Уголь. Чёрный цикл

Она пошла в тюрьму. Минг сидел в темнице, его глаза были тяжёлыми от мысли о том, что мир его не отпустит. Она смотрела на него через решётку, и сердце сжималось в кулак.

— Я всё ещё люблю тебя, — сказала Дана. Её голос дрожал, а глаза не могли отвести от него взгляд. — Но брось ты эти свои остросоциальные блюзы. Пойми…

— Нет, — ответил Минг. Голос был глухим, как из-под земли. — Я не могу.

И тогда Дана набросилась на него. Не на него — на решётку, на мир, на саму себя. Кулаки вгрызались в плоть, слёзы текли, отчаяние кричало через стены тюрьмы. Потом она упала на пол, рыдала, просила прощения у пустоты, а мир вокруг казался одновременно жестоким и странно мягким, как блюз, что всегда играет где-то за пределами времени.

А в это время Эн играла блюзы для девочки, что спала в кроватке. Каждый аккорд был одновременно утешением и предупреждением: прошлое и настоящее здесь смешались в грязный ком, и ничего уже нельзя было исправить.

«Я слышу блюз в себе, — думала Эн. — Он тянется через улицы и коридоры, через моё сердце. Эта девочка — моя плоть и мой долг. И всё же… страх не отпускает меня, даже когда я закрываю глаза».

«Я ещё ничего не понимаю в жизни, — думала девочка во сне, — но во мне уже есть система ценностей. Я знаю, когда плохо, а когда хорошо. Когда мама вспоминает папу, она плачет. Я спрашиваю: "Это потому, что папа плохой?" — "Нет, — отвечает мама сквозь слёзы. — Это потому, что мне без него плохо"».

Чёрный цикл

Эн

Глава 1

«Вот оно счастье... Изо рта в рот...

Тешь себя, как самодовольный кот...

Главное — помнить... Секретный ПИН-код...

В сердце вживить... Тайный чат-бот...

Кружится старый... Виниловый диск...

И пусть ничто... не подвигнет на риск...

И никто... не услышит твой писк...

Не пёс Гекаты... Не василиск...

Вот она жизнь... Как никогда...

Нужные вставила... провода...

— Э нет, девочка моя, ты так сведёшь с ума и себя, и меня, — пропела Нора, выцарапывая из рук Эн гитару.

Она плюхнулась в кресло, закинула ногу на ногу.

— Расслабься, почувствуй, как спокойно вокруг. Прекрасная ночь. Твои чувственные губы ждут прикосновения отнюдь не сигарет, а грубых, маскулинных губ. Молодого самца. Ну или не очень молодого, кому как нравится. Твои загорелые ноги должны утонуть во взглядах местных кобелей, всех мастей и калибров. Пойми, глупышка. Ты уже состоялась. Без твоих нудных песенок. Ну да, я понимаю, это талантливо, это цепляет. Но не целыми же часами напролёт. Ты вся побледнела, солнышко. На тебе лица нет.

Нора налила в пустой бокал. На столе вино. Тёмное, как венозная кровь.

— Расслабься, радость моя. Когда я попала сюда, мне было немногим больше, чем тебе. Я тоже была резкая. Независимая. Но потом поняла: э.… нет, Нора, так ты долго не протянешь. Этот Город съест тебя. Проглотит — ам! — и нет тебя. Даже не подавится.

Эн сделала глоток. Терпкая кислятина обожгла горло.

— Послушай, Нора... Ты когда-нибудь жертвовала собой? Ну, или частичкой себя? Ради кого-нибудь? Я, например, знаю... знала женщину, которая нашла в аварийном доме брошенного младенца. Там была долгая, мутная история. Но она в итоге спасла ребёнка. Ценой собственной жизни.

Нора завелась. Её лицо, и без того бледное, стало белым как мел.

— Я, блядь, не на помойке себя нашла, чтобы ходить по аварийным домам спасать каких-то там младенцев! — она уже перебрала с алкоголем. Слова вылетали с брызгами слюны. — Есть службы! На которые я плачу налоги! Я сейчас позвоню Юберу!

Она лихорадочно извлекла из сумочки мобильник — дешёвую пластиковую побрякушку.

