мистера Дестри из списка живых.

Эту убийственную мысль не отмахнули, а серьезно взяли в оборот, и лишь после нескольких минут разговоров было решено, что, вероятно, глупо убивать человека, который вскоре сам снова окажется в тюрьме. Клайд Оррин подытожил вердикт по этому пункту.

«Тюрьма никогда не делает джентльмена лучше; она всегда делает его хуже! Он поднимет шум, не пробыв в Уэме и дня, и шериф будет ждать его с обеими руками, полными железа!»

Поскольку это было принято как нечто само собой разумеющееся, было решено, что все восемь из них должны покинуть город Уэм для небольшой охотничьей экскурсии в горы. До их возвращения, несомненно, Дестри снова окажется в руках правосудия!

Это предложение едва успело завершиться, как раздался стук в дверь гостиничного номера, в котором они сидели, и вошел Честер Бент.

Они посмотрели на него без удовольствия, но Честер Бент, опираясь на край стола, немного запыхавшийся и все еще с шляпой в руке, улыбнулся им всем.

«Друзья мои, — сказал он, — я знаю, что вы удивлены, видя меня здесь. Я не был членом коллегии присяжных, которая признала Дестри виновным и отправила его в тюрьму. Вы знаете, что я был его другом тогда и являюсь его другом сейчас, и я полагаю, что он придет жить в мой дом, когда вернется. Теперь я хочу заверить вас всех, что сделаю все возможное, чтобы удержать Дестри от любых слишком поспешных и дерзких шагов. Но я также хочу сказать, что сомневаюсь в своей способности держать его в узде. Надеюсь, вы не истолкуете превратно то, что я хочу сказать. Даю вам слово, я ваш друг, так же как и его. Я здесь, чтобы спросить, чем могу вам услужить, потому что я принимаю как должное, что вы все осознаете, что будете в опасности с того самого момента, как Дестри прибудет сегодня вечером!»

Это было выкладыванием карт на стол со всей решительностью, и восемь сидевших за этим столом с искренним восторгом посмотрели на мистера Бента. К этому времени он стал человеком, заслуживающим внимания в Уэме. Во-первых, он увеличил свое богатство по крайней мере в шесть раз за то время, пока неудачливый Дестри сидел в тюрьме. Действительно, примерно в то же время, когда Дестри был увезен, городок Уэм получил доказательство делового таланта Бента по сумме наличных, которые были у него на руках, готовых для инвестиций; и, вложив их выгодно в шахты, в покупку акций лесозаготовительной компании, действовавшей в хребте Кристал, и скупая случайные клочки недвижимости здесь и там, Честер Бент теперь утвердил себя в положении, которое едва ли уступало положению любого человека в городе или в округе вокруг него. Он не сколотил такого огромного состояния, как Бенджамин Дэнджерфилд, конечно, и не как некоторые из великих скотопромышленников и горнодобывающих миллионеров, но Честер Бент был богат, и он был среди тех немногих влиятельных людей, которых приходилось приглашать для консультаций всякий раз, когда принималось какое-либо важное решение управляющими силами сообщества.

По всем этим причинам восемь человек за столом жадно слушали все, что он говорил. Дестри в одиночку был достаточно опасен, даже если бы он был лишь призраком самого себя прежнего. Дестри, поддержанный таким человеком, как этот, был бы для них равносилен краху.

Они с такой же откровенностью сказали ему, что решили покинуть город, и он принял это предложение с удовольствием. Он пошлет им весть, заверил он их, о времени, когда им будет безопасно вернуться в Уэм!

В тот же день они уехали; в тот же вечер Честер Бент ходил по платформе станции, ожидая поезда, идущего на запад. Он подъехал, остановился, и с полдюжины пассажиров сошли; багаж и почта были выгружены, фонари поезда покачивались, и длинная вереница вагонов тронулась, наблюдательный вагон через мгновение скрылся из виду на высокой скорости на следующем повороте.

Но Гарри Дестри не было!

Затем рука легко опустилась на руку Бента, пробное и робкое прикосновение, и молодой человек обернулся и посмотрел вниз, на лицо, бледное, как брюхо лягушки.

Это был Гарри Дестри, наконец, но Бенту пришлось посмотреть на него дважды, прежде чем он смог узнать бывшего бандита Уэма, циничного, безрассудного воина, чьи подвиги разбивали головы и стекло в каждом салуне вдоль главной улицы города. Он казался и худее, и меньше, как тот, кто уменьшился от великой репутации прошлого и вырос до меньшего размера, меньшего факта.

Таким был Гарри Дестри, который вернулся в Уэм!

