Уголь. Чёрный цикл

Он не говорил ничего. Машина мчалась по улицам, словно рвала пространство между прошлым и настоящим, между страхом и облегчением. В мыслях Тимура всё перемешалось: Морис Юбер, ярость, сила, страх Норы, её шёпот, её слабость и одновременно безумная смелость.

Нора прижалась к нему, словно боясь, что этот мир снова её оттолкнёт. Она чувствовала: Тимур здесь, он вернулся, и это было самое важное. Всё остальное — трещины города, руины, бардак — теряло значение.

— Ты вернулся… — повторила она, уже не как вопрос, а как молитву.

Тимур сжал руку на её колене, мягко, но уверенно. В этой тишине, прорезанной только ревом мотора, они оба знали: мир может рушиться, люди могут быть жестоки, но пока они вдвоём — пока он рядом — всё остальное лишь фон, пустой шум.

Нора закрыла глаза, ощущая тепло его присутствия. Она знала, что в этом мире — среди боли, предательства, гнева и страха — есть место, где можно дышать. И это место — здесь, в машине, с ним.

Внутренний голос Норы:

«Я шептала "ты вернулся", но внутри меня звучало другое: "Я не знаю, кто я, когда тебя нет. Я не знаю, кто я, когда ты есть. Я не знаю, кто я вообще. Но я знаю цену себе, Тимур. И она очень высокая. Ты думаешь, я рада? Я просто знаю, что ты мне нужен. Но не надейся, что я признаюсь в этом вслух".»

Глава 6

Ночь обволакивала особняк на Rabochaya Street мягким, влажным бархатом. Воздух, густой и неподвижный, плыл над водой, отражая тусклый свет ламп и тёмный, мерцающий силуэт Норы. Она стояла у стеклянной двери, прислонившись к ней лбом, словно пытаясь остудить мысли о прохладе стекла. Лёгкий, едва заметный ветер шевелил её волосы.

Дверь распахнулась. Вошёл Тимур. Он был усталым после службы, но в нём светился знакомый внутренний огонь. Его тело, загорелое и мускулистое, несло на себе печать каждого прожитого дня, каждого испытания. Он двигался так, будто Coal-town был его противником, а он всегда выходил победителем.

Нора бросилась ему навстречу. Её руки обвили его шею, губы нашли его рот, и на мгновение мир сжался до этих единственных объятий, до запаха его кожи и пота.

— Ты дома… — прошептала она.

В её голосе звучало и облегчение, и тихая, затаённая радость.

Тимур улыбнулся. Его ладонь легла ей на спину. Их движения были лёгкими и уверенными, они переплетались так, словно знали друг друга вечность. Два тела, загорелые и подтянутые, находили друг в друге ответ на каждый порыв, на каждое желание, копившееся годами. Тишина особняка растворялась в звуках дыхания, в лёгком плеске воды в бассейне и мягком скрипе старых половиц под их ногами.

Когда страсть утихла, оставив после себя лишь жар и влажную тишину, смех и разговор прервал резкий звонок в дверь. Леонардо ворвался в дом — громко, беззаботно. Его улыбка растекалась по лицу, как солнечный свет по пыльному стеклу. Они смеялись, делились историями, играли в игру, где каждый мог быть самим собой — без масок и страхов.

Позже, когда Леонардо собрался уходить, Тимур проводил его к воротам. Нора стояла на веранде. Её тёплое тело остывало в ночной прохладе. Сердце сжималось. Её глаза блестели — она чувствовала приближение разлуки, пустоту, которая вот-вот разольётся внутри.

— Возвращайся скорее… — шептала она в пустоту.

Тень Тимура растворилась в темноте Rabochaya Street.

Слёзы — тихие и горячие — скатились по её щекам. Coal-town молчал. Бассейн отражал равнодушные звёзды. И Нора понимала: впереди ещё много ожиданий, испытаний и прощаний. Но пока её мир сжался до памяти о его тепле, до запаха его кожи и лёгкого прикосновения рук — обещания вернуться.