— Морис! Привет! Как делишки, милый? Почему не заходишь? В гости не зовёшь? Дела? Какие у тебя дела, милый? — вдруг её голос изменился, стал хриплым, яростным. Она заорала в трубку так, что Эн вздрогнула. — У тебя тут в аварийных домах детей выбрасывают, а ты не в курсе?!

Она замолчала, слушая ответ.

— Каких детей?! Твоих детей?! — бросила трубку на стол. Расхохоталась.

Эн молча направилась к выходу.

— Эй! Малышка! Ты куда?! Я кого спрашиваю?! Ты куда пошла?! Я кому говорю... Ну и иди! Забирай свои манатки! Чтоб духу твоего здесь не было! — Нора потеряла всякий контроль. Она подошла к лежащей на полу гитаре и с силой пнула её ногой. Инструмент отлетел в угол с глухим стуком.

Эн остановилась. Медленно развернулась. Подошла к Норе вплотную. Её глаза были двумя чёрными дырами.

— Не смей, — прошипела она. Голос был низким и дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Слышишь? Убью...

Нора отступила на шаг. Её хмельная храбрость испарилась в одно мгновение. В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая, как смола.

Внутренний голос Эн:

«Я просто хотела поставить это животное на место. Хотела сказать ей, что она — животное. Что она не имеет права трогать мою гитару. Что она не имеет права трогать меня. Она думает, что может всё. Но я показала ей, что есть граница. И она её увидела. Может быть, в следующий раз она подумает, прежде чем кричать».

Глава 2

Волна воспоминаний затянула её в воронку…

Эн купила вертушку случайно — так говорят взрослые, когда не хотят признаваться, что их что-то позвало.

На барахолке пахло мокрым картоном и кофе из термосов. Бездомный держал коробку, будто грел руки. В коробке — проигрыватель, потёртый, с крышкой мутной, как память. Три пластинки лежали рядом, без конвертов. На лейблах — одно имя: Ming.

— Работает? — спросила Эн.

— Если поставить иглу правильно, — сказал он и улыбнулся, как будто знал больше, чем продавал.

Дома игла встала не сразу. Эн включила свет только в коридоре — так тише. Первая пластинка треснула, как лёд. Голос был хриплый, близкий, будто поёт не в комнате, а в ней самой. Песня шла неровно, но уверенно, как человек, который уже решил уйти и поэтому не торопится.

Пол в комнате стал мягким. Время — вязким. Эн не испугалась. Она подумала: так, наверное, и должно быть.

Когда игла дошла до конца, за окном стояли другие машины. И воздух был другим — без привычной электрической пустоты. На столе лежала газета с датой, от которой у Эн свело пальцы.

Девяностые приняли её без вопросов.

Она нашла Минга быстро — такие голоса не прячутся. Он пел в маленьком баре, где сцена была ниже зала, и зрители смотрели сверху вниз. Он был худым, усталым и смешно серьёзным.

— Ты опоздала лет на десять.

— Я знаю. Я как раз вовремя.

Он ещё не был звездой. И она ещё не знала, что звёзды исчезают.

Он сильно сутулился, будто говорил всем и каждому: я здесь один знаю цену жизни… Я никто…

— О чём думаешь, бэйб?

— Меня зовут Эн.

— Я помню. Ты не ответила.

— Куда мы идём?

— В баре у тебя были такие глаза…

— На что «всё»?

— Например, выйти за меня замуж.

— Ты видел себя в зеркале?

Он видел себя в зеркале. Курт Коббейн рядом не стоял.

— Я Минг! Я древний молюск… поздравляю, у тебя есть ТЫ!

— Что ты бормочешь?

— Я пытаюсь петь.

— Меня зовут…

— Я знаю.

Он шёл чуть впереди. Так сутулятся те, кто слишком долго держит небо и перестаёт верить, что его вообще нужно держать.

Я думала: он всё время говорит «я», потому что иначе рассыплется.

— Ты всё ещё здесь?

— Я никуда не ухожу.

Фонари давали жёлтый усталый свет. Витрины отражали нас так, будто мы уже были воспоминанием.

— Песни — не чтобы тебя любили. Чтобы не забыли.

— Ты боишься исчезнуть?

— Я уже исчезаю.

— В девяностых все думают, что живут в конце света.

