Дестри снова в седле

«Я?» — сказал Дестри. «Я ограблю еще один ради еще одной выпивки. У кого есть принадлежности?»

Ему предоставили «Булл Дарем» и бумагу из коричневой пшеничной соломы.

«А теперь», — сказал шериф, — «ты лучше расскажи мне, что именно ты сделал! Как ты это провернул?»

«Откуда мне знать?» — ответил Дестри, вдыхая дым глубоко в свои легкие. «Если я ограбил экспресс, ладно, я это сделал. Но я ничего об этом не помню!»

«Послушай», — сказал шериф. «Ты узнаешь это?»

Он предъявил тот маленький пакет, который он достал из внутреннего кармана пальто Дестри.

«Как я могу узнать это, когда я не видел, что внутри?»

«Ты прекрасно знаешь», — заявил шериф, — «что в этом! Признавайся, молодой человек. Это сделает все проще для тебя перед судьей и присяжными. А даже если не признаешься, они тебя все равно зацапают!»

«Пусть цапают», — сказал Дестри. «Я слишком много работал, и мне в любом случае нужен хороший отдых! Экспресс был ограблен прошлой ночью?»

«Ты прекрасно знаешь, что это была ночь среды!»

«Да? Ладно. Я просто хотел убедиться, в какую ночь я совершил это ограбление. Пока, шериф. Я собираюсь снова поспать».

Он бросил окурок на пол и позволил ему дымиться там, в то время как он невежливо повернулся спиной к шерифу и мгновенно снова захрапел.

Глава 3

«...что Гаррисон Дестри, проживающий в, вблизи или в районе Уэма, в штате Техас, в ночь на среду, одиннадцатое мая, примерно в пятнадцать минут одиннадцатого, умышленно, преступно и противозаконно задержал, остановил и стал причиной остановки поезда, именуемого...»

Гаррисон Дестри снова поднял голову и погрузился в наблюдение за трудами большого паука, работавшего в углу над столом судьи. Солнце освещало зеркало, так расположенное на стене, что яркий луч отражался прямо в этот угол, и там паук, несмотря на несезонное время, деловито продолжал работу по плетению сети для летающих насекомых. Работа казалась столь отчетливой в ярком свете, а глаз Дестри был столь остер, что он видел каждый блестящий кабель, по мере того как тот прокладывался, весь унизанный глобулами клея. Он перестал слушать голос, который читал обвинение.

Вскоре его вернул к действительности голос судьи, спрашивающего, выбрал ли он адвоката, который будет его представлять. Когда он ответил «нет», его вкратце уведомили, что полезно иметь совет защитника с самого начала; что его уже несколько раз об этом предупреждали и что это особенно ценно до выбора присяжных.

«Я на мели, — сказал Дестри. — Что у вашей чести есть на примете из хороших второсортных, подающих надежды адвокатов для меня?»

Его честью был не кто иной, как судья Александр Пирсон, к которому, возможно, шести людям в мире было позволено обращаться «Алек». Остальных он держал на почтительном расстоянии, и во всем этом диапазоне его уважали и боялись за его правосудие, которое он вершил беспристрастной рукой, и за его знание каждого человека, и особенностей характера и истории каждого человека едва ли не с рождения. Некоторым судьям можно было давать обещания относительно будущего поведения, но Александр Пирсон был слишком хорошо способен судить о будущем по прошлому.

«Адвокат Стивен Иствик, — сказал судья, — здесь под рукой, и я уверен, что он способен обеспечить вашему делу ученое и тщательное рассмотрение. Адвокат Иствик недавно стал членом коллегии адвокатов, но я уверен...»

«Привет, Стив, — сказал заключенный. — В покер, конечно, да, но только не с судебными картами, если будешь играть мою руку! Спасибо, ваша честь. Я сам проверну это дело лучше, чем Стив, на свой вкус».

Судья продолжил своим ровным голосом: «Адвокат Родман Уэйн также недавно стал одним из нас. Мистер Уэйн, я уверен, также был бы адекватным, и если...»

«Родди никогда не учился плавать, пока его не скинули в воду с плотины Клэки Фишер и я, — сказал заключенный. — А эта вот вода слишком глубока и быстра для Родди, чтобы он выглядел в ней достойно, ваша честь. Есть кто-нибудь еще?»

