Акт о наличии жильцов

— Сломан? — спросил он.

— Похоже. Сильно не смещён.

— Повезло.

— Не двигайся.

Лея коснулась его шеи чуть выше воротника — не там, где была кровь, и не там, где он ударился.

Тарен сразу понял по её лицу, что она нашла не новую травму.

— Что там?

Она провела большим пальцем по коже ещё раз.

— Шрам.

— Тот, что на портрете?

— Похоже.

Лея наклонилась ближе, рассматривая тонкую косую линию. Он почувствовал её дыхание на шее. Мара, всё ещё сидевшая возле стены, смотрела на них не с ревностью, а с растерянной болью: чужая привычная близость становилась для неё ещё одним свидетельством жизни, в которой она не могла найти себе место.

— Старый, — сказала Лея. — Давно зажил.

Мара закрыла глаза.

— Я же говорила. Он был у тебя, когда мы познакомились.

— Нет, — сказал Орн от двери своей комнаты.

Все повернулись к нему.

Мальчик смотрел только на Лею.

— Ты сама его сделала.

Она медленно выпрямилась.

— Что именно я сделала?

— Порезала его ножом.

— Я никогда не резала Тарена по шее.

Орн нахмурился, как ребёнок, которому взрослый отрицает событие, случившееся у него на глазах.

— Резала. Когда он хотел уйти во время Линьки. Ты сказала, что если ещё раз попробует выйти из дома, в следующий раз порежешь глубже.

Лея некоторое время смотрела на мальчика молча.

— Ты это видел сам?

— Да.

Тарен не стал спрашивать, действительно ли это произошло. Сегодня слово «видел» означало только то, что Орн помнил себя свидетелем.

Мара вдруг тихо рассмеялась. Звук был настолько неуместным, что Тарен сначала решил: после удара она всё-таки потеряла сознание не полностью. Потом проследил за её взглядом.

Она смотрела на стену за Орном.

Когда Тарен впервые вошёл в комнату мальчика, стены там были почти пустыми. Теперь над кроватью висела большая потемневшая рама.

На портрете стояли пятеро: Тарен, Лея, Элина, Сенн и Орн.

Мары не было.

Лея держала на руках младенца.

Никто из них этого ребёнка не знал.

Глава 3. Шестой жилец

Некоторое время никто не говорил. Даже Сенн, которому Тарен только что сломал руку, перестал плакать и смотрел на новый портрет так, будто боль на несколько секунд отступила перед чем-то, для чего у него не находилось слов.

Тарен подошёл ближе. Манера была той же, что у семейного портрета внизу: лица немного приглажены, одежда чище, чем бывает в обычной жизни, но мелочи художник передал слишком точно. На руке Леи возле большого пальца был маленький ожог. Тарен знал этот след — он появился задолго до их знакомства.

На его собственной шее художник изобразил тонкий косой шрам, которого утром ещё не было, а теперь он уже ощущался под пальцами как давняя зажившая ткань.

Младенец на руках Леи спал, завернутый в светлое одеяло. Видна была лишь часть лица и очень тёмные волосы.

— Сколько ему? — спросил Тарен.

Орн пожал плечами.

— Ей.

Лея медленно повернулась к мальчику.

— Девочка?

— Конечно.

— Как её зовут?

Орн посмотрел на неё с недоумением, будто вопрос был слишком простым.

— Нира.

Мара сидела у стены рядом с Сенном. На виске после удара уже наливался синяк, но она словно перестала замечать и боль, и собственное тело. Её взгляд переходил с портрета на Лею и обратно.

— Значит, сначала я твоя жена, — сказала она Тарену, — потом на этой картине вместо меня стоит она, а теперь у вас ещё и ребёнок.

Лея не ответила сразу. Она смотрела на младенца на холсте.

— Картина не объясняет, кем мы там друг другу приходимся.

— Ты держишь его ребёнка.

— Я держу ребёнка, — сказала Лея. — Остальное мы пока только додумываем.

Тарен услышал, как Мара коротко рассмеялась. Смех сорвался почти сразу, и она закрыла лицо ладонью.

Снизу донеслись тяжёлые шаги, затем мужская ругань.

— Если здесь кто-нибудь ещё способен отвечать на вопросы, — крикнул незнакомый голос, — объясните, почему входная дверь ведёт в кладовую.

Фес ответил что-то невнятное.