— А ты?

— Я думаю, это репетиция.

— Ты странная, Эн.

— Я из будущего.

— Все так говорят. Но ты первая, у кого это не звучит глупо.

В закусочной он пил дешёвый кофе.

— Если я стану знаменитым, ты останешься?

— Если ты исчезнешь, я буду искать.

Он кивнул. И где-то очень далеко — или очень близко — треснула игла.

*(Музыкальное отступление)*

Я люблю кофе, желательно самый дешёвый…

Какая холодная встреча…

Я, как обычно… увечен.

А ты… безупречна.

Он запел. Почти Дилановский фолк. Гармошка вскрыла душу.

Когда-то в безвременье млечном…

Увидимся в следующей жизни…

Бармен поставил иглу на пластинку снова.

Прошло несколько недель. Они оказались в Тибете — не по плану, а потому что другого пути не было. Горы были холодными и молчаливыми. Они шли вверх, и с каждым шагом мир становился проще. В монастыре было тихо, как внутри раковины. Это был их последний спокойный вечер.

Но ночью всё изменилось. Резкий стук. Свет фонарей. Руки за спину. Их разлучили.

Эн сидела в камере на холодном полу и думала: «Вот и всё. Теперь я — просто тело в помещении». Но внутри продолжал звучать его голос. Она не знала, жив ли он. Время в камере не текло — оно лежало слоями. Женщины вокруг говорили на языках, которых она не понимала. Она ждала.

Ольга появилась на второй день. Русская. Худощавая, с выцветшими глазами, которые то смеялись, то смотрели сквозь.

— Я принцесса Тибета, — сказала она без тени иронии. — Просто меня забыли короновать.

Эн кивнула. Здесь спорить было бессмысленно.

Вьетнамка была другой. Резкая, колючая. Говорила по-английски и этим будто резала воздух.

— Запад, — шипела она, — вы всё портите. Сначала приходите с песнями, потом с оружием.

Эн однажды не выдержала:

— Я пришла не с песнями. Они пришли ко мне.

Вьетнамка долго смотрела на неё, потом отвернулась.

Ночами Эн думала о Минге. Жив ли он? Слышит ли музыку? Или тишина съела его раньше меня?

Недели превратились в месяцы. Потом — комиссия, бумаги, крики. Её выпустили. Минга тоже. Они встретились на улице, исхудавшие, но живые. Не обнялись. Просто стояли рядом — и этого было достаточно.

Ночью рыбацкая лодка пахла солью и дизелем. Контрабандисты не задавали вопросов. Эн сидела на палубе и думала: «Я больше не ищу. Я просто иду».

Шторм налетел внезапно. Волны стали тяжёлыми, как чужие руки. Потом были выстрелы. Минг упал — не сразу понял, что это пуля. Кровь была тёплой. Эн видела, как он падает, но не могла подойти — её держали.

Их высадили на пустой берег без объяснений. Рыбацкий домик. Пожилая пара. Они приняли Минга молча, как принимают судьбу. Эн оставила его там и побежала за помощью. Она верила: если она успеет, он останется. Но когда вернулась — домика не было. Только вода и камни. Она не знала, жив ли он.

ХёнконCity встретил её ливнем. Она шла по мокрым улицам, не зная, куда идти. И вдруг увидела мальчика — почти без сознания, синеватого, холодного. Она прижала его к груди и побежала. В больнице его спасли. Она назвала его Мингом.

Позже были вопросы. Документы. Молчание.

Органы опеки нашли решение. Китайская семья рыбаков. Берег. Домик у воды.

Прошло время. Однажды Эн шла по пляжу — и услышала колокольчик. Она побежала. Домик был пуст. Родители с детьми ушли далеко от берега. Эн осталась одна.

Она вынула из потаённого кармана сумки телефон. Экран загорелся. Связь была.

В небе что-то прорезало облака. Слишком ровно. Слишком быстро. Самолёт. Белый. Современный. Без пропеллеров.

Она сжала телефон.

*Нет. *

Она запела. Тот самый блюз. Тот же, что и раньше.

Берег дрогнул.

И снова — пляж сороковых. Но теперь — крики. Солдаты. Оружие.

— Стоять!

Её били быстро, без слов.

