Харуто. Том 1. Книга 5

Рисовая бумага, исписана углём, почерк неровный, дрожащий.

«Ели траву. Потом кожу. Потом друг друга. Не от злобы. От пустоты в животе. Желудок сжимался. Кричал. Мы давали ему мясо. Любое. Вчера я видел, как мать варила суп. Мясо было белым. Нежным. Она не ела. Кормила детей. Я спросил: «Откуда?». Она молчала. Сегодня я видел её руки. Они были обмотаны бинтами. Из-под бинтов сочилась кровь. Она обрезала себе пальцы. Чтобы кормить детей. Дети ели. Выжили. Она умерла. Не от потери крови. От голода. Она отдала всё. Даже себя. Мы не осуждали. Мы завидовали. У нас не было детей. Нам нечего было отдавать. Мы просто ждали.»

Источник: «Отчёт Карантинной Зоны» (Сусаноо — Великая Страна)

Металлическая пластина, текст выгравирован ножом, края ржавые.

«Болезнь не передавалась воздухом. Она передавалась взглядом. Мы изолировали больных. В бункерах. Без окон. Но они смотрели через щели. И мы заражались. Глаза краснели. Зрачки лопались. Мы слепли. Но продолжали видеть. Видели то, чего нет. Тени. Голоса. Мёртвых родственников. Они звали нас. «Иди к нам», — шептали они. «Там нет боли». Мы шли. Самоубийства участились. Не от отчаяния. От желания увидеть их. Болезнь была не вирусом. Это был портал. В мир мёртвых. И они тянули нас туда. Мы зашивали глаза. Но видели сквозь веки. Смерть смотрела на нас. И улыбалась.»

Источник: «Записки Алхимика» (Чхонгунг — Великая Страна)

Свиток из шёлка, частично сожжён, пахнет серой и травами.

«Мы варили зелья. Из всего. Из корней. Из костей. Из слёз. Но зелья не работали. Они превращались в яд. Вода была отравлена. Земля была отравлена. Даже воздух был отравлен. Мы пытались дистиллировать чистоту. Получали только концентрат смерти. Одна капля убивала мгновенно. Мы думали: это оружие. Использовали против врага. Но враг уже был мёртв. От голода. Мы отравили самих себя. Алхимики первыми начали пухнуть. Их тела раздувались. Как мешки с водой. Потом лопались. Внутри была не кровь. Чёрная слизь. Мы поняли: природа мстит. За то, что мы пытались её обмануть. Химия не спасает. Когда мир болен.»

Источник: «Исповедь Монахини» (Сяньню — Великая Страна)

Ткань, вышитая нитями, текст вплетён в узор, местами нити вырваны.

«Мы молились об исцелении. Но бог не отвечал. Потому что исцеление требовало жертвы. Кто-то должен умереть, чтобы другой жил. Мы кидали жребий. Кто умрёт сегодня? Чтобы остальные ели. Я вытянула короткий прутик. Я должна была умереть. Но я не умерла. Девочка заменила меня. Она была больна. Она сказала: «Мне всё равно». Она легла на алтарь. Мы зарезали её. Не для бога. Для еды. Мы ели её мясо. Оно было сладким. Как фрукт. Мы выжили. Но я не могу молиться. Я вижу её глаза. В каждом куске хлеба. Она не умерла. Она стала частью нас. Мы каннибалы. Не по нужде. По выбору.»

Источник: «Рапорт Командира Отряда» (Ханацуки — Средняя Страна)

Дерево, текст выжжен огнём, обугленные края.

«Солдаты не воевали. Онипадали. Прямо в строю. Без ран. Без крови. Просто переставали дышать. Мы вскрывали тела. Внутри всё было цело. Но сердце остановилось. Как часы, у которых села пружина. Энергия исчезла. Магия ушла. Они были пустыми оболочками. Мы назвали это «Синдромом Пустоты». Мир высасывал жизнь. Просто так. Без причины. Мы пытались подпитывать их кристаллами. Кристаллы гасли. Как лампочки. Мы поняли: мир голоден. Он ест нас. Не ради энергии. Ради забавы. Мы не солдаты. Мы — корм. Для чего-то большего. Что-то ждёт. Пока мы все не скончаемся.»

Источник: «Письмо Ребёнка» (Касумигахара — Средняя Страна)

Клочок бумаги, найден в кармане куртки, текст написан карандашом, буквы крупные.