Тарен посмотрел на Лею. Она уже поднялась, осторожно придерживая раненый бок.

— Лекарь, — сказал он.

— Надеюсь.

Они спустились на первый этаж, оставив Мару рядом с Сенном. Орну Тарен велел оставаться возле своей комнаты, хотя после всего увиденного уже не был уверен, что распоряжения сохраняют смысл дольше нескольких минут.

У подножия лестницы стоял мужчина лет пятидесяти с кожаной сумкой через плечо. Невысокий, широкий в плечах, с усталым лицом человека, привыкшего сначала заниматься раной, а уже потом выслушивать объяснение, откуда она взялась. Рядом топтался Фес.

— Осмотрщик Кель? — спросил мужчина.

Тарен после короткой паузы кивнул.

— Ивен Сар. Меня вызвали к ребёнку со сломанной рукой и женщине с порезом.

— Оба наверху.

— Сначала ещё один вопрос. Передняя дверь у вас давно открывается в кладовую?

— У нас — нет.

Ивен посмотрел на него, решил не уточнять местоимение и продолжил:

— Я вошёл дважды и оба раза оказался среди мешков с мукой. На третий раз полез через окно.

Он показал большим пальцем за спину. Окно пекарни было открыто настежь, на подоконнике остались грязные следы сапог.

Лея подошла к входной двери и взялась за ручку. Тарен успел заметить, как она бережёт левый бок.

За порогом действительно оказалась кладовая — небольшая, без окон, заставленная мешками, корзинами и ящиками. На дальней стене висела связка сушёного лука. Тарен узнавал помещение: они проходили мимо него по дороге наверх, и настоящая, насколько он помнил, дверь кладовой находилась возле кухни.

Лея закрыла входную дверь и снова открыла.

На этот раз снаружи была улица.

У крыльца стояли двое стражников.

— Не входите, — сказал один, увидев Тарена. — Мы уже проверяли.

— И куда попали?

— Я на второй этаж.

Второй стражник помолчал и добавил:

— Я в подвал.

Тарен посмотрел на него.

— Здесь есть подвал?

Мара, спускавшаяся следом, ответила с лестницы:

— Конечно.

— Мы его не видели, — сказала Лея.

— Потому что не спрашивали.

Тарен закрыл дверь прежде, чем кому-нибудь пришло в голову продолжить опыт.

— Пока никто не пользуется выходами один. Перед каждой попыткой проверяем, куда они ведут.

Ивен коротко кивнул, словно это было обычное распоряжение в необычно плохо устроенном доме, и поднялся к Сенну.

Пока лекарь занимался мальчиком, Тарен вернулся в пекарню и велел Фесу разложить на столе все принесённые документы. Писарь подчинился, хотя входную дверь теперь старательно держал в поле зрения.

Бумаги противоречили друг другу с полной деловой уверенностью. Кадастровая запись называла владельцами семейство Эш. Налоговая ведомость — Мару Кель. В выписке о рождении троих детей отцом всех значился Тарен; у Элины и Сенна матерью была Мара, у Орна — Лея Вард. Отдельный документ пятилетней давности при этом указывал Лею незамужней и проживающей по адресу, который Тарен знал и который она считала своим нынешним домом.

Фес перебирал бумаги ещё несколько минут, затем остановился.

— Нашёл Ниру.

Тарен отложил лист, который держал.

Фес протянул ему тонкую запись. Чернила выглядели свежее, чем на большинстве остальных документов.

**Нира Кель, дочь Тарена Келя и Леи Вард. Возраст — семь месяцев.**

Ниже стояли подписи родителей.

Тарен долго смотрел на подпись Леи. Её почерк он знал хуже собственного, но достаточно хорошо, чтобы узнать угловатую первую букву фамилиии короткий хвост последнего росчерка.

— Похожа на её?

— Да, — сказал Фес. — И ваша тоже.

На обороте была ещё одна запись:

**Ребёнок отсутствует при проверке места проживания. Со слов матери — передан на временное попечение.**

— Кому?

— Не указано.

— Кто проводил проверку?

Фес наклонился над листом.

Внизу стояло имя осмотрщика.

**Тарен Кель.**

Тарен несколько секунд смотрел на собственную подпись, затем положил бумагу на стол.

Он не помнил ни проверки, ни ребёнка.