Потом была тюремная больница. Запах йода. Боль. И новость. Китайской семьи больше нет. Следы Минга — теряются.

Эн лежала, глядя в потолок. И снова — тот же блюз. Тихо. Почти без голоса.

*пОсмотри... на новое нЕбо... и новую зЕмлю... серебряным взором...

нАпОвАл... бьют ветры из пепла... твой разум, как пекло... верстает узоры...

хЕЙ... останови... мгновение...*

Прошли годы. Она искала его снова и снова. Нашла в Л.А. — в баре «Кровавый меридиан». Он стоял на сцене. Узнал её. Не подал виду — только сбился на мгновение.

После концерта она ждала его у входа.

— Ты будешь всю жизнь меня преследовать? — спросил он.

— Мне нужна она.

— Она в ХёнконCity. В центре увидишь статую.

Она ушла. Самолёт не долетел.

А потом — снова барахолка. Тот же запах мокрого картона. Тот же бездомный. Та же коробка.

— Работает?

— Если поставить иглу правильно.

Эн постояла минуту. И пошла прочь.

Ночью она взяла гитару и запела:

*научи меня жить, а лучше… проживи жизнь вместо меня…

я — одинокий моллюск, библиотекарь дна…*

Где-то глубоко, под слоями воды, кто-то медленно закрывал створки раковины, сохраняя ещё одно кольцо памяти.

(Примечание)

В этой истории — три версии Эн.

Первая состарилась в Гонконге. Она нашла мальчика, назвала его Мингом.

Вторая погибла в самолёте, когда летела в Гонконг, чтобы найти первую.

Третья — та, чей голос звучит в этих строчках. Которая стала героиней этой истории.

Глава 3

Она взяла в кредит древний мотоцикл Харлей-Дэвидсон и любила погонять по ночному городу, слушать, как ревёт мотор, а ты держишь руль, смотришь, как свет фонарей режет ночь, как дома летят мимо. Давай же, Эн, почувствуй вибрацию, почувствуй, что ты свободна, почти никто не властен надо мной. Жизнь случилась, и не спросила, как будто специально. День обломался, промозглый, страшно думать, но думаешь, Эн, давай, не задерживайся, не испортишь воскресенье, нет, это не важно, правда, расслабься. Ты уже проснулась, пробудилась на вершине поколений, что прошли, ломая копья, зная, что о них забудут, даже не помянут в суе, в бесконечном поцелуе мы сольёмся, моя радость, если не умрём от лени. Скучные, как в мыльных фильмах, ватные, как куклы вуду. Эн, смотри на себя, на руки, на ноги, на волосы, что развиваются за спиной, смотри, как город крутится, как он шепчет и скрипит, а ты едешь. Даже если крыша едет, даже если голодно, даже если всё валится, ты поёшь сама себе, смотри, Эн, с пьедестала, с этого чертового мотоцикла, в узком коридоре мысли. Давай, разум успокойся, небо в моём сердце, тик-так, я слышу, трачу себя тривиально, но всё равно, Эн, ты свободна. В забегаловке вокзальной, подшофе у стойки бара… стали бы мы прекрасной парой, но гниём в отелях Бали… Прячемся, дурное племя, обмануть пытаясь время, что, как раз, над нами властно. Жизнь пустая заебала… Убегаем в понедельник, воскресение промаявшись… В сердце бесконечно каясь… Я чему-то улыбаюсь. Эн, самой себе, дороге, мотору, городу, тени, что бежит рядом, что нельзя удержать. Послушай, Эн, смотри, дыхание остывает, а ветер рвёт лицо, мотор рвёт, ночь светится в отражениях, вспышках, и всё перемешалось, и ты перемешалась, и хаос внутри, и хаос снаружи, и всё — полёт, и свобода, и может быть, это и есть твоя радость, Эн, твой маленький бунт, твоя ночь, твой Город, твоя жизнь, что случилась не зря.

На Okruzhnaya Street её занесло. Она врезалась в стоящий на обочине мусоровоз. Харлей загорелся. Искры возникали и гасли, возникали и гасли. Она лежала на асфальте и смотрела на беззвёздное небо.