Странный блеск радости появился в глазах Честера Бента, и это было не просто удовольствие от приветствия старого друга дома. И все же он с лихорадочным нетерпением пожал руку Дестри.

«Ты приедешь домой жить со мной, — сказал Бент. — Я приготовил для тебя комнату...»

«У меня нет на тебя прав, Чет, — сказал другой. — Думаю, мне лучше просто убраться из города и...»

«О чем ты говоришь? — сказал Бент. — Посмотри вон туда — этот фаэтон под перцовыми деревьями, вон там. Там Чарли Дэнджерфилд ждет тебя, человек. Она подошла бы и встретила тебя; она не побоялась сделать это перед всеми, понимаешь? — но я подумал, что будет лучше, если она встретит тебя спокойно. Ты знаешь, как газеты подхватывают такие вещи? Дочь богатейшего владельца ранчо приветствует возвращение бывшего заключенного — ты понимаешь, что я имею в виду, старина!»

Он наполовину вел, наполовину подталкивал своего спутника вперед, пока говорил. В левой руке он держал маленькую сумку, содержащую все имущество Дестри; его правая была в пояснице заключенного, заставляя его двигаться. Но тут Дестри остановился.

«Богатая? — сказал он. — Бен Дэнджерфилд разбогател? Чарли никогда не говорила мне об этом в своих письмах!»

«Думаю, Чарли не хотела, чтобы ты знал, что ждет тебя, когда ты вернешься домой, — сказал Бент, теряя часть лоска своего высшего школьного образования в волнении момента. — Потому что это именно то, что Бен Дэнджерфилд и делал — ничего другого, кроме этого! Он взял и стал самым богатым человеком на этом хребте! Шахта Дэнджерфилдов настолько чертовски богата, что можно было бы сорвать годовой доход большинства людей прямо с жилы и опустить его себе в карманы, и он не тянул бы слишком неудобно, когда ты шел домой. Богатая? Они теперь сделаны из денег, а это значит, что ты будешь сделан из денег! Иди вперед, там, и увидь Чарли, и поцелуй ее. Она ждала шесть лет этой минуты, Гарри!»

Он остановился, когда был в нескольких шагах от экипажа, чтобы дать Дестри немного уединения, но как только поддержка его руки была убрана, казалось, что последний едва мог двигаться вперед. Медленно он побрел к фаэтону; он пробирался под тенью тонковетвистых перцовых деревьев, сквозь которые мерцали звезды. И, наконец, он замер на месте.

Шарлотта Дэнджерфилд в мгновение ока выскочила из экипажа и обняла его.

«Гарри, Гарри, Гарри!» — крикнула она, ее голос поднялся от шепота до стона. — «Что они все с тобой делали? Что они сделали с тобой, Гарри?»

Она поцеловала его белое лицо, светящееся в тенях и холодное на ощупь ее теплых губ.

Он не шелохнулся в ее объятиях и не поднял руки к ней.

«Это были шесть лет довольно больших неприятностей, Шарлотта», — сказал он ей.

И она подумала, что даже его голос изменился, понизившись, чтобы никакое другое ухо не услышало то, что он хотел сказать.

При этом она засуетилась, строя планы, управляя изрядной долей взволнованного смеха, когда передавала его в руки Честера Бента. Он должен был приехать утром на ранчо Дэнджерфилдов; ее отец был вне себя от желания увидеть его; тем временем ему нужен был хороший ночной сон.

Но прежде чем она ушла, у Честера Бента была одна возможность заглянуть ей в глаза и увидеть там ужас. Честеру не стоило труда быть веселым во время поездки домой!

Глава 6

Ему не терпелось увидеть Дестри при ровном свете лампы, когда он добрался до дома, но Дестри было нелегко заманить на свет. В столовой ему удалось немного повернуть стул, по-видимому, чтобы уделить больше внимания своему хозяину, но на самом деле для того, чтобы отбросить тень на свои черты, и с многократными и покорными наклонами головы он слушал все, что говорил Честер Бент.

Со своей стороны Дестри говорил мало и, как правило, предварял каждое замечание извинением: «Если вы не возражаете, чтобы я сказал...» — или: «Извините, Чет, но...» — или: «Конечно, то, что я говорю, не считается...» И Честер Бент все буквально видел, как тяжелая рука закона сломала и выковала то, что казалось таким неподатливым металлом.