Глава 7

Мои родители были святошами. Строгие, с лицами, будто вырезанными из камня, и глазами, полными вечного осуждения. Наша квартира была огромной, но холодной, как склеп. Каждый угол здесь был клеткой, а воздух пропитан запахом ладана и чужих правил. Свободы не было. Были только молитвы, запреты и взгляды, которые говорили: «Ты — грязь».

Я пыталась бунтовать. Пыталась спорить. Они запирали меня в чулане. Оставляли одну с темнотой и собственными мыслями. Там, среди пыли и сырых досок, я впервые поняла простую истину: никто не придёт меня спасать. И именно там, в этой вонючей темноте, родилась мысль, ставшая моим законом: «Я сама буду выбирать свою жизнь».

Когда жажда свободы стала невыносимой, я сбежала. Неделю спустя после моего шестнадцатилетия. Просто села в кабину к дальнобойщику, который обещал приключение. Он был мерзким, от него пахло бензином и дешёвым табаком, но он был дверью.

Хёнкон встретил меня не раем, а холодными взглядами, серыми домами-клетками и яркими огнями витрин, которые насмехались над моей наивностью. Я познакомилась с сутенёром. Он стал моим проводником в новый мир. В мир, где моё тело стало приносить деньги, где каждый взгляд оценивал товар, а моя красота работала на меня лучше любого диплома.

Я смотрела в зеркало. Чёрные локоны до талии, светлые брови, глаза — ледяные, пронизывающие насквозь. Губы, накрашенные ярко, как рана. Тонкая талия, длинные ноги — весь мой облик кричал о независимости. О том, что здесь я сама себе закон.

Клиентура росла. Деньги текли рекой. Коллеги завидовали, шептали за спиной всякую дрянь, но мне было плевать. Я почти ощущала счастье. Это была власть. Власть над собой, над этими жалкими мужиками, над миром, который когда-то пытался меня сломать.

Но жизнь быстро напомнила: свобода всегда с ценой. Однажды в узкой, вонючей улочке раздался выстрел. Я не успела увернуться. Пуля прорезала воздух, и я упала на каменную мостовую. Глаза наполнились шоком и тупой болью. Кровь смешалась с дождевой водой, превратив асфальт в грязное зеркало.

Я очнулась в странном, полутёмном месте. Пространство было чужим, но безопасным. Воздух — мягким, почти согревающим. И там, среди пляшущих теней, я увидела её. Ладу. Её присутствие одновременно успокаивало и пугало до дрожи. Её взгляд говорил без слов: «Ты пришла не случайно. Всё только начинается».

Внутри меня всё бурлило: липкий страх, чёрная ярость, дикое желание выжить, желание быть собой до конца. Но впервые за много лет я почувствовала, что кто-то видит меня настоящую. Не тело. Не красивую куклу. И где-то глубоко в груди, под рёбрами, загорелся свет. Маленький, хрупкий, как стекло, но живой.

Глава 8

Особняк на Rabochaya Street стоял на возвышении, утопая в зелени. Летний вечер растекался медленно, словно тёплый, вязкий алкоголь. Вода в бассейне была неподвижна, отражая редкие, мутные огни Coal-town — будто небо провалилось вниз и решило отдохнуть в этой грязной луже.

Нора сидела на краю, босая, с бутылкой в руке. Рядом на коленях — очередной Серж, или Марк, или кто-то с похожим телом и непохожей судьбой. Он делал массаж её стопам — старательно, молча, с тем видом сосредоточенности, который выдают люди, знающие: от них сейчас ничего не зависит. Он был мебелью. Удобной, тёплой мебелью.

Нора смотрела поверх ограды — туда, где начиналась улица. Асфальт там плавился в сумерках.

И тогда она её увидела.

Хрупкая фигура, почти прозрачная в свете фонарей. Рюкзак за спиной — не туристический, а усталый, как будто собранный много раз и ни разу не разобранный. Девушка шла медленно, не оглядываясь, словно Coal-town для неё был уже чужим, но ещё не отпустил. Она двигалась так, будто каждый шаг стоил ей денег.

В какой-то момент она повернула голову.

Нору кольнуло — не воспоминанием, а узнаванием. В глазах девушки была не тревога и не страх. Там была вселенская усталость — такая, какую носят те, кто уже слишком много раз начинал сначала и слишком хорошо знает, чем это заканчивается.

— Эй! — крикнула Нора, не поднимаясь. Голос прозвучал хрипло. — Здесь небезопасно ходить одной ночью.

Девушка остановилась. Постояла. Словно решая — верить ли голосу из-за забора или это очередная ловушка.

— Заходи, если хочешь, — добавила Нора мягче. В её тоне впервые появилась эмпатия, ей с самой стало интересно.

— Так у нас тут спокойно, но в последнее время подростки чудят — играют в оборотней (и кто только научил?), пугают людей, да так натуралистично…Калитка скрипнула ржавым металлом. Девушка вошла — осторожно, как входят в чужую жизнь или на минное поле.

— Серж, — сказала Нора, не глядя. В её голосе звучал металл. — Принеси бокал.

Парень исчез в темноте дома. Исполнительный призрак.

— Куда путь держим? — спросила Нора. Голос был ровным, как лезвие ножа. — И… как тебя зовут?

— Я не знаю, — после долгой паузы ответила девушка. В её голосе не было ни вызова, ни слабости. Только констатация факта. — Меня зовут Аннет. Но все зовут меня Эн.

Нора усмехнулась. Криво, одним уголком рта.

— Откуда ты?

— Из тумана…

Нора прищурилась, глядя на гостью сквозь стекло бутылки. Потом рассмеялась — коротко и сухо.

— Кого-то ты мне напоминаешь… — Нора прищурилась, потом рассмеялась. — А, точно. Меня. В дикой молодости. Ты уже встречалась с Ладой?

— Да. Мне надо найти работу.

— Успеется… — Нора сделала глоток. Жидкость обожгла горло. — Слушай, мне тут скучно в последнее время. Оставайся у меня.

Эн не ответила. Её взгляд скользнул к крыльцу — там стояла гитара. С виду старая, едва ли живая. Облупленный корпус, стёртые лады.

— Вы играете? — спросила Эн.

— Да нет, что ты, — Нора усмехнулась с горечью. — Это одного моего старого знакомого. А ты играешь?

Эн кивнула. Едва заметно.

— И поёшь?

Нора посмотрела с интересом. Впервые за вечер во взгляде мелькнуло что-то живое.

— Споёшь что-нибудь?

Эн взяла гитару. Её пальцы коснулись струн легко, почти нежно. Она запела.

надо мной уже не влАСтна... жизнь случилась не напрАсно

обломался день ненАстный... и не смог... подумать стрАшно

мне испортить воскресенья... впрочем, это не так вАжно

я проснулась, пробудилась... на вершине поколений

что прошли, ломая копья... зная, что о них забудут

даже не помянут в суе... в бесконечном поцелуе

мы сольёмся, моя радость... если не умрём от лени

скУшные, как в мыльных фильмах... ватные, как куклы вуду

знал бы ты, как будет трудно... обнимать ТО, чем я стАла

утренний туман бесплОтный... даже, если ты голОдный

даже, если едет крыШа... ты поёшь мне с пьедестАла

шепчешь в узком коридОре... не тревожь сундук Пандоры

успокой свой разум дИкий... небо съёжилось от тИка...

я тебя уже не слЫшу... век свой трачу тривиАльно...

в забегаловке вокзАльной... под шафе у стойки бАра...

стали б мы прекрасной пАрой... но гниём в отелях БАли...

прячемся дурное племя... обмануть пытаясь время...

что как раз, над нами влАстно... жизнь пустая заеБАла...

убегаем в понедельник... воскресение промаявшись...

в сердце бесконечно каясь... я чему-то улыбаюсь…

Когда песня закончилась, ночь стала глубже.

— Оставайся, — сказала Нора тихо. — Нам будет о чём молчать.

Эн кивнула. Где-то далеко изливал свою душу курай.

Чёрный цикл

Дана

Глава 1

Она явилась из ночи, как сор, подхваченный ветром, и сразу же наполнила комнату своим голосом. Дана. Она говорила с Эн, которая молчала, глядя в пустоту, и слова её были как камни, брошенные в тёмный колодец.

— ...И получилось так, — говорила Дана, — когда привезли меня сюда ночью, я ничего не понимала. Как ты сейчас. Ничего. Но я хоть и не здешняя, быстро поняла, что такое город. У нас в деревне каждый знает: город — это место, где можно исчезнуть. И тебя научим. Привыкнешь.

Приходила Лада спрашивала про работу. Спрашивала, есть ли у меня какое-нибудь дело.

— А мне какое дело? — отвечала Дана.

Эн не выдержала и вышла, хлопнув дверью. Нора лишь рассмеялась. Она смотрела на девчонку с нежностью хищника.

— Девочка моя, ты уникальна. Только оденься ради Бога, прежде чем выйти из дома.

Дана стояла в одной набедренной повязке. Её юное тело извивалось в такт витиеватой речи, а огромные глаза сверкали диким, животным блеском. В такие минуты Эн чувствовала к ней почти ненависть — бессильную, глухую. Слова здесь были бесполезны.

Нора уговорила её одеться. Дана выбрала красное платье — короткое, как вспышка выстрела.

— Чтобы отпугивать духов, — так она объяснила.

Взяла туфли.

— Надену, когда начнётся асфальт.

Они вышли на улицу. Эн смотрела на них из окна, сжимая в пальцах сигарету. Их поселили вместе — временно. Эн было не по себе от этой деревенской дикарки, которая была везде как рыба в воде. Нору это лишь забавляло. Она даже хотела забрать обеих к себе в особняк, но Лада не позволила.

Автобус заскрипел тормозами. Двери открылись с тяжёлым вздохом. Они вошли внутрь. Автобус стал железной трубой, которая втягивала запахи пота и дешёвых духов, взгляды пассажиров, их мутные мысли.

— Как это, Нора? Ты никогда не пробовала парное молоко? Как же ты тогда выросла? У нас в деревне каждый ребёнок знает: не будешь пить парное молоко — не вырастешь!

Пассажиры оглядывались на них.

— А как это — целоваться губами? — спросила вдруг Дана.

— А для чего тогда? — улыбнулась Нора.

— Чтобы разговаривать, — ответила Дана.

Кто-то из пассажиров хохотнул. Нора наклонилась к ней и поцеловала в губы. Дана отшатнулась, ошарашенная, чуть не упала, но чья-то мужская рука в толпе удержала её от падения.

Она появилась не с порога и не из тени. Она явилась из звука. Будто сам воздух выдохнул её имя, и улицы города вдруг сжались, уступая место её шагам. Она была маленькая, с глазами, которые могли бы рассмеяться и одновременно пронзить грудь навылет. С волосами, которые пахли дождём и мхом. С руками, которые знали разницу между тем, что нужно держать крепко, и тем, что следует отпустить навсегда.

— Здесь странно, — сказала она почти шёпотом. — Но это лучше, чем лес. Там страшно. Там шепчут мёртвые. Там всё живое быстро уходит.

Эн молчала. Её взгляд блуждал по растрескавшемуся асфальту, по грязным стёклам витрин, по отблескам света, которых вроде бы и не было вовсе. А Дана хохотала сама себе, раскручивалась на месте, подпрыгивала. Её словесный поток был рекой — мутной и быстрой рекой, которая могла утащить любое сознание на самое дно.

Эн выдохнула дым в окно. Дым растворился в воздухе, который не был воздухом. Она почувствовала вдруг странную вещь: жизнь оказалась простой и странной штукой. Здесь можно было всё что угодно, и никто не сказал бы тебе, что это неправильно.

Глава 2

Нора называла её «ученицей, которая сразу поняла Coal-town, и стала существом, лёгкой и быстрым, как тень между фонарями». Я всегда знала, что среди этих улиц и теней появится кто-то, кто сможет дышать вместе с городом. Кто не сломается. Она была редкостью, и я была счастлива, что она рядом.

Эн сидела в углу и слушала блюзы. Музыка тянулась сквозь её кровь, сквозь улицы, сквозь толпу. В этой какофонии звуков мелькало лицо из прошлого — знакомое, но невозможное. Почему мне всё кажется таким странным? Почему этот мир будто смеётся и плачет одновременно? Я чувствую себя чужой, но не могу отвести взгляд от Даны. Она как свет, который прожигает всё вокруг и оставляет меня в полумраке.

Лада пыталась бороться с ней. Но разве устоишь перед этой девочкой? Она сама строила правила. Сама выбирала, что держать, а что отпустить. Кто я такая, чтобы противиться её решению?

Несколько лет назад Дана переехала к Норе. Наперекор протестам Лады. Она объяснила это просто:

— Если Нора заболеет, ты не придёшь. А я буду рядом. Так что отстань. Где я буду жить — не твоё дело.

Дана крутила романы с Морисом Юбером и Гаврилой Санычем. С Морисом всё было по-деловому: подарки, бижутерия, холодный расчёт. С Гаврилой Санычем — иначе. Старость, спортивный зал, деревня. Его отчаянные попытки удержать её.

«Я потерял голову, — думал Гаврила Саныч. — Никогда не думал, что смогу сходить с ума от одной девочки». Её шаги были для него музыкой, но он понимал: это невозможно.

— За эти бусы я не сяду с вами в лесу, — бросала Дана и смеялась.

Нора восторгалась её дерзостью.

— Она не боится. Она может всё.

А потом Эн вдруг заболела. Простуда обернулась страхом за жизнь. Дана не отходила от её кровати. Всё смешалось: ночь, тени, мысли, время. Я должна быть рядом, — думала она. — Должна держать её за руку, пока не станет ясно, что будет завтра.

Утром Дана поехала к Норе. Забрала свои вещи.

— Прости, мать. Сейчас не до тебя.

Она позвонила Гавриле Санычу:

— Гаврила Саныч, ты говорил, есть колдун? Привози ко мне. Не к Норе — ко мне.

Колдун появился ночью. Он совершал свои манипуляции над постелью больной. Эн просила слабым голосом:

— Лучше погадайте на картах...

Гаврила Саныч попытался приобнять Дану, но она отвесила ему пощёчину.

— Гаврила Саныч, не до тебя сейчас.

Карты показали Пикового короля.

— Это он, — прошептала Эн.

— Кто? — спросила Дана.

— Не важно.

И впервые в жизни Дана заплакала.

Ближе к утру, когда лишние уши ушли, Эн рассказала ей о своих страхах.

— Я найду его, — клялась Дана.

Не прошло и суток, как Минг стоял перед Эн.

— Ты будешь всю жизнь меня преследовать? — спросил он.

— Да, — сказала Эн.

Внутренний голос Даны:

«Я никогда не плакала. Вообще. Я думала, что не умею. Но сейчас слёзы пришли сами. Это очень грустно. Но в то же время я понимаю: это можно использовать как оружие. Я буду плакать, когда захочу. И никто не узнает, что я могу остановиться в любой момент».

Глава 3

Они думают, что сломали её. Все они. Каждый мечтает увидеть, как она сломается. Но Дана — это кремень, об который они только зубы обломают.

Пришла вчера. Расфуфыренная. Глаза в пол. «Прости, Дана, я сделала всё, что смогла...». Куратор, блядь. Таких надо гнать в шею. Нора, давай мы сами будем кураторами. Где, блядь, этому учат?

Дана топнула ногой. Нора залилась смехом.

— Девочка моя, ты прекрасна! Ты уже год здесь и всё ещё не усвоила главного правила этого места. Не спорь с Ладой. Бесполезно... Ну, определили тебя в аналитический отдел, что ж, смирись. Это ведь не на всю жизнь...

— Послушай, Нора, ты знаешь, кто я?.. Я... личность...

Нора лишь зевнула. Налила себе и Дане шампанского.

— За тебя, моя радость. Только оденься, с минуты на минуту придёт Морис Юбер. Пожалуйста, веди себя поскромнее. У меня заканчиваются денежки, а Морис сейчас буквально купается в них. Что? Что так смотришь? Даже не смей, девочка моя. Он мой. Понимаешь — мой. Я тебе горло перегрызу, если ты встанешь на моём пути.

Она встала. Комнату заливало серое утро. Морис лежал на животе, свесив голову. Дана выскользнула из-под его тяжёлой руки. На цыпочках подошла к двери Норы. Поскребла поверхность ногтями. Пропела бархатным голосом:

— Норочка... Открой мне, солнышко... Ну пожалуйста...

— Убирайся... — глухо ответил пьяный голос из-за двери. — Тварь подзаборная... Вон из моего дома...

— Нора, не глупи... Ты ведь знаешь, что у меня никого нет, кроме тебя... Я без тебя пропаду...

Зашевелился на кровати Морис. Дана на цыпочках подбежала к нему.

— Как вы себя чувствуете, Юбер?

Юбер простонал, не открывая глаз:

— Голова раскалывается...

— Сейчас я что-нибудь принесу...

— Воды... — простонал он.

Дана подошла к двери Норы. Снова запела жалобным голосом:

— Норочка... Морис умирает...

В комнате Норы раздался грохот. Дверь распахнулась так резко, что чуть не сбила Дану с ног. Нора неслась к кровати:

— Что? Что с тобой?

Юбер приоткрыл один глаз и промяукал голосом сытого кота:

— Налейте мне водки наконец... Голова раскалывается...

Нора замерла. Медленно повернулась. С яростью посмотрела на Дану.

А та уже валялась у неё в ногах.

— Прости меня, Нора... Ну прости же...

Нора закрыла лицо руками. Её плечи затряслись. Она плакала...

Внутренний голос Даны:

«Это больше чем игра. Это игрище. Настоящее, древнее, дикое. Мы танцуем друг вокруг друга, и каждая из нас знает, что в любой момент может укусить. Но мы не кусаем. Мы ждём. Ждём, кто первая моргнёт. Я не моргну первой».

Глава 4

Я стою на перекрёстке, где воздух пахнет мокрым асфальтом и дешёвыми духами. Здесь реальность истончается, становится шёлковой, как чулки, которые я могу порвать одним движением пальца. Время? Оно подчиняется мне. Я задаю ему ритм — цокотом каблуков по брусчатке, вздохом, от которого замирает толпа.

Прошлое? Оно растворилось, как сахар в горячем чае. Остались только отпечатки. Отпечатки деревьев, которые я видела лишь на картинках, домов, где я никогда не жила, лиц, которые я примеряю, как платья. Все они кажутся одновременно близкими и чужими. Я присутствую всюду и нигде. Я — вирус в их системе.

На влажном асфальте отражаются мои следы. Они ведут в никуда и везде. Листья перешёптываются? Они говорят обо мне. Мои пальцы касаются прохладного камня стены, а затем — чужой ладони. Чья это ладонь? Неважно. Это просто ещё один инструмент в моём оркестре.

Кто та, которой я являюсь сейчас? Я — это все лица-маски сразу. Я — отражение их теней и их самых грязных иллюзий. Играют ли они со мной? О, милый... Это я играю с ними. Я дёргаю за ниточки, а они думают, что это их собственная воля. Где заканчиваюсь я и начинаются эти улицы? Нигде. Я вдыхаю туман, и он становится частью меня.

Каждый мой жест — это не стремление постичь смысл. Смысла нет. Есть только игра. Мой вдох — это не подтверждение моего присутствия. Это объявление войны их скуке. Я не защищаюсь. Я нападаю. Я не бегу прочь. Я заманиваю в ловушку.

Любовь? Потеря? Слёзы? Это лишь маски для тех, кто смотрит. Пугает ли меня одиночество? Нет. Оно — мой трон. Осознание индивидуальности? Это моё оружие.

Мир замирает и шепчет мне: «Да, ты существуешь». Но я знаю правду: я не существовала изначально. Меня создали их взгляды. Их желания. Их похоть и их страх. Я — их самое сладкое наваждение.

Передо мной мелькают лица. Знакомые и незнакомые. Маски падают к моим ногам, как осенние листья. И под каждой маской — пустота или ещё одна игра. Бесконечная игра, которая никогда не завершится.

Любой мой следующий шаг — это не попытка найти себя. Это попытка потерять их. Удержать их внимание на себе, на моём теле, на моём смехе.

Кто же я?

Я — струящийся поток, который размывает их грёзы. Я — глаза, которые видят их насквозь. Сердце, которое бьётся в такт их испугу. Тело, которое совершает поступки, о которых они будут жалеть всю жизнь.

Граница между мной и миром? Её нет. Я — этот город. Я — этот лес. Я — воздух, которым они дышат.

И снова я задаю вопрос — не себе, а им, этим теням вокруг:

— Кто же вы?

А потом улыбаюсь, потому что ответ мне уже известен.

Внутренний голос Даны:

«Кто же вы? — спрашиваю я у теней вокруг. Но ответ мне уже известен. Вы — мои игрушки. Вы — моя сцена. Вы — моя тишина, которую я нарушаю одним только дыханием. И я никогда не устану играть с вами».

Глава 5

Гаврила Саныч давно не появлялся в городе. Воздух над его деревней сгустился от слухов. Говорили, там оседает всякий сброд, а сам он болен, пьёт горькую и еле держится за край этого мира.

Дана выехала на рассвете. Спецназ молча грузился в фургоны. Леса по краям дороги шептались на своём древнем, мёртвом языке. Дороги сужались, превращаясь в звериные тропы, и вдруг — тишина лопнула. Засада.

Выстрелы из чащи хлестнули по колонне, пули рвали воздух, как голодные псы. Дана упала. Кровь смешалась с дождевой водой, превратив грязь в ржавое зеркало.

— Саныч! — её крик утонул в свисте пули.

Гаврила Саныч, пьяный в дым, но с решимостью в налитых кровью глазах, выволок её из-под огня. Он тащил её в дом, пахнущий кислой капустой и самогоном. Промыл рану первачом. Запах спирта бил в нос, как удар кулака. Он извлёк пулю ножом, который больше годился для резки хлеба.

Дана чувствовала, как тело сдаёт. Холод полз от раны к сердцу.

— Саныч… — прошептала она. — Вези меня к болотам… Yakutovo Village.

Гаврила Саныч кивнул. Он был пьян, как бурая осенняя буря. Он гнал внедорожник по раскисшей колее, а позади, не отставая ни на метр, шли спецавтомобили с холодным светом мигалок.

— Опусти меня в воду… — её голос был слабее шелеста камыша.

Вода была холодной и тёмной, как сама ночь. Она шептала голосами леса и прошлого: мама, деревня, запах прелого мха. На мгновение Дане показалось, что всё кончено. Она была среди деревьев, с матерью. Здесь не было города, не было насилия. Только лес. Только дыхание. Она могла исчезнуть… раствориться… но нет. Она должна была вернуться.

Жизнь оказалась сильнее. Дана всплыла. Словно вода сама её родила, выплюнула обратно в этот уродливый мир. Руки были мокрые, волосы прилипли к лицу, как водоросли. Город продолжал жить — она снова была среди его улиц, пахнущих гарью и мочой.