«Я думаю, что в холле есть...»

«Дайте мне того джентльмена из холла, — сказал заключенный. — Он мне нравится!»

Судья проигнорировал эту беспечность и серьезно попросил позвать адвоката Кристиана Макдермотта в зал суда, если он находится в соседнем холле.

«Старина Крис! — сказал молодой мистер Дестри. — Он мне очень поможет!»

Он повернулся к Честеру Бенту, который сидел на первой скамье среди зрителей, и сказал вслух: «Крис настолько близорук, что никогда не видел шутки, пока не надел двойные линзы, а потом первым, над чем он рассмеялся, был он сам в зеркале!»

«Мистер Дестри, — тихо сказал судья, — в зале суда должны соблюдаться определенные правила приличия. Вот мистер Макдермотт. Адвокат, готовы ли вы взяться за это дело?»

Мистер Макдермотт был готов. Он на самом деле почти оставил юридическую практику и проводил время, возясь со своими сорока акрами яблонь в долине по направлению к горам. Его единственным настоящим делом в неделю было оттирать пятна от еды с большой площади своей жилетки по воскресеньям утром, чтобы он мог беспорочно пойти в церковь в полдень. Но ради приличия он изредка появлялся в суде и брал небольшие дела то тут, то там.

Теперь он вошел, посмотрел поверх своих очков на судью, под ними — на заключенного, и сквозь них — на лица в толпе, нескольким людям среди которых он кивнул в знак приветствия. Так начался отбор присяжных.

Он проходил с поразительной быстротой. Единственные возражения были сделаны помощником окружного прокурора Теренсом Энсоном, которого обычно называли «Док», без какой-либо уважительной причины. Его отводы без указания причин не нужно было часто использовать. Он возразил против Кларенса Олсена, потому что последний, как известно, был вытащен из ручья Дестри много лет назад, и поэтому можно предположить, что он имел некоторые предубеждения в пользу заключенного, и против трех других людей, один из которых брал уроки стрельбы у Дестри, а двое других были партнерами по скотоводческому бизнесу и получили помощь от Дестри в выслеживании банды грабителей, которые угнали стадо коров. Помимо этих четверых, он также использовал несколько отводов без объяснения причин, но со стороны Макдермотта не последовало ни одного. Он каждый раз тревожно поворачивался к своему клиенту, но Дестри всякий раз лишь пожимал плечами.

«Не особо есть смысл пытаться найти кого-то получше», — сказал Дестри.

И за короткие полчаса двенадцать человек уже сидели в кабине присяжных. У них была одна примечательная черта, которая их объединяла — все они были старыми жителями Уэма, знали заключенного годами, и все они смотрели на него с необычной прямотой.

Мистер Макдермотт посмотрел на них с тревогой.

«Знаешь, — сказал он своему клиенту, — просто взглянув на их выражения лиц, я бы сказал, что никто из них не является твоим другом?»

«Там нет ни одного из них, — сказал Дестри, — кто не содрал бы с меня полшкуры, если бы мог усадить меня в тюрьму на всю жизнь. Но это не имеет значения. В этом городе, Крис, у меня нет ничего, кроме врагов и друзей. Хотя друзей меньше, чем врагов. И я бы не хотел, чтобы было иначе. Какая польза от лошади для езды, у которой нет норова, который нужно вытрясти из спины с утра? У меня шансов, Крис, как у гранитного камня в мельничном желобе. Но какая разница? Мне давно нужен был отдых и шанс подумать! Но давай посмотрим, что у них есть против меня?»

Он вскоре узнал. Суд шел полным ходом, ибо манеры судьи не допускали больших задержек. Сначала Теренс Энсон сухим, лающим голосом — он был человеком, который постоянно говорил, пока не выдыхался, и страдал приступами кашля, пока восстанавливал дыхание, — коснулся не слишком деликатно прошлого Дестри и объявил, что собирается доказать, что мистер Дестри был человеком, склонным к совершению этого преступления, способным совершить его и нуждающимся в деньгах, которые оно принесло бы ему. После вероятностей он собирался доказать, что Гаррисон Дестри лично остановил экспресс, держал на мушке посыльных, отобрал у них оружие и, пройдя через весь поезд, изъял ценности у всего списка пассажиров, скрывшись с их личной собственностью и содержимым почты!