Глава 4

По воскресеньям Эн выступала в старом клубе Железнодорожников на Konstantin Zaslonov Street. Клуб пах плесенью, пролитым пивом и отчаянием. Публики было немного — человек двадцать, в основном местная молодёжь с пустыми глазами. Они сидели, не шевелясь. Без аплодисментов, без какой-либо реакции. Всё мероприятие походило на дурной сон, который снился не ей, а самому зданию.

Однажды к ней подошёл заведующий клубом:

— В это воскресенье будет твоё последнее выступление. Распоряжение сверху. Аналитический отдел. С понедельника все публичные акции запрещены. На неопределённый срок.

Эн не особо расстроилась. У неё уже был план Б — перенести выступления в онлайн-режим. Она кивнула.

— Последняя тема, — сказала она в микрофон. Голос был хриплым, как наждачная бумага.

дам тебе совет… послушай, бро…

твоё путешествие — как мир старо…

как ни запасайся попкорном… кина не будет…

сменятся эпохи… родятся те же люди…

ворвутся, как свиньи, в калашный ряд…

устроят батлфилд… станут бить в набат…

будь наблюдателем… будь невидимкой…

пусть мир накроется розовой дымкой…

молчание — это средство от неврастении…

когда повзрослеешь, стань растением…

а если умрёшь… не возвращайся…

без подтверждающего аусвайса…

В толпе мелькнула тень. Кто-то в чёрном худи с капюшоном, натянутым так низко, что лица не разглядеть. Но профиль... До боли знакомый. Откуда в этих краях? — подумала она. Тень не смотрела на сцену. Она прижалась к стене у выхода, и Эн чувствовала на себе взгляд невидимых глаз.

покидая клозет, за ступенью ступень…

выведи на свет свою тень…

маленький укол… и совсем не больно…

прошлое — как пиво безалкогольное…

на вкус — ничего… но градус не тот…

отстранись от сути… срывая джек-пот…

стань наблюдателем… пройди тропой тайной…

Тень оторвалась от стены. Она не пошла к главному выходу, а скользнула куда-то в сторону, в тёмный коридор, ведущий к подсобкам.

ракеты на старт… послушай, бастард…

пустой нарратив… лови лейтмотив…

Эн сбросила гитару. Инструмент с глухим стуком упал на дощатую сцену. Она спрыгнула сама, не дожидаясь ступеньки, и понеслась к приоткрытому окну в коридоре. Из зала донеслось улюлюканье. Молодёжь пришла в восторг от этого неожиданного представления.

Эн подбежала к окну, забралась на подоконник и спрыгнула в темноту. Земля ударила по ногам жёстко. Чуть не сломала лодыжки. Огляделась. Никого. Только мусорные баки и запах гнили.

Послышался стон. Она пошла на звук. Ей открылась картина: на поляне один парень почти в полной тишине душил другого. Но ужас был в другом — за этим наблюдали пятьдесят пар eyes.

Бои без правил, — мелькнуло у неё в голове.

В этот момент она получила удар по затылку сзади. Удар был тяжёлым, но она не растерялась. Она продолжила траекторию удара, нырнув вперёд, в траву. В последний момент откатилась в сторону, избегая прямого контакта с землёй.

К ней подбежали двое из темноты. Она не стала ждать. Удар-«ножницы» в области колена одной «невидимке» — та с воем рухнула на землю. Хлёсткий удар пяткой с разворота в живот другой — нападающий согнулся пополам, хватая ртом воздух.

Третья «невидимка» не успела подбежать близко. Её остановил властный голос из темноты:

— Хватит. Кто ты?

— Я разыскиваю одного человека.

— Не кричи, здесь нет глухих. Кто он тебе?

— Знакомый из прошлой жизни. Его зовут Минг.

— Здесь нет таких, клянусь. Классно дерёшься. Не хочешь поучаствовать? Можно заработать неплохие деньги, если останешься жива...

Поляна взорвалась смехом.

Голос резко прервал веселье:

— Ну-ка тихо... Не хочешь? Если вдруг захочешь — ты знаешь, где меня искать. Только прошу, мусоров не приводи с собой. А теперь иди. Беги по своим делам...

Через неделю у неё созрел план. Сбежать из города. Посмотреть мир. Для этого нужны были деньги. Она решила участвовать в боях без правил.