После обеда они были в библиотеке — той самой библиотеке, которая была последней короной в жизни Честера Бента, где темные ряды томов вздымались ярус за ярусом к сумрачному потолку, где два или три больших фолианта обычно можно было увидеть открытыми страницами вниз, как будто студента только что вызвали от их чтения, и где поверхность стола была завалена бумагами, знаком занятого человека. Восседая на таком фоне, Честер Бент еще немного разговорил своего гостя, но зайти далеко было трудно. Было десять часов, прежде чем открылась правда.

Дестри хотел покинуть Уэм!

Когда-то в этой деревне для него были счастливые охотничьи угодья, но теперь он страшился знакомых мест. Он сидел, слегка наклонив голову набок, слушая гулкий хор лягушек, который печалил болото, подобно гудению басовых виол. Чем дольше он слушал, тем беспокойнее казался Дестри.

«Мне пора идти, — сказал он Бенту. — Не знаю, почему ты так необычайно добр ко мне, Чет. Но я не мог бы здесь остаться. У меня куча врагов в этом городе!»

«У тебя есть и друзья, старина!»

«У меня есть друзья. Но друзья — они не ловят пули в воздухе! Они не могут этого сделать, Чет! Я собираюсь идти дальше. Я хочу быть мирным человеком; я больше не хочу никаких неприятностей в мире!»

Он вздрогнул, говоря это, и Честеру Бенту пришлось хитро взглянуть вниз на пол, чтобы пламя ликования в его глазах не было замечено. Сразу после этого он позволил Дестри лечь спать, но большая комната, которая была приготовлена для его размещения, была совершенно не по душе новому гостю. Вместо этого он предпочел маленькую чердачную комнату с одним маленьким окном размером едва ли в фут.

Он осторожно обратил на это внимание Бента.

«Что скажешь, Чет? Что человек мог бы протиснуться сквозь это посреди ночи?»

«Человек? Едва ли лягушка могла бы пролезть туда, лягушка размером с лягушку, я хочу сказать!»

Дестри вздохнул с облегчением и тотчас же лег спать; Бент вернулся в библиотеку и там написал следующее письмо Джерри Уэнделлу:

Дорогой Джерри,

Гарри Дестри вернулся, но настолько изменился, что ты бы его не узнал! Он только что лег спать в чердачной комнате, потому что там окно такое маленькое, что человек не смог бы выбраться через него посреди ночи.

Его глаза ввалились, и у него вид собаки, которую переучили. Он белый и худой и, кажется, потерял несколько дюймов в росте, что, полагаю, просто другой способ сказать, что он уже не тот человек, которым был раньше!

Я не думаю, что вам нужно бояться возвращаться в город, тебе и остальным; хотя, возможно, вам лучше прислать пару самых грубых из вас, чтобы разведать почву и убедиться, что он действительно так безобиден, как кажется.

Ты можешь заметить из этого, что я пытаюсь быть твоим другом и другом всем остальным, в то же время пытаясь сделать бедного Дестри счастливым.

Он мало рассказывал о своей тюремной жизни, но я уловил несколько упоминаний о темных камерах и т. д. Предполагаю, что вначале с ним обращались довольно грубо, и это сломило его дух.

Я жалею его от всего сердца, и ты тоже будешь, когда увидишь его.

Искренне твой,

Чет Бент.

Он покинул дом, чтобы немедленно отправить это письмо, и, медленно прогуливаясь домой под звездами, он смотрел на них вверх и думал, что в эту ночь они горят ярче и прекраснее, чем когда-либо прежде. Когда он снова открыл дверь своего дома, он на мгновение замер, глядя в темноту и вызывая в ней образ прелестной улыбки Чарли Дэнджерфилд и еще более прелестных миллионов Бена Дэнджерфилда! Затем он вернулся в свою библиотеку.

Он свернулся калачиком на кушетке и уснул, но оставил свет включенным, ибо для жителей Уэма, возвращавшихся поздно ночью, было хорошо видеть освещенные окна кабинета этого восходящего молодого человека. Они тогда могли говорить друг другу, что Честер Бент — гений, но что гений — это девять десятых труда! Это повышало их уважение к нему, но уменьшало их зависть!

Было уже за час, когда он погасил свет, сонно споткнулся на лестнице в свою комнату и там сразу же погрузился в более глубокий сон и в объятия еще более счастливых снов.

Утром он взял Дестри, чтобы повидать Бенджамина Дэнджерфилда. Он гулял с Чарли под деревьями, пока Дестри разговаривал со своим будущим тестем; все, что они услышали из этого разговора, был громкий голос Бена Дэнджерфилда, восклицающий: «Зачем ты заглядываешь за двери, Гарри? Пыль?»