Мистер Макдермотт, когда выступил со своей вступительной речью, был несколько ограничен из-за нехватки материала. Он не мог должным образом опровергнуть общеизвестный факт, что Гаррисон Дестри был возмутителем спокойствия и драчуном по вкусу, воспитанию и привычке. Но он пустился в некие расплывчатые обобщения, содержащие туманные отсылки к правам личности и недостоверности косвенных улик, и сел на место, провалив свое дело настолько, насколько это было возможно сделать любым количеством сказанных слов. Поэтому, пыхтя и фыркая, он ждал в своем кресле и наблюдал за первичным допросом свидетелей.

Их было очень мало.

Был вызван машинист поезда, который заявил, что человек, остановивший поезд, был примерно такого же телосложения, как и заключенный, или, возможно, немного крупнее. И голос грабителя был очень похож на голос заключенного, за исключением того, что он был, возможно, немного выше. Двое охранников, защищавших почту, дали схожие показания.

Затем были показания владельца и бармена салуна «Первый шанс» о том, что мистер Дестри пришел в его заведение, имея при себе очень мало наличности, проиграл её, проиграл даже свое оружие и шпоры и ушел по улице, лишенный доступных денег. И все же, когда мистер Бент одолжил ему больше денег, вместо того чтобы тратить их с некоторой осторожностью, он разбрасывался новыми средствами с еще большей безрассудностью, чем когда-либо! Что это доказывало, если не то, что он был уверен в резервном запасе оборотных ценных бумаг, на которые он мог рассчитывать, как только покинет город? Фактически, пачка этих ценных бумаг была найдена в его кармане, и что еще можно было желать в качестве доказательства того, что именно он был этим человеком?

Не было никаких показаний, которые защита могла бы противопоставить этому уличающему набору доказательств, за исключением момента, когда юная Шарлотта засвидетельствовала, что на самом деле она видела, как Бент дал заключенному сто долларов. И вывод, к которому могла прийти весьма изобретательная коллегия присяжных, мог состоять в том, что пачка ценных бумаг была подложена в карман обвиняемого кем-то со злым умыслом, чтобы переложить бремя вины на плечи Дестри и тем самым запутать след.

Коллегия присяжных, однако, не выглядела особенно изобретательной. Она посмотрела на заключенного холодным взглядом и удалилась с пугающим отсутствием серьезности, разговаривая друг с другом еще до того, как они вышли из зала суда.

Что касается самого Дестри, он нисколько не сомневался в том, что произойдет.

«Что он сделает, Макдермотт? — сказал он. — Он упечет меня на девяносто дней или припаяет мне целый год, как думаешь?»

Макдермотт пожал плечами.

«Лица, совершившие преступление впервые, обычно получают милость в том или ином виде», — заявил он.

«Год был бы пределом, не так ли?»

Макдермотт покраснел и почесал голову.

«В противном случае, — сказал Дестри, — я бы проломил путь из их дурацкой тюрьмы и вообще не стал бы стоять на этом суде!»

Он сжал руку своего импровизированного адвоката.

«Они не впаяют мне больше этого?» — спросил он.

Макдермотт сказал: «Вердикт находится в ведении присяжных, а наказание должен определить судья. Я не могу изменить закон в твою пользу, молодой человек. Но, — продолжил он, — если ты скажешь мне, куда спрятал остатки украденных денег и другое имущество и во всем чистосердечно признаешься, без сомнения, судья смягчит приговор, который он сейчас обдумывает».

«Ну ты и большемордый, долговязый осел, — мягко сказал Дестри. — Ты думаешь, что я совершил это дело? Или, если бы я его совершил, ты мечтаешь, что я вернулся бы сюда в Уэм, чтобы тратить то, что я заработал? Разве я не свалил бы в Манхэттен, где мог бы сбыть такое добро за комиссионные? Конечно, я бы так и сделал! Макдермотт, иди и попроси себе новый комплект мозгов. Ты меня утомляешь».

Он отвернулся от Макдермотта, когда вошли присяжные. Их не было две с половиной минуты. Он поднялся по распоряжению судьи. Он стоял под охраной с обеих сторон и услышал, как Филип Баркер, старшина двенадцати честных и добропорядочных людей, произнес роковое слово: «Виновен!»