Она дошла до полуфинала. А потом была арестована милицией. Как и все остальные участники и свидетели. Клуб окружили ночью. Без единого выстрела. Просто взяли тёпленькими.

Внутренний голос Эн:

«Я знала, что это случится. Я просто не знала когда. Когда ходишь по тонкому льду — он рано или поздно проваливается. Я знала это. Я просто надеялась, что в этот раз — не провалится. Но лёд не спрашивает, готов ты или нет. Он просто трескается. И ты падаешь. Как всегда».

Глава 5

Ия родилась раньше срока, но выжила. Город не хотел её, но она вцепилась в жизнь, как клещ в собачье ухо. У неё было на редкость удивительно спокойное лицо. Лицо человека, который уже всё видел и ничему не удивляется. Её крохотное тельце едва помещалось на ладони Минга. Эн тревожно следила за ним, когда он, сидя в кресле, перекладывал их сокровище с одной ладони на другую.

— Эн… Минг, осторожно… Ты держишь целый мир. Ты даже не знаешь, что это такое — целый мир. Не урони. Не играй, пожалуйста, не играй…

Минг ничего не отвечал. Он просто смотрел на ребёнка, и в какой-то момент его плечи опустились, дыхание стало ровнее и тише, будто кто-то невидимый и неслышимый снял с него лишний груз, который он таскал на себе все эти годы.

Спустя год девочка уже носилась на своих кривых, как у оленёнка, ногах по комнате. Она приводила в восторг всех — и родителей, и невиданных доселе гостей.

Они шумные. Но не злые. В этом можно было смеяться.

Дана ловко поймала Ию, когда та пробегала мимо, и подбросила в воздух. Ия залилась смехом — чистым и звонким, как осколок стекла на солнце.

— Дана, осторожней, — попросила Эн.

Минг вышел на улицу. Ему нужно было покурить. Просто постоять и покурить. Дана проскользнула за ним, как тень.

На улице она прикурила свою сигарету и, выпустив дым, потёрлась телом о тело Минга. Это был невинный жест хищника, проверяющего жертву на прочность.

— Как поживаешь, красавчик?

— Да ничего.

— Ничего — это ничего хорошего?

— Зачем ты так?

— Послушай, Минг. Мне срочно нужна помощь. Ты у нас мебельщик. А у меня кровать сломана — спать невозможно. Починишь? Я щедро расплачусь…

В комнате Нора внезапно сорвалась на Эн. Её голос был хриплым от виски и злобы.

— Дура! Зачем ты её родила? Ты понимаешь, что здесь нет никаких перспектив? Это гиблое место. Тебе её не жалко?

Ия в соседней комнате замолчала. Потом она начала плакать. Не кричать, а именно плакать — тихо и протяжно. Она слышала этот голос. Она чувствовала эту боль.

Она громкая. У неё внутри больно. Мама, я рядом.

Эн спокойно встала со стула. Она подошла к Норе и нанесла хлёсткий удар ладонью по лицу. Звук был сухим и резким, как треск сломанной ветки. Нора отлетела к окну, ударившись спиной о подоконник. Эн не сказала ни слова. Она просто вернулась в комнату, подняла ребёнка с пола, прижала к груди и начала укачивать.

Тсс… всё хорошо. Я здесь.

Нора поднялась на ноги. Оправила платье. В этот момент вернулись Минг и Дана. Минг был чем-то озадачен. Словно он стоял на пороге чего-то важного и никак не мог понять, почему ему вдруг стало так холодно.

Дана пропела ангельским голосом, глядя на заплаканное лицо Ии:

— А кто тут у нас плакал?

Нора, держась за скулу, сделала Дане знак глазами. Она подошла к ней и прохрипела:

— Милая, у меня разболелся зуб. Пойдём домой. И пакет с едой не забудь — вон там, в углу. Это наш ужин.

Они ушли, забрав с собой запах дешёвых духов и табачного дыма.

Минг подошёл к Эн и Ие. Он обнял их обоих своими большими руками. Он ничего не спрашивал. Он просто стоял так, молча глядя в окно на сгущающиеся сумерки города, пока в доме снова не стало тихо. Пока тишина не стала такой же плотной и осязаемой, как стены вокруг них.