«Мама кашляет. Кровью. Чёрной кровью. Я боюсь. Врач сказал: это заразно. Меня отправили в другую комнату. Через стену. Я слышу, как она кашляет. Всю ночь. Я стучу по стене. Она не отвечает. Утром пришли люди. В масках. Забрали её. На тележке. Я спросил: «Куда?». Они молчали. Я видел её ногу. Она была серая. Как камень. Я больше не вижу маму. Мне дают еду. Вкусную. Мясо. Я не ем. Я знаю: это она. Они говорят: «Ешь, чтобы расти». Я не хочу расти. Я хочу умереть. Чтобы быть с ней. Но они не дают. Говорят: «Ты нужен». Кому? Я не знаю. Я просто ем. И кашляю. Чёрной кровью.»

Источник: «Протокол Совета Целителей» (Куроганэ — Средняя Страна)

Свинцовая табличка, текст выдавлен прессом, тяжёлая на ощупь.

«Ресурсов нет. Людей нет. Времени нет. Мы приняли решение. Приоритет №1: Маги. Приоритет №2: Воины. Приоритет №3: Дети. Приоритет №4: Остальные. Остальные — это старики. Больные. Слабые. Мы прекратили их лечение. Экономим лекарства. Для тех, кто может воевать. Это логично. Но это неправильно. Мы слышим их крики в коридорах. Мы закрываем двери. Глушим звуки. Мы стали мясниками. В белых халатах. Мы спасаем избранных. Но кто спасёт нас от совести? Когда война кончится, мы останемся. С нашими руками. В крови. И никто не спросит: «Зачем?». Они скажут: «Вы выжили». Этого достаточно?»

Источник: «Запись Странника» (Акадзора — Малая Страна)

Пергамент, испачкан грязью, текст прерывистый.

«Я шёл через деревню. Тишина. Ни собак. Ни птиц. Только люди. Они сидели у домов. Смотрели в одну точку. Я подошёл к одному. Спросил: «Где еда?». Он повернул голову. Глаза белые. Без зрачков. Он сказал: «Еда внутри». Я не понял. Он открыл рот. Внутри было мясо. Сырое. Он откусил кусок. Своей щеки. И жевал. Я убежал. Они не преследовали. Они не могли. Они ели себя. Чтобы не умереть от голода. Автоканнибализм. Я видел такое впервые. И в последний раз. Они не чувствовали боли. Голод заглушал всё. Они исчезали на глазах. Оставались только кости. И кучи мяса вокруг. Это не война. Это самоубийство вида.»

Источник: «Последний Отчёт» (Непризнанные Земли)

Кость, текст выцарапан острым камнем, глубокие борозды.

«Болезнь изменилась. Она стала умной. Она не убивает сразу. Она заставляет страдать. Долго. Чтобы другие видели. И боялись. Мы видели человека, который гнил заживо. Месяц. Он не умирал. Магия поддерживала его жизнь. Чтобы боль длилась дольше. Кто это делал? Враг? Нет. Свои. Чтобы показать: «Вот что будет, если вы сдадитесь». Страх — лучшее оружие. Но оно бьёт по своим. Мы боялись заболеть. Больше, чем умереть. Потому что смерть — это конец. А болезнь — это вечность. В аду. На земле. Мы молили о пуле. Нам не давали. Пули дорогие. Мы дешевле.»

Хокку :

«Кору жуют губы,

Болезнь как тень за спиной,

Слабые — пепел.»

Часть 9: «Последняя надежда»

Источник: «Указ Верховного Совета» (Рикугами — Великая Страна)

Каменная плита, текст выбит глубоко, некоторые иероглифы стёрты молотком.

«Надежда — это дисциплина. Не чувство. Не мечта. Дисциплина. Мы запрещаем стихийные молитвы. Мы запрещаем самовольные поиски спасителя. Надежда должна быть централизована. Только Совет знает, на что надеяться. Если ты надеешься на чудо — ты дезертир. Если ты надеешься на меч — ты солдат. Если ты надеешься на жизнь — ты труп. Мы выживем не потому что верим. А потому что не позволим себе умереть. Надежда — это приказ. И он должен быть выполнен. Любой ценой. Даже если цена — душа.»