Глава 4

В этот момент все в зале суда внезапно подались вперед. Зрители подались вперед. Двенадцать честных и добропорядочных людей сами подались вперед в своих креслах и с жадным интересом уставились на лицо судьи. Если допустить, что подсудимый виновен, то что теперь с ним сделают?

Невозможно было предугадать, чего ждать от судьи: порой он бывал ослеплен слепой строгостью, а порой — удивлял неожиданным великодушием. Однако его самый первый приговор развеял все сомнения.

Он сказал: «Гаррисон Дестри, вы были признаны виновным коллегией из двенадцати равных вам, и теперь мой долг — вынести вам приговор, не за первое преступление, по моему убеждению, а за кульминационный акт жизни, полной насилия, праздности и никчемности!»

Здесь чистый, сильный молодой голос воскликнул: «Это неправда! Он не такой!»

Судье следовало бы приказать удалить этот возмутительный элемент из зала суда, но он лишь поднял спокойную руку в сторону Шарлотты Дэнджерфилд, которая так сильно нарушила приличия зала суда, и продолжил следующим образом:

«Я полагаю, что не одинок в том, что с очарованным интересом следил за событиями вашей карьеры со времен вашего отрочества, Гаррисон Дестри. Вы были еще совсем не стары, когда я заметил, что редко можно увидеть вас на улице без крови на руках или на лице! Если я проходил мимо мальчишек вашего возраста с подбитыми глазами, распухшими и кровоточащими ртами и избитыми лицами, я мог принять как должное, что Гаррисон Дестри недалеко. И обычно я видел вас, задерживающегося в тылу побежденного врага.

Такие вещи не воспринимаются всерьез у десятилетнего мальчика. Умение драться, в конце концов, является, пожалуй, самым ценным из всех талантов человека. И если бы мне пришлось выбирать единственную главную добродетель, желаемую в моем сыне, я бы назвал прежде всего мужество, но это еще не все!

То, что является добродетелью в десять лет, становится помехой в пятнадцать. А когда ваши руки стали сильнее, и вы стали бить сильнее, появились более серьезные истории о ваших мелких войнах в городе и на пастбищах, когда вы начали работать погонщиком скота и находить там людей, таких же жестких, как вы сами. В железной школе пастбищ вы были закалены. Там вы встретили людей старше и сильнее вас, и почти таких же свирепых. Время от времени до нас доходили вести, что Гаррисон Дестри был ужасно избит. Но прежде чем прошел следующий год, мы обязательно узнавали, что он отправился далеко по следу своего завоевателя и нашел его — в Канаде — в Мексике — и победил бывшего победителя.

В конце каждого серьезного столкновения вы обычно возвращались в Уэм, чтобы, можно сказать, искупаться в восхищении ваших сограждан, и вам не приходило в голову, что это было не только восхищение, с которым они смотрели на вас. Безусловно, они уважали вашу храбрость и завидовали вашей силе руки и зоркости глаз, но когда человек начинает использовать смертоносное оружие, как вы это делали столь молодым, это становится в меньшей степени поводом для восхищения, чем для страха, в меньшей степени зависти, чем ужаса.

И с того момента раздавались голоса, которые предрекали, что Гаррисон Дестри в конце концов отнимет человеческую жизнь! Некоторые не хотели в это верить, но в конечном итоге вера была навязана нам.

Это были не совсем предосудительные дела. Преступные, жестокие, растраченные и порочные жизни были теми, кто перешел вам дорогу, и теми, кто пал. Все казалось честной дракой. И все же настало время, когда люди содрогались перед вами, Гаррисон Дестри. Одним словом, пополз слух, что вы — "убийца", со всем тем, что подразумевает этот зловещий термин. То есть тот, кто отнимает жизнь ради удовольствия, которое он получает от процесса! Многие начинали таким образом, оставаясь в рамках закона; немногие продолжали так до конца! Они переступают черту, и отнимается невинная жизнь.

