ИСТОРИЯ, КОТОРУЮ ЗАБЫЛИ ПОДПИСАТЬ

В ночь с 30 на 31 марта 1794 года Камиля арестовали вместе с Дантоном и их сторонниками. На процессе возникла неожиданная проблема: обвиняемые защищались слишком убедительно. Дантон говорил так, что публика реагировала, а заранее подготовленный приговор начинал выглядеть неубедительно. Тогда власть решила проблему технически: обвиняемых лишили возможности продолжать защиту и удалили из зала. 5 апреля 1794 года Камиля повезли на гильотину. В его последнем письме Люсиль почти исчезают великие слова. Нет Народа, Республики и Истории. Есть жена, маленький сын, общая жизнь и отчаянное недоумение человека, который лишь в конце понял, насколько драгоценно всё обыкновенное.

Перед лицом смерти иерархия ценностей резко упрощается: кто держал тебя за руку, кто ждёт дома, кого ты больше не увидишь. Люсиль пыталась спасти Камиля и написала обращение к Робеспьеру. Она напоминала ему не только о политических заслугах мужа. Она обращалась к общей памяти: свадьбе, дружбе, ребёнку, семейной близости. По существу её аргумент был таким: если ты способен пожертвовать человеком, которого знаешь и любишь, что удержит тебя от следующей жертвы? Камиля казнили 5 апреля. Люсиль — 13-го. Её обвинили в участии в так называемом тюремном заговоре, будто она готовила освобождение заключённых и убийство членов революционных органов.

Доказательная база была слабой, но в государстве, которое уже решило, кого считать врагом, доказательства становятся не способом установить истину, а оформлением принятого решения. В одной повозке на казнь вместе с Люсиль ехала вдова Жака Эбера, политического врага Камиля. Здесь революция проявила своеобразное чувство юмора. Пока мужья были живы, они яростно спорили и обвиняли друг друга в гибели Республики. После их смерти государство объединило их жён в один заговор. Люсиль было двадцать четыре. Орасу не исполнилось двух лет. Его воспитали бабушка и тётка по материнской линии. Он вырос, получил образование, но не стал продолжать дело отца. Не занялся революционной журналистикой, не пошёл в большую политику.

Позже уехал на Гаити, занялся торговлей, женился, у него появились дети, но он умер довольно молодым от желтой лихорадки.

ГЛАВА 6

Матрас по-прежнему стоил денег

Последние семьдесят шесть дней Марии-Антуанетты

В ночь с 1 на 2 августа 1793 года Марию-Антуанетту забрали из Тампля и перевезли в Консьержери. Дети и сестра Людовика XVI остались в прежней тюрьме. Сам король был уже казнён. В Консьержери бывшая королева провела последние 76 дней своей жизни. Два жандарма круглосуточно находились рядом, не оставляя ей никакой приватности. Это, пожалуй, было самым точным наказанием именно для неё. Мария-Антуанетта всю жизнь пыталась создать вокруг себя хотя бы небольшой частный мир. Даже Трианон был для неё способом уйти от двора, где каждый приём пищи, одевание и разговор происходили перед свидетелями. Ошибочно представлять Консьержери как пространство всеобщего равенства перед страданием.

Революция отменила сословные привилегии, однако тюрьма быстро изобрела собственную социальную иерархию. Беднейшие заключённые попадали в так называемые Commun или Paille — тесные тёмные помещения без мебели, где спали на соломе. Те, у кого имелись деньги, могли купить минимальный комфорт по тарифу Pistole: более просторную камеру, кровать, иногда возможность принимать посетителей, писать или заказать последний портрет. То есть тюрьма выглядела как общество в миниатюре. В Декларации прав все были равны, но матрас по-прежнему стоил денег. Мария-Антуанетта не находилась в самых тяжёлых материальных условиях: у неё была отдельная камера, хоть и под постоянным надзором. В октябре начался суд.

За двадцать часов выступили более сорока свидетелей. Адвокатам дали слишком мало времени на изучение дела. Наряду с обвинениями в государственной измене и связях с Австрией прозвучало и абсолютно ложное обвинение в инцесте с собственным сыном. Политическому процессу было недостаточно представить Марию-Антуанетту плохой королевой. Её необходимо было превратить в существо, которое нельзя пожалеть. Поэтому атаковали не только её политическую роль, но и её женское тело, материнство, сексуальность. Когда власть готовит человека к уничтожению, она часто сначала лишает его права оставаться сложным. Вместо живого человека создаётся удобное моральное чудовище, смерть которого уже не требует сомнений.

Суд превратился в публичный спектакль падения монархии. Зрители пришли посмотреть, как королевское тело перестало быть королевским: постаревшее, истощённое, поседевшее, больше не защищённое ни церемониалом, ни дистанцией. После Реставрации тот же процесс пошёл в обратную сторону. Камеру Марии-Антуанетты превратили в искупительную часовню, а вокруг её заключения возник культ реликвий. Некоторые предметы могли быть связаны с королевой, происхождение других остаётся сомнительным. Консьержери стала не только местом памяти, но и местом борьбы за то, кем её следует помнить: преступной королевой или христианской мученицей.

ГЛАВА 7

Семнадцать с половиной

Зал имён и люди, которых катастрофа превращает в строку

В Консьержери есть зал имён. Там собраны сведения о более чем четырёх тысячах человек, прошедших через Революционный трибунал. Мы знаем имена Марии-Антуанетты, Дантона, Камиля Демулена, Шарлотты Корде и Робеспьера. Но массовое насилие никогда не состоит из знаменитостей. Знаменитости лишь удобный интерфейс катастрофы. Через их лица мы пытаемся представить тысячи людей, о которых не знаем практически ничего. На табличке в коридоре камер приведены воспоминания Оноре-Жана Риуффа, заключённого Консьержери. Он описывал полное отсутствие света, тяжёлый воздух, грязь и тесноту: в небольшом пространстве могли находиться семь человек, а политический заключённый оказывался рядом с ворами и осуждённым убийцей.

Его мемуары были опубликованы вскоре после Террора и стали одним из ранних свидетельств о революционных тюрьмах. Риуффу повезло — он выжил и написал. Большинство людей оставили после себя запись в реестре, обвинительный акт, письмо родственнику или же только имя и тире между двумя датами. Список имён одновременно спасает человека от полного забвения и превращает его в строку среди тысяч других. Мы читаем: имя; возраст; профессия; приговор. Но в этой записи нет того, как человек смеялся, кого любил, чего стыдился, кому задолжал деньги, какую песню напевал утром и верил ли, что вернётся домой. Современный мир делает то же самое с любой большой катастрофой.

Мы превращаем людей в статистику, потому что иначе масштаб трудно выдержать психологически: отдельное лицо ещё можно представить, тысячи погибших становятся графиком. Возможно, именно поэтому безымянные узники Консьержери производят более сильное впечатление, чем знаменитые. На одной из табличек в Консьержери приведена песня, написанная заключённым накануне суда. От автора осталось только обозначение: гражданин М… И возраст: семнадцать с половиной лет. Не восемнадцать. Запись сохранила даже эту половину года, ту самую половину, которая в обычной жизни кажется подростку очень важной. В переводе его строки звучат примерно так:

«Нет, ничто не сравнится

с тёмной Консьержери.

Солнце боится войти

сквозь решётку из прутьев.

Но завтра меня будут судить,

они решат мою судьбу,

и трибунал откроет

либо дверь, либо скользящее лезвие».

Мы не знаем, что случилось с гражданином М. На музейной табличке не указано, оправдали его или казнили. Но сама песня говорит о нём удивительно много. Подросток берёт ситуацию абсолютного бессилия и превращает её в ритм. Суд может решить, будет он жить или умрёт. Зато он ещё способен решить, какой рифмой назвать свой страх. В семнадцать с половиной лет будущее кажется бесконечно. Человек думает о любви, путешествиях, взрослении, работе, славе, скуке обо всём, кроме собственной смерти.

Но революция, провозглашавшая рождение нового мира, свела будущее этого мальчика к двум вариантам: дверь или лезвие. Как и война.

ГЛАВА 8

Смерть как рабочий процесс

Фукье-Тенвиль и бюрократия государственного террора

В Консьержери есть табличка об Антуане Фукье-Тенвиле. На ней этот садист выглядит почти образцовым государственным служащим. Жил рядом с местом работы. Мало спал. Утром спускался в кабинет. Готовил дела. Контролировал помощников, секретарей и переписчиков. Следил, чтобы заседания начинались вовремя и приговоры исполнялись. Только вот его рабочим процессом была смерть. Фукье-Тенвиль был общественным обвинителем Революционного трибунала и главным организатором проходивших в Консьержери процессов. Через него прошли дела Марии-Антуанетты, жирондистов, эбертистов, Дантона, Камиля Демулена и многих других. Он не обязательно решал, кого политическая власть назначит врагом.