Источник: «Свиток Угасающего Факела» (Аматэрасу — Великая Страна)

Рисовая бумага, обожжённая по краям, текст написан светящимися чернилами, которые теперь потускнели.

«Мы зажгли слишком много огней. Думали: свет приведёт спасителя. Но свет привлёк мотыльков. И врагов. Теперь мы сидим в темноте. И боимся чиркнуть кресалом. Надежда — это факел. Пока он горит — ты видишь пропасть. Когда гаснет — ты падаешь в темноту. Но в темноте не видно высоты. Может, пропасти и нет? Может, мы просто стоим на земле? Мы потушили огни. Не от отчаяния. От осторожности. Надежда ослепляет. А нам нужно видеть, куда ставить ноги. Чтобы не упасть. Чтобы не сгореть.»

Источник: «Запись Военачальника» (Сусаноо — Великая Страна)

Кожа, текст написан кровью, высохшей до черноты.

«Надежда делает солдат мягкими. Мягкие солдаты мертвы. Я запретил это слово в лагере. Кто говорит о надежде — получает десять плетей. Не за бунт. За слабость. Мы воюем не за будущее. Мы воюем за сегодня. За кусок мяса. За глоток воды. За право дышать эту ночь. Будущее — это роскошь. Для мёртвых. Живым нужно только настоящее. Если ты надеешься на завтра — ты уже предал сегодня. Потому что ты экономишь силы. А экономить силы на войне — значит проиграть. Надежда — это предательство реальности.»

Источник: «Хроника Последнего Семени» (Чхонгунг — Великая Страна)

Металлическая пластина, текст выгравирован иглой, очень мелко.

«Мы спрятали зерно. Не для еды. Для посадки. В городе голод. Дети едят кору. Но мы не трогаем зерно. Оно в сейфе. Под охраной. Солдаты смотрят на него как на золото. Но это не золото. Это время. Если мы съедим его — мы проживём день. Если посадим — мы проживём век. Но кто доживёт до урожая? Мы не знаем. Мы охраняем смерть ради жизни. Надежда — это когда ты голодаешь рядом с едой. Чтобы другие не голодали потом. Это не подвиг. Это безумие. Но безумие — единственное, что отличает нас от зверей.»

Источник: «Песня Ткачих» (Сяньню — Великая Страна)

Шёлк, текст выткан нитями, некоторые нити оборваны, узор неполный.

«Мы ткём ковры. На них нет узоров войны. Только небо. Голубое. Без пепла. Без крови. Люди смотрят и плачут. Они говорят: "Это ложь. Небо чёрное". Мы отвечаем: "Нет. Это память". Надежда — это память о том, каким мир был. До того, как мы его сломали. Мы не обещаем, что он станет таким снова. Мы просто напоминаем: он мог быть другим. И этого достаточно. Чтобы не сойти с ума. Чтобы не перестать ткать. Даже если руки дрожат. Даже если нити рвутся. Мы ткём надежду. Из ничего. И это единственное, что греет.»

Источник: «Дневник Матери» (Ханацуки — Средняя Страна)

Деревянные дощечки, связанные шнуром, шнур сгнил, текст выцарапан ножом.

«У меня остался один кусок хлеба. И двое детей. Один здоров. Другой болен. Я отдала хлеб здоровому. Больной умрёт. Здоровый выживет. Это надежда? Или убийство? Я смотрю на спящего больного. Он не дышит. Я закрыла ему глаза. Здоровый ест. Он не знает. Я не скажу. Надежда требует жертвы. Не абстрактной. Конкретной. Крови. Плоти. Я выбрала будущее. Но прошлое смотрит на меня с того света. И спрашивает: "Стоило ли?". Я не отвечаю. Потому что ответа нет. Есть только выживший. И его жизнь — это моя надежда. И моё проклятие.»

Источник: «Записка Стражника Ворот» (Касумигахара — Средняя Страна)

Клочок бумаги, найден в кармане формы, текст написан углём.

«Я стою у ворот. Впускаю не всех. Только тех, у кого есть сила. Или ресурсы. Слабых оставляю снаружи. Там туман. Они умрут. Я знаю. Но если я впущу всех — мы умрём внутри. Надежда — это закрытая дверь. За ней безопасность. Перед ней — смерть. Я слышу стук. Они молят. Я не открываю. Я охраняю надежду тех, кто внутри. От тех, кто снаружи. Это справедливо? Нет. Это необходимо. Надежда не может быть для всех. Она слишком дорога. Её хватает только на избранных. Остальные — топливо. Для этого огня.»