Однако в вас произошла и другая перемена. Вы начали как трудолюбивый мальчик; вы закончили как человек, который презирал любое орудие, кроме ножа Боуи или шестизарядного Кольта. Вы играли в азартные игры ради заработка и дрались ради развлечения. Ваши визиты в город стали часто повторяющейся чумой. Вы дебоширили в салунах. Вы отбрасывали тень на сообщество, которое никогда не было слишком мирным!

Посмотрите на картину самого себя, какой она, наконец, предстала перед нами! Гордый, активный, трудолюбивый мальчик превратился в ленивого, беспечного, нерадивого, бесстрастного и опасного, как притаившийся тигр, лентяя! Теперь вы наконец обнаружили способ срезать путь к состоянию, на которое могли бы жить некоторое время. Вы воспользовались этим коротким путем. Вы насильно приложили свои руки к деньгам других людей. Вы вмешались в работу почтового поезда. Вы ограбили саму почту. За эти действия коллегия присяжных, состоящая из двенадцати равных вам, признала вас виновным, и я от всего сердца согласен с этим вердиктом. При сложившихся обстоятельствах только невыносимая предвзятость в вашу пользу могла заставить хотя бы одного из них вынести любой другой вердикт, кроме этого.

Теперь мой долг — назначить вам наказание в соответствии с характером вашего преступления и вашего характера. И, должным образом обдумав все эти вещи, я решил, что вы должны быть приговорены к десяти годам тюремного заключения на каторжных работах, в честной надежде, что за это время вы получите возможность поразмыслить о своем прошлом и подготовить себя к иному будущему.

Если у вас есть замечания, чтобы смягчить этот приговор, я готов их выслушать, особенно учитывая, что ваш юридический консультант был вызван в последний момент и не имел подходящей возможности поработать над вашим делом».

Казалось, что Дестри заколебался и на мгновение задумался, что ему сказать, если вообще что-то сказать. Наконец он проговорил:

«Что может означать "равный", ваша честь?»

«Значение слова "равный", — сказал судья, — означает "одинаковый". Часть закона гласит, Дестри, что обвиняемый не должен быть судим теми, кто социально не является ему ровней. Это можно считать отсылкой к другим временам, когда одни люди были свободными, а другие — крепостными».

«А крепостные, кем они могли быть?»

«Крепостной был человеком, привязанным к земле, или, говоря точнее, человеком, подчиненным и привязанным к какому-либо социальному регулированию, которое ограничивало его свободу. Но, в целом, можно сказать, что крепостной — это человек, который не является свободным».

«Эти джентльмены, — сказал заключенный, — о которых вы пару раз сказали, что они мне ровня. Это правда?»

«Я полагаю, нет человека среди них, кто не был бы вашей социальной ровней, Дестри. По крайней мере, все они свободные люди!»

«Они?» — сказал Дестри.

Он повернулся к присяжным и сделал несколько шагов вперед, и охранник тревожно последовал за ним с обеих сторон.

«Вы не знаете этих джентльменов, — сказал Дестри. — Я вам скажу. Тот, что на самом краю слева в первом ряду, это Джимми Клифтон — тот маленький узкоплечий малый с цветком в петлице, как будто он вышел в воскресенье со своей лучшей девушкой. Свободный? Он связан хуже раба, и то, к чему он привязан, — это женщины, говорю я вам! Он не может выйти, не чувствуя их глаз на себе, и причина, по которой он ненавидит меня — посмотрите на это в его глазах! — заключается в том, что девушка, которую он когда-то хотел, отказала ему, чтобы потанцевать со мной. Если я лгу, Джимми, скажи судье!

Рядом с ним — Хэнк Кливес. По виду его лица вы никогда бы не подумали, что он когда-либо был мальчиком, но он был. Быть на вершине кучи — его игра и его главная идея, и он раб этого. Он крепостной. Он не свободный человек, говорю я вам! Этого Кливеса я однажды ударил по носу, усадив его на землю быстро и решительно. В тот день он сказал "довольно", и именно поэтому сегодня он говорит "виновен".

Там есть еще Бад Уильямс, тот, с толстой шеей и маленькой головой, который приехал сюда, намереваясь стать чемпионом мира по борьбе. Но ты не можешь драться и не можешь бороться силой своих рук, потому что в конечном итоге важна сила твоего сердца! И после того, как мы с ним выяснили отношения на гравии на обочине дороги, и его лицо было стерто камнями, он начал ненавидеть меня, и с того дня до сегодняшнего не прекращал. Крепостной? Не было крепостного хуже него! Он завидует мулам на дороге из-за их мускулов. Он бы превратил себя в паровой двигатель ради того, чтобы иметь столько лошадиных сил!

