Банк доброго государства

— Садись, — сказала она. — Чай остынет.

— Он всё равно ещё горячий.

— Ничего, значит, не обожжёшься.

— Интересная логика.

— Рабочая.

Миша сел. Таблетки лежали рядом, как маленькие белые надзиратели.

— После еды, — сказала бабушка, даже не глядя на него.

— Я молчу.

— Ты громко молчишь.

Он взял сырник. Сырник оказался вкусным. Это было почти нечестно: бабушка могла говорить что угодно, могла проверять его пульс глазами, могла перечислять запреты на весь день, но готовила так, что сопротивляться становилось труднее.

— Сегодня со мной на рынок сходишь, — сказала она.

Миша чуть не подавился.

— Зачем?

— Затем, что мне надо.

— Ба, мне шестнадцать. Я могу не ходить на рынок под конвоем.

— Очень хорошо, что можешь. Значит, пойдёшь без конвоя, но со мной.

— У тебя логика сегодня особенно рабочая.

Она отложила деньги и посмотрела на него.

— А ты куда собирался?

— Никуда.

— Для «никуда» ты вчера книгу на стол положил.

Миша замер. Потом взял чашку.

— Я читать собирался.

— На улице?

— Почему на улице?

— Потому что дома ты вчера её не читал. Дома ты сидел у окна и делал вид, что думаешь о высоком.

— Может, я правда думал о высоком.

— О высоком обычно так не ухмыляются.

Он почувствовал, что краснеет, и разозлился заранее — ещё до того, как бабушка успела что-нибудь понять.

— Я хотел до слободы дойти, — сказал он. — Посмотреть нормально. Вчера не дошёл.

Бабушка молчала.

Он ожидал, что она сразу начнёт: жара, сердце, таблетки, один не ходи. Но она просто взяла чайник, долила ему кипятка, потом села напротив.

— До слободы можно, — сказала она наконец. — Если после завтрака. И если не в самое пекло.

— После завтрака — это сейчас.

— Сейчас ещё не после. Сейчас ты ешь.

— А рынок?

— Рынок подождёт. Никуда он за столько лет не делся и сегодня не денется.

Миша насторожился. Победы у бабушки никогда не давались просто так.

— Но, — сказала она.

Вот оно.

— На реку не лезь. У Серой берега скользкие, камни, стекло. Местные там как козы скачут, а ты не местный.

— Я и не собирался купаться.

— До озера не ходи.

— Я и не собирался.

— На солнце долго не стой.

— Ба.

— И не бегай.

— Ба!

— Я сказала.

Она сказала это спокойно. Не повысила голос. Не стала давить. Просто поставила точку так, как ставила чашку на стол: уверенно, точно, без сомнений.

Миша положил вилку.

— Я вообще-то просто собирался посмотреть стены.

— Вот и смотри стены.

— Стены не бегают.

— Зато ты можешь.

— Не могу, потому что ты запрещаешь?

— Не можешь, потому что нельзя.

Слово «нельзя» повисло над столом так привычно, что даже спорить с ним было скучно. Оно жило с Мишей давно. У него было много голосов: мамин, врачебный, физруковский, бабушкин. Иногда Мише казалось, что это слово старше его самого.

Он доел сырник молча.

Бабушка подвинула к нему таблетки и стакан воды. Он выпил, не устраивая демонстрации. Сегодня ему не хотелось тратить силы на войну с блистером. У него были дела поважнее.

— Деньги возьми, — сказала бабушка.

— Зачем?

— Воды купишь. Или мороженое. Только не ледяное и не сразу после жары.

— Ба, мороженое не бывает не ледяное.

— Бывает, если подождать.

— Тогда это уже не мороженое.

Она сделала вид, что не услышала. Пересчитала мелочь, добавила к ней десятку, потом ещё одну, подумала и положила сверху пятёрку.

— Вот. Только не трать всё на ерунду.

— А на что можно?

— На полезное.

— Мороженое полезное?

— Для настроения — да. Для горла — нет. Сам решай, что у тебя важнее.

Миша взял деньги. Мелочь была тёплая от её ладони.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени. Вернёшься — посмотрим.

— Ты так говоришь, будто я ухожу на войну.

— Миша.

— Всё, понял. Не бегать, не купаться, не стоять на солнце, не покупать ледяное, не жить слишком громко.

Бабушка посмотрела на него устало.

— Жить громко можно, — сказала она. — Только не глупо.

Он не сразу нашёлся, что ответить.

На лестнице было прохладнее, чем в квартире. В подъезде пахло утренней сыростью, пылью и чужим супом, который кто-то уже поставил вариться. Велосипед на первом этаже стоял там же, красный, облезлый. Миша прошёл мимо него осторожно, хотя бабушки рядом не было, и от этого стало совсем обидно.

Во дворе день только набирал силу. Мальчишек с мячом ещё не было. Старухи уже сидели, но говорили тихо, берегли силы перед основным дневным дежурством. Из окна второго этажа доносилась музыка, но не вчерашняя громкая, а какая-то ещё не проснувшаяся. На верёвках во дворе висели простыни, и солнце просвечивало сквозь них так ярко, будто там, за тканью, был не двор, а море.

Миша вышел со двора и сначала честно пошёл в сторону слободы.

Потом свернул к киоску.

Не потому что собирался встретить Леру. От киоска тоже можно было пройти к слободе. Даже удобнее. Наверное.

Продавщица была та же — синее платье, недовольное лицо, газета в руках. У окошка стоял мужчина в кепке и покупал сигареты. Дальше мальчишка лет десяти выбирал жвачку, долго изучая разложенные за стеклом вкладыши и пачки. Радио внутри киоска несносно хрипело, потом вдруг поймало припев, от которого продавщица поморщилась и сделала звук тише.

Леры не было.

Миша почувствовал облегчение. Почти сразу — раздражение от этого облегчения. Потом ещё что-то, похожее на разочарование, но он решил не разбираться.

Он подошёл к окошку.

— Воды? — спросила продавщица, даже не подняв глаз.

— Мороженое.

— Какое?

Он посмотрел на выцветший список. Рожок, эскимо, фруктовый лёд, пломбир. Всё выглядело одинаково растаявшим уже на картинках.

— Пломбир.

— Ванильное бери, вчера привезли, пока не растаяло.

— Оно же в морозилке.

— У нас всё может.

Миша отдал деньги. Продавщица достала пломбир, завёрнутый в тонкую бумагу, и положила на прилавок. Мороженое было твёрдое, холодное, настоящее. Он взял его и отошёл в тень у стены, развернул упаковку, стараясь не испачкать пальцы.

— А ты всё-таки пришёл.

Он едва не уронил пломбир.

Лера сидела на низком бетонном бортике у газетного киоска, куда он даже не посмотрел. На ней была другая майка — жёлтая, выгоревшая почти до белого, и те же джинсовые шорты. Волосы