Шарлотта хотела постоянно говорить о Дестри, но Бент ловко уклонялся от этой темы и в конце концов сумел скрыть ее из виду. Через полчаса они услышали, как Дэнджерфилд кричит их, и вернулись, чтобы найти Дестри, стоящего с опущенной головой, вычерчивающего невидимые узоры на полу носком своего ботинка. Бент услышал сдавленное дыхание Чарли, но даже он не осмелился посмотреть на нее.

Дэнджерфилд сам скрипел зубами и сказал в присутствии своей дочери и Бента: «Моя дочь достаточно взрослая, чтобы вести свои собственные дела. Если она хочет тебя, она возьмет тебя, я полагаю, и пусть она имеет тебя; это больше не мое дело!»

Честеру Бенту не нужно было далеко оглядываться назад, во времена, когда даже Дэнджерфилд, независимо от его лет или его миллионов, не осмелился бы говорить в такой манере с Дестри.

Но то время прошло. Он отвез Гарри Дестри обратно в город, и последний постоянно кусал губу, глядя в тепловое марево, скрывавшее далекие виды дороги. Ни единого слова не прошло между ними, пока они не доехали до окраины города, и там Дестри попросил высадить его, потому что хотел прогуляться по Уэму. Его желание было исполнено, и Бент поехал обратно в свой офис.

Все было хорошо с ним. Он погрузился в свои дела на этот день, но пока он работал, он мечтал, и его мечты были все о Шарлотте Дэнджерфилд.

Ломтик пряника и стакан или два молока составили его обед, так что он не покидал своего офиса с утра, когда сама Чарли пришла повидать его поздно днем, стремительно ворвавшись в его кабинет.

Она проскакала на большой скорости весь путь от ранчо. Румянец от галопа высоко горел на ее коричневых щеках, и пыль была в ее волосах, когда она стояла перед ним, разминая рукоятку стека в своих перчатках. Но ее глаза были в отчаянии и больны, как и в ночь перед этим на станции.

«Я не могу продолжать, Чет!» — сказала она ему. — «Я очень несчастна; я совершенно измучена этим; но я не могу продолжать после этого дня!»

Он спросил ее, что случилось.

«Ты не знаешь?» — крикнула она. — «Весь Уэм знает! Все пожимают плечами! Не пытайся заставить меня рассказывать заново то, что случилось!»

Он мог догадаться; пророческое предвидение сказало ему все, когда он высадил своего спутника из багги тем утром и мягко поехал дальше через бархатную пыль главной улицы; но он сказал ей сейчас, что не покидал офиса.

Ей пришлось пройтись взад-вперед по комнате, прежде чем она смогла заговорить снова; а затем она повернулась наполовину от него, глядя в окно.

«Он зашел в "Второй шанс"», — сказала она, говоря быстро, чтобы покончить с этим. — «Он попросил лимонную воду...»

«Я рад, что он перестал пить, если это то, что это значит», — сказал Бент.

Она рискнула бросить на него один взгляд через плечо.

«О, Чет, — сказала она, — это значит кое-что другое; ты должен знать, что это так, несмотря на всю эту чертовски прекрасную преданность твою! Вошел Дад Кросс. Ты знаешь того никчемного парня Диккона Кросса? И Дад был пьян. Он наткнулся на Гарри, и когда он увидел, кого он задел, он прыгнул через весь бар, говорят. Затем он увидел, что Гарри не возмутился; просто стоял там, улыбаясь, выглядя немного бледным и больным...»

Она остановилась здесь, но, перехватив поудобнее стек, продолжила с дикой решимостью.

«Этот Дад Кросс, казалось, угадал все с одного взгляда. Он вернулся и — и проклял Гарри за то, что тот врезался в него! Проклял его! И — Гарри — стерпел это!»

Она ахнула.

«Дад Кросс сказал, что он не достоин пить с белыми людьми, настоящими мужчинами, и велел ему убираться. И Гарри пошел и...»

Даже Бенту было тяжело слышать это, и он вытер лицо платком.

«Кросс вышвырнул его на улицу. Пнул его! И Гарри поднялся и пошел домой в твой дом. Я полагаю, что он там сейчас! Чет, я хочу поступить правильно; но что есть правильное?»

Это произошло так быстро, что Бент едва мог поверить в свою удачу, но у него хватило ума не показаться прыгающим от радости при таком открытии.

«Я полагаю, я понимаю все, — медленно сказал он. — Это не пойдет, конечно. Тебе нужно будет увидеть его и сказать ему, что так продолжаться не может!»

«Как я могу увидеть его и ударить его по лицу — такую — такую вещь, как это?»