Источник: «Письмо Учёного» (Куроганэ — Средняя Страна)

Пергамент, испачкан маслом и сажей, текст прерывистый.

«Мы строим машину. Она должна очистить воздух. От яда. От пепла. Но на неё нет ресурсов. Мы разбираем дома. Чтобы построить фильтры. Люди живут на улице. Но дышат чисто. Это абсурд? Может. Но если мы не дышим — зачем нам дома? Надежда — это технология. Не магия. Не молитва. Механизм. Шестерёнки. Рычаги. Мы верим в металл. Потому что металл не лжёт. Он либо держит нагрузку, либо ломается. Люди ломаются. Металл — нет. Наша надежда — в стали. И если она не выдержит — мы заслужили смерть. За то, что доверились металлу больше, чем друг другу.»

Источник: «Свидетельство Беженца» (Акадзора — Малая Страна)

Обугленная ткань, края крошатся, текст почти не читается.

«Мы шли на запад. Говорили: там есть земля. Где нет войны. Где растёт хлеб. Мы шли месяц. Дошли. Там была война. И пепел. Но мы не вернулись. Мы остались. Потому что дорога назад длиннее. Надежда — это точка на карте. Которой нет. Но ты идёшь. Потому что если остановишься — умрёшь. Мы строим дома на пепелище. Называем его "Новый Город". Хотя это старые руины. Мы лжём себе. Но эта ложь держит нас на ногах. Надежда — это география отчаяния. Мы перерисовываем карту. Чтобы не видеть правды.»

Источник: «Последний Стих Поэта» (Аокадзе — Малая Страна)

Стена пещеры, текст выцарапан камнем, буквы неровные.

«Я писал о рассвете. Хотя не видел его годами. Небо закрыто тучами. Но я описывал цвет. Золотой. Розовый. Люди приходили слушать. Они закрывали глаза. И видели. Хотя видели только темноту. Слово стало светом. Надежда — это метафора. Которая становится реальностью. Если верить достаточно сильно. Я умираю. Мои глаза не увидят рассвета. Но те, кто слушал — увидят. Потому что я нарисовал его в их головах. Надежда — это искусство. Выживать вопреки. И умирать с улыбкой. Потому что ты знаешь: кто-то увидит солнце. Благодаря тебе.»

Источник: «Протокол Совета Старейшин» (Непризнанные Земли)

Кость, текст выцарапан острым камнем, глубокие борозды.

«Мы решили не надеяться. Надежда приносит боль. Когда она не сбывается. Мы приняли реальность. Мы умрём. Мир умрёт. Это факт. И когда мы приняли это — стало легче. Страх ушёл. Потому что бояться нечего. Конец неизбежен. Надежда — это сопротивление неизбежному. А сопротивление истощает. Мы легли на землю. И ждём. Не смерти. А покоя. Это не суицид. Это мудрость. Единственная надежда, которая не лжёт — это надежда на тишину. После шума. После боли. После всего.»

Источник: «Запись Странника» (Без страны)

Кусок пергамента, найден в кармане трупа, имя стёрто.

«Я видел тех, кто надеялся. И тех, кто нет. Первые умерли с криком. Вторые — с молчанием. Но я видел одного. Кто надеялся на себя. Не на богов. Не на чудо. На свои руки. Он строил мост. Через пропасть. Все говорили: "Он не достроит". Он строил. Каждый день. По камню. Он умер. До того, как закончил. Но мост стоял. Половина. Люди прошли по нему. Они выжили. Надежда — это не результат. Это процесс. Не важно, дожил ли он до конца. Важно, что он строил. Пока другие молились. Надежда — это работа. Грязная. Тяжёлая. Без гарантий.»

Источник: «Предсмертная Молитва» (Любая страна)

Смятая бумага, следы слёз, кровь на углу.

«Я не прошу спасения. Я прошу сил. Дотянуть. До утра. До следующего вдоха. Надежда — это не вечность. Это минута. Ещё одна минута. И ещё. Если набрать минут — получится жизнь. Я не верю в завтра. Я верю в сейчас. В этот удар сердца. В этот вдох. Если я остановлюсь — всё кончится. Если продолжу — есть шанс. Маленький. Почти нулевой. Но не ноль. Надежда — это разница между нулём и единицей. Я цепляюсь за эту единицу. Зубами. Ногтями. Пока есть силы. Потому что это всё, что у меня есть.»