Рядом с ним я хочу, чтобы вы посмотрели на Сэма Уоррена, с его длинной шеей и длинными пальцами, которые квадратные на кончиках. Посмотрите на него, а? Он мог разобрать любой пистолет в темноте и собрать детали снова без света. Он любил воображать, что держит жизнь каждого человека внутри изгиба своего указательного пальца. Он чувствовал себя свободным и величественным до тех пор, пока думал, что это правда. Но когда мы с ним немного повздорили, и его ногу прорезало первым же выстрелом, он точно быстро насытился и лег, чтобы обдумать все. Ваша честь, он крепостной того оружия, которое носит, и оно тянет его вниз под левую мышку прямо сейчас!»

Сэм Уоррен поднял свою узкую фигуру из кресла в такой позе, что на мгновение показалось, будто он бросится из кабины присяжных на горло другого. И заключенный спокойно сказал: «Если это не так, назовите меня лжецом. Ты поставил это оружие и поклоняешься ему. Ты никогда не можешь выбросить его из головы. Ты мечтаешь о нем всю ночь, и когда смотришь на своего лучшего друга, ты выбираешь пуговицу на его пиджаке, в которую будешь стрелять!»

«Мистер Дестри, — сказал судья своим спокойным тоном, — я думаю, вы оскорбили достаточно членов этой коллегии. Вы закончили?»

«Я закончу быстро, — сказал Дестри. — Только я хочу сначала закончить с этими двенадцатью моими ровнями, как вы их называете. Я хочу, чтобы вы посмотрели на Джерри Уэнделла, чьим Богом является его портной, и Клайда Оррина, любителя пожать руки, и Лефти Тернбулла, который всегда ненавидел меня с тех пор, как я побил его рекорд от Уэма до Кристальных гор, и есть еще Фил Баркер! Сколько раз Фил наводил шороху своими практическими шутками, пока не пришло письмо с просьбой зайти к девушке после наступления темноты, и вместо нее он обнаружил поджидающих его собак? Он не забыл, что это я написал ему то письмо, и он сегодня повесил бы меня за шею, если бы его голос мог это сделать! Есть еще Огдены, которые взяли деньги за мой скальп и загнали меня в угол, чтобы получить их; они потеряли свою кровь и свои деньги в тот день, и они хотят видеть, как я вою теперь. Затем есть Бад Тракман и Булл Хьюитт. Я не знаю, почему они хотят меня прижать, но, может быть, я когда-то бросил на них грязный взгляд».

Он снова повернулся к судье.

«Двенадцать ровней?» — сказал Дестри. «Двенадцать полукровки-щенков. Если ровные — это равные, я бы предпочел, чтобы меня судили двенадцать лягушек на болоте, чем эти двенадцать в той кабине присяжных! Но пусть они сядут и обдумают это! Когда мои десять лет истекут, я собираюсь заглянуть ко всем ним, и если их не будет дома, я все равно оставлю свою визитную карточку!»

«Дестри, — сухо сказал судья, — вам лучше закончить здесь».

Присяжные откинулись назад, пытаясь выглядеть презрительно, но, вопреки самим себе, были явно обеспокоены.

«Вот последнее, — сказал Дестри. — То, что вы сказали, — сущая правда. Я был растратчиком, ленивым лодырем, драчуном, никчемным гражданином, но то, за что я получаю кнут сейчас — это ложь! Я никогда не грабил экспресс!»

Глава 5

Короткие речи надолго задерживаются в некоторых воспоминаниях; и последняя речь заключенного оставалась в умах горожан еще долго после того, как его отправили на десять лет за полосатую форму и решетку. Была еще одна деталь того дня в зале суда, о которой говорили мужчины, женщины и дети, и заключалась она в том, как юная Чарли Дэнджерфилд проскользнула сквозь толпу и добралась до Дестри, когда его вели прочь в сторону камеры, из которой он отправится в тюрьму. Там, перед всей толпой, она обхватила его за шею.