«Тебе не обязательно видеть его. Я думаю, он тоже знает. Он ждет этого, конечно, если в нем осталась хоть крупица мужественности. Нет, Чарли, ты просто сядь там за мой стол и напиши ему письмо. Это будет совершенно правильно. Знаешь что? Я возьму письмо с собой к нему и дам все необходимые объяснения».

«Ты сделаешь это?» — спросила она.

Она развернулась, уронила стек и схватилась за его руки. «Когда я вижу, какой благородный путь у тебя, Чет, оставаясь с ним, верным ему — единственный во всем городе, кто стоит на его стороне, я чувствую себя очень маленькой и ничтожной. Это прекрасно, то, как ты поступаешь! Но о, Чет, скажи ему очень мягко и осторожно о том, как обстоят дела. Я бы не бросила его — только — только — он не мужчина!»

Глава 7

Честер Бент принес домой это письмо вечером и отдал Дестри, чтобы тот мог поломать над ним голову в сумерках библиотеки.

Дорогой старина Гарри,

Так просто продолжаться не может. Я бы пересекла океан ради тебя, ради прежнего Гарри Дестри , но, думаю, ты видишь, что ты изрядно изменился. Я тебя не виню. Шесть ужасных лет прошли для тебя. Однажды ты снова станешь собой, когда немного посидишь в седле на пастбищах; и когда станешь, приходи повидаться со мной. Если ты не слишком меня ненавидишь, постарайся думать обо мне как о друге. Это то, кем я хочу быть, всегда.

Чарли Дэнджерфилд.

Бент ждал на противоположной стороне стола.

«Она не знала, что делать. Она боялась увидеться с тобой, Гарри. Поэтому она дала мне это письмо, чтобы я передал его тебе. Мне ужасно жаль, потому что я могу догадаться, о чем там все говорится!»

Дестри, старательно разглаживая сгибы письма после того, как снова сложил его, погрузился в глубокую задумчивость, из которой он заговорил, как ни странно, совсем не о Шарлотте Дэнджерфилд. Он просто сказал обеспокоенным, подавленным голосом:

«Братья Огден сейчас в городе, Чет. И я слышал, что Сэм Уоррен и Клайд Оррин тоже вернулись с холмов. Ты помнишь? Они все были в составе жюри присяжных! Они могут подумать, что я причиню им какой-то вред, и — и попытаются добраться до меня первыми! Чет, я думаю, мне лучше уехать из города!»

Это было, конечно, то желание, которое ближе всего лежало к сердцу Бента; ибо теперь, когда девушка порвала с Дестри, было всеми средствами лучше убрать его подальше от досягаемости ее импульсивной жалости, которая могла разрушить все, что уже было достигнуто.

«Возможно, ты прав, — сказал Бент. — Возможно, Уэм немного опасен для тебя. Ты знаешь, в старые добрые времена твой револьвер был вложен в очень свободную кобуру, Гарри, и люди этого не забывают. Тебе лучше уйти; я возьму на себя все финансирование. Скажу тебе, старина, я не подведу тебя, что бы ни делал и ни говорил остальной мир!»

Он не получил даже благодарности! Дестри, словно ошеломленный, все еще копался в своих мыслях.

«Кто-то сказал, что возвращаются и другие. Я имею в виду Бада Уильямса и Джерри Уэнделла. Восемь из них, всего. Восемь, которые были в составе жюри, отправившего меня в тюрьму!»

«Здесь для тебя может быть плохой климат, — снова признал Бент. — Послушай, старина. Уезжай прямо сейчас, если хочешь. У меня в конюшне сейчас есть отличная лошадь. Я снаряжу тебя в путь, и ты сможешь уехать и скрыться — с полным кошельком, заметь — и оказаться за пятьдесят миль отсюда, за холмами, прежде чем забрезжит день!»

При этих словах Дестри застонал вслух.

«О, Чет, — сказал он, — что я буду делать там, на открытом месте, где так много их смогут преследовать меня? Что я буду делать вдали в холмах, я спрашиваю тебя? Они умеют читать следы. Они загонят меня. Я буду один! О, Боже! Только подумай о том, чтобы ехать по холмам и видеть тех же стервятников, кружащих в небе, которые вскоре выклюют тебе глаза!»

Даже Честер Бент был немного тронут жалостью.

Он резко сказал: «Что, черт возьми, они делали с тобой в тюрьме, человек?»

«Я бы предпочел не говорить!» — сказал он, и Бент благоразумно не стал настаивать, чтобы он говорил, ибо почувствовал, что истерический срыв был близок.

В своей комнате он нацарапал еще одну записку щеголеватому Джерри Уэнделлу.