Источник: «Фрагмент Зеркала» (Неизвестное происхождение)

Осколок стекла, на обратной стороне царапины.

«Зеркало показало будущее. Там был мир. Без войны. Без голода. Дети смеялись. Я разбил зеркало. Чтобы не искушать судьбу. Но осколки всё равно светились. Надежда — это осколок. Он режет руки. Но он светит. Ты можешь выбросить его. И быть в темноте. Но безопасно. Или можешь держать. И истекать кровью. Но видеть путь. Я выбрал кровь. Потому что темнота страшнее боли. Надежда ранит. Но она живая. Всё остальное — мёртвое. Я предпочитаю живую боль. Мёртвому покою.»

Источник: «Устный Сказ Старейшины Иори» (Деревня Кадзэно Хакуба — Рикугами)

Записано со слов умирающего старика, чернила свежие, рука дрожит.

«Я жил долго. Видел много надежд. Одни сбывались. Другие нет. Но те, что не сбылись — были нужнее. Потому что они заставляли идти. Сбывшаяся надежда — это конец. Ты получил. И остановился. Несбывшаяся — это двигатель. Ты не получил. И идёшь дальше. Мир держится на тех, кто не получил. Кто идёт. Надежда — это горизонт. Он удаляется. Когда ты приближаешься. Но пока он есть — ты идёшь. Если горизонт исчезнет — ты остановишься. И умрёшь. Поэтому мы придумываем горизонты. Даже если их нет. Чтобы не останавливаться.»

Хокку :

«Глаза без страха,

Усталость в сердце — не боль,

Искра в темноте.»

Часть 10: «Предвестие»

Источник: «Журнал Небесного Стража» (Рикугами — Великая Страна)

Кожаный переплёт, страницы пожелтели, текст написан тушью, местами смазан.

«Звёзды сместились. Не все. Только одна. Та, что висела над северным горизонтом, сдвинулась на палец влево. Мы проверяли приборы. Ошибки нет. Небо течёт. Как вода. Стражники вышли на стены. Смотрели вверх. Никто не говорил. Что скажешь, когда закон физики ломается на глазах? Птицы перестали кричать. Не от страха. Будто кто-то выключил звук. Мир затаил дыхание. Мы ждали удара. Молнии. Грома. Но пришла тишина. Такая плотная, что давила на уши. Как вата. Кто-то шепнул: "Она пришла". Мы не спросили: "Кто?". Мы знали. Даже если не хотели знать.»

Источник: «Свиток Тихого Ветра» (Аматэрасу — Великая Страна)

Рисовая бумага, текст написан кистью, чернила бледные.

«Ветер изменил направление. Тысячу лет он дул с востока. Сегодня — с запада. Но не просто дул. Он нёс запах. Не дождя. Не земли. Чего-то чужого. Сладкого. Как нектар. Как яд. Жрецы вышли из храмов. Смотрели на флаги. Ткань обвисла. Будто воздух исчез. Мы молились солнцу. Оно село раньше времени. Не за горизонт. В никуда. Просто погасло. Как свеча. Осталась только луна. Но она была не серебряной. Фиолетовой. Как синяк. Мы поняли: небо заболело. Или мир.»

Источник: «Запись Горного Дозора» (Сусаноо — Великая Страна)

Каменная плита, текст вырезан ножом, глубоко.

«Горы задрожали. Не землетрясение. Вибрация. Как от шагов великана. Но шагов не было. Сейсмографы сошли с ума. Стрелки бились о край. Мы думали: извержение. Но вулканы спали. Дым не шёл. Только гул. Низкий. В костях. Зубы ныли. Дети плакали без звука. Старейшины сказали: "Земля чувствует гостя". Мы приготовили оружие. Копья. Луки. Но против чего стрелять? Против неба? Против ветра? Мы стояли на утёсах. Ждали. Гул прекратился. Осталось только ощущение: кто-то огромный сделал вдох. И этот вдох — весь наш воздух.»

Источник: «Хроника Стальных Ворот» (Чхонгунг — Великая Страна)

Металлическая пластина, текст выгравирован, ржавчина по краям.

«Ворота закрылись. Не по приказу. Сами. Механизмы заржавели за секунду. Железо стало мягким. Как глина. Кузнецы пытались починить. Молот проходил сквозь наковальню. Материя теряла форму. Мы испугались не врага. Распада. Если железо не держит удар, что держит мир? На площади упала статуя генерала. Не от ветра. Просто рассыпалась. В пыль. Люди смотрели на пыль. И понимали: прочность — иллюзия. Всё может исчезнуть. В любой момент. Без предупреждения.»

Источник: «Дневник Хранителя Садов» (Сяньню — Великая Страна)

Шёлк, текст вышит нитями, некоторые нити выцвели.

«Цветы закрылись. Все. Сразу. Розы. Лилии. Пионы. Бутоны сжались. Как кулаки. Мы пытались раскрыть их. Лепестки ломались. Они были хрупкими. Как стекло. Сад замер. Не увял. Замер. Время остановилось для растений. Мы стояли среди них. Чувствовали себя лишними. Живыми в мире мертвецов. Потом один бутон раскрылся. Не цветок. Свет. Изнутри. Белый. Холодный. Он не грел. Он освещал. Тени стали чёрными. Как чернила. Мы поняли: это не рассвет. Это взгляд.»

Источник: «Записки Речного Ловца» (Ханацуки — Средняя Страна)

Деревянные дощечки, связанные шнуром, шнур истлел.

«Река остановилась. Течение встало. Вода стояла как зеркало. Рыбы не плавали. Они висели в толще. Не дышали. Не тонули. Мы зачерпнули воду. Она была тяжёлой. Как ртуть. Но прозрачной. Мы пили. Вкус был странный. Как металл. Как слёзы. Мы плюнули. Вода не упала. Она повисла в воздухе. Каплями. Застыла. Мы махали руками. Капли не двигались. Время в реке умерло. Мы стояли на берегу. И чувствовали: кто-то идёт по воде. Но следов не было.»

Источник: «Отчёт Туманного Следопыта» (Касумигахара — Средняя Страна)

Бумага, сырая, буквы расплылись.

«Туман разошёлся. Сам. Без ветра. Без солнца. Просто исчез. И мы увидели то, чего не должно быть. В небе. Полоса. Вертикальная. Как разрез. Через неё было видно другое небо. Более тёмное. Звёздное. Хотя был день. Мы терли глаза. Думали: галлюцинация. От газа. От голода. Но разрез не исчезал. Из него падал свет. Не луч. Просто сияние. Оно не касалось земли. Висело над лесом. Мы пошли туда. Не потому что хотели. Потому что ноги сами несли. Как магнит.»

Источник: «Скрижаль Кузнечного Цеха» (Куроганэ — Средняя Страна)

Железный лист, текст выбит молотом.

«Огонь в печах изменил цвет. С оранжевого на синий. Потом на белый. Потом на прозрачный. Жар исчез. Но металл плавился. Без огня. Мы видели: руда течёт сама. Как вода. Формы не нужны. Металл сам принимал форму. Мечи. Наконечники. Но не те, что мы ковали. Другие. Изогнутые. Странные. Мы не брали их. Они лежали на столах. И пульсировали. Как сердца. Мы поняли: мир начинает ковать себя сам. Без нас. Мы стали лишними в собственном доме.»

Источник: «Письмо Пограничника» (Акадзора — Малая Страна)

Обугленная ткань, края крошатся.

«Граница исчезла. Столбы повалились. Не от ветра. Просто упали. Земля под ними стала мягкой. Как пепел. Мы ходили туда-сюда. Между странами. Никто не останавливал. Стражники ушли. Или растворились. Мы кричали: "Есть кто?". Тишина. Только эхо. Оно возвращалось изменённым. Голос был не наш. Чужой. Мы поняли: стены не нужны. Потому что угроза не снаружи. Она уже внутри. В воздухе. В голове. Мы сидели на земле. И ждали. Когда граница появится снова. Или когда мир станет одним.»

Источник: «Наблюдение Кочевника» (Аокадзе — Малая Страна)

Кость, текст выцарапан.

«Ветер принёс семя. Не растение. Камень. Маленький. Гладкий. Тёплый. Я поднял его. Он не жёг руку. Он грел. Как живой. Я положил его в карман. Ночью он светился. Через ткань. Я вынул его. Он пульсировал. В такт моему сердцу. Я испугался. Выбросил. Но камень вернулся. Лежал рядом. Как собака. Я понял: это не камень. Это послание. От того, кто идёт. Я не знал, что делать. Оставить? Убить? Я накрыл его землёй. Но свет пробивался сквозь почву. Он хотел, чтобы его видели.»

Источник: «Запись Последнего Монаха» (Непризнанные Земли)

Стена пещеры, текст выжжен углём.

«Мы молились. В последний раз. Не о спасении. О конце. Чтобы было быстро. Чтобы не больно. И вдруг — свет. Не снаружи. Внутри. В груди. У всех сразу. Мы посмотрели друг на друга. В глазах горело. Не огонь. Звезда. Маленькая. В зрачке. Мы не чувствовали боли. Только покой. Как перед сном. Я понял: это не смерть. Это приглашение. Кто-то постучался в душу. И мы открыли. Не спросив: "Кто?". Потому что одиночество хуже любого гостя.»

Источник: «Свиток Бамбуковой Рощи» (Земли у Леса)

Листья бамбука, текст вырезан ногтем.

«Бамбук зацвёл. Не по сезону. Стволы покрылись цветами. Белыми. Мелкими. Как снег. Но запах был не цветочный. Как озон. Перед грозой. Листья шептались. Без ветра. Мы приложили ухо к стволу. Внутри стучало. Тук-тук. Тук-тук. Как сердце. Огромное. Под землёй. Мы поняли: лес живёт. И он ждёт. Того, кто посадит первое семя. Не растение. Историю. Мы отошли в сторону. Чтобы не мешать. Чтобы не сломать росток. Когда он появится.»

Хокку :

«Тишина в ночи,

Лепесток сакуры падает,

Что-то идёт — жди.»

Глава 2: «Бамбуковый лес и небесная гостья»

Часть 1: «Появление Веды»

Источник: «Свиток Небесного Цветения» (Рикугами — Великая Страна)

Хранится в глубинном архиве, шёлк пожелтел, чернила выцвели, края обуглены, пахнет ладаном и старой бумагой.

«Она спустилась с небес в бамбуковом лесу. Не как метеорит. Не как молния. Как лепесток сакуры, упавший с небес. Мы стояли на полях. Смотрели вверх. Небо раскрылось. Не с громом. С тишиной. Абсолютной тишиной. Птицы замолкли. Ветер остановился. Даже реки перестали течь. И в этой тишине — она появилась. Высокая. Светящаяся. Её тело сияло мягким перламутровым светом, словно луна на рассвете. Кожа напоминала полированное серебро. Волосы излучали свет, подобно полярному сиянию. Мы упали на колени. Не от страха. От благоговения. Она не сказала ни слова. Просто стояла. И смотрела. Её глаза имели три вертикальные зрачка — комбинация кошачьих и змеиных. Они видели не нас. Они видели сквозь нас. Вглубь. До костей. До души. До боли. Она подняла руку. И бамбук склонил головы. Не от ветра. От уважения. Мы поняли: это не богиня. Это что-то древнее. Что-то, что было до богов. Что-то, что будет после. Мы назвали её Веда. Потому что не знали имени. Потому что имя — это ограничение. А она была безгранична.»

Версия Аматэрасу:

«Она пришла не с небес. Из тени между мирами. Мы видели разрыв. В воздухе. Как трещина в стекле. Через неё было видно другое небо. Более тёмное. Звёздное. Хотя был день. И из этой трещины — она вышла. Не упала. Вышла. Как будто шла по невидимой лестнице. Её крылья состояли из светящихся частиц, подобных звёздной пыли. Они собирались в форму только когда она летела. В покое — превращались в мягкий светящийся ореол за спиной. Мы спрятались в храмах. Думали: это конец. Та, кого боялись даже боги. Но она не разрушала. Она касалась. Деревьев. Камней. Людей. И там, где она касалась — расцветало. Мёртвые ветви покрывались листьями. Сухие реки наполнялись водой. Слепые прозревали. Не физически. Душой. Они видели то, чего не видели раньше. Свою боль. Свою надежду. Свою цель. Она не говорила. Она пела. Голос был ласковый. Как шёпот весеннего ветра среди листьев сакуры. Мы плакали. Не от горя. От понимания. Она пришла не судить. Пришла учить.»