Лея вошла в пекарню без куртки и кольчуги. Ивен разрезал рубаху у раны, чтобы добраться до пореза, и теперь ткань держалась неровно; вокруг талии шла свежая повязка, край которой уже начал темнеть.

Тарен поднялся.

— Что сказал Ивен?

— Порез неглубокий. Шить пока не стал. Велел меньше двигаться.

— И ты сразу пришла сюда.

— Я медленно пришла сюда.

Она заметила документ у него в руке.

— Что нашли?

Тарен протянул лист.

Лея прочитала запись стоя, затем села на скамью и перечитала ещё раз.

— Семь месяцев.

— Так написано.

— Я не рожала ребёнка семь месяцев назад.

Тарен промолчал секунду дольше, чем следовало.

— Насколько уверена?

Лея подняла глаза.

В её лице не было шутки.

— Я помню своё тело, Тарен. Помню каждый месяц. Помню, с кем спала и с кем не спала. В той жизни, которую я сейчас считаю своей, беременности не было.

Он кивнул.

Формулировка была точнее, чем простое «никогда», и от этого становилось только хуже.

Лея положила бумагу на стол. При движении рубаха разошлась, и она поморщилась, пытаясь поправить ткань одной рукой.

— Дай посмотреть повязку.

— Ивен уже смотрел.

— Он сейчас наверху. Если кровь пошла сильнее, позову его обратно.

Она могла отказаться, но после короткой паузы откинулась к стене скамьи.

Тарен осторожно отвёл край рубахи. Повязка проходила от нижних рёбер к животу; крови было немного, но вокруг края уже проступал синяк. Он провёл пальцами по ткани, проверяя, не пропиталась ли она глубже.

Лея следила за его рукой.

За восемь месяцев они научились делать вид, что случайное прикосновение ничего не значит. Сейчас притворяться было труднее. На столе лежала бумага, согласно которой у них была семимесячная дочь; наверху висел портрет, где Лея держала эту дочь на руках. При этом Тарен слишком хорошо помнил другую жизнь — ту, в которой они разошлись и сознательно научились не касаться друг друга без необходимости.

— Нормально, — сказал он. — Пока не течёт сильнее.

Его пальцы задержались на краю повязки на мгновение дольше, чем требовала проверка.

Лея это заметила, но не отодвинулась.

— Если существует женщина с моим лицом, которая действительно родила от тебя ребёнка, — сказала она тихо, — я хотела бы знать, помнит ли она нас иначе.

— Зачем?

Лея посмотрела на документ.

— Потому что у неё может быть ответ на вопрос, которого у меня никогда не было причин задавать.

— Какой?

Она подняла взгляд на Тарена.

— Почему у нас не получилось.

Он убрал руку.

В соседней комнате что-то разбилось. Они одновременно повернулись и через секунду уже были у двери.

Ивен стоял возле осколков чашки. По его выражению было видно, что никакого нового нападения не произошло.

— Сенн пришёл в себя, — сказал он. — Руку я вправил и зафиксировал. Перелом чистый. Если пропорции снова не изменятся, срастись должен нормально.

Последнюю фразу он произнёс с заметным раздражением — не на ребёнка, а на необходимость делать медицинские оговорки, которым его никто не учил.

— Мара?

— Сотрясение возможно. Пока в сознании, зрачки одинаковые. Её тоже нужно наблюдать.

— Нам надо вывести детей, — сказала Лея.

Фес посмотрел на входную дверь.

— Через окно?

— Если оно каждый раз ведёт наружу — возможно. Сначала проверим.

Мара услышала последние слова и спустилась с лестницы.

— Никто никуда их не понесёт.

— Сенн едва вас не убил, — сказала Лея.

— Потому что вы пришли.

— Он начал меняться до того, как мы поднялись наверх.

Мара сжала губы.

— Потому что дом вас узнал.

Тарен повернулся к ней.

— Это ты знаешь или думаешь?

На мгновение она растерялась.

— Я… знаю этот дом.

— Ты сказала, что такого раньше не видела.

— Не видела.

— Тогда это предположение.

Мара побледнела от злости, но спорить с формулировкой не стала.

— Орн говорил, что «снова начнётся дом», — продолжил Тарен. — Ты понимаешь, что он имел в виду?

— Нет.

— Надпись у входа — «не стучать после заката». Откуда она?

Мара отвела взгляд.

— Была всегда.

— Кто сделал?

— Мой отец.

— Почему?

Она задержалась с ответом.

— Он пил.

Тарен смотрел на неё несколько секунд.

— Хорошо. Отдельно запишем и это. Но если ты что-то помнишь о доме и не уверена, когда именно это случилось, так и говори. Нам сейчас опаснее уверенность, чем плохая память.

— Ты не имеешь права допрашивать меня в моём доме.

— Возможно. Но у меня по этим бумагам здесь несколько разных семей одновременно, а люди уже ранены. Я буду задавать вопросы, пока они помогают не допустить ещё одной драки.

— Несколько? — тихо переспросила Лея.

Тарен повернулся.

Она смотрела на документы.

— Ты только что сказал: у тебя здесь трое детей и ещё Нира?

— Да.

— Тарен, это четверо.

Фес резко подтянул к себе выписку и пересчитал строки.

— Элина. Сенн. Орн. Нира.

Тарен почувствовал холод в животе.

Он действительно посчитал троих. Не оговорился — число в тот момент казалось правильным, настолько же естественным, как собственное имя и воспоминание о пустыре между лавкой канатчика и красильней.

Мара смотрела на него уже без злости.

— Ты забыл её.

— Я не помню, чтобы когда-нибудь её знал.

— Но минуту назад читал запись.

Тарен не ответил.

— Тарен, — сказала Лея.

Она держала лист о рождении Ниры обеими руками и смотрела на оборот.

Там появилась ещё одна строка.

Чернила блестели, как свежие, хотя бумага вокруг была сухой.

**Повторная проверка: ребёнок возвращён в семью.**

Ниже стояла сегодняшняя дата.

Фес подошёл ближе.

— Этого не было.

— Ты уверен? — спросил Тарен.

Писарь побледнел, но ответил сразу:

— Я держал лист и читал оборот. Строки не было. Это моё свидетельство сейчас. Что я буду помнить через час — не знаю.

Тарен кивнул и взял документ. Чернила не размазывались.

Со второго этажа донёсся плач младенца.

Обычный раздражённый плач ребёнка, который проснулся и требует, чтобы взрослые наконец сделали что-нибудь полезное. Именно его обыкновенность заставила всех замолчать.

Мара закрыла рот рукой.

Лея побледнела.

Ивен первым двинулся к лестнице.

— Семимесячный ребёнок?

— Если верить записи, — сказал Тарен.

— Тогда я иду первым как лекарь.

Плач повторился из комнаты Орна.

Тарен достал меч.

Лея потянулась к тесаку. Он посмотрел на её повязку.

— Ты останешься за мной.

— Именно за тобой, — сказала она. — Не внизу.

Тарен хотел возразить, но не стал тратить время.

Они поднялись вместе с Ивеном. На площадке второго этажа Орн стоял возле своей двери. Лицо у него было белым, руки прижаты к бокам.

— Она вернулась, — сказал мальчик.

— Нира? — спросил Тарен.

Орн кивнул.

— Где она была?

Мальчик посмотрел сначала на него, потом на Лею.

— Вы её спрятали.

— Где?

— От дома.

Лея остановилась.

— Зачем мы это сделали?

Орн нахмурился, словно пытался восстановить вещь, которую ещё недавно считал очевидной.

— Ты говорила, что он всегда начинает с самого младшего.

Тарен посмотрел на Лею. Она едва заметно качнула головой: такого воспоминания у неё не было.

Он не стал спрашивать Орна, кто именно скрывался за словом «он». Мальчик уже один раз назвал дом так, будто тот был участником происходящего; это всё ещё оставалось только его способом помнить случившееся.

Из комнаты снова донёсся плач.

Тарен подошёл к двери. Она была открыта на несколько пальцев. Он дождался короткого кивка Леи и толкнул створку.

Кровати больше не было.

На её месте стояла деревянная колыбель.

Рядом, спиной к двери, сидела женщина и тихо покачивала ребёнка на руках.

По распущенным тёмным волосам Тарен сначала принял её за Лею.

Потом женщина повернула голову.

Лицо действительно принадлежало Лее — только старше примерно на десять лет. Через губу шёл тонкий белый шрам, под глазами лежали глубокие тени. Она выглядела измождённой, но не удивлённой.

Она посмотрела на Тарена так, словно ждала именно его.

— Наконец-то, — сказала женщина. — В этот раз ты пришёл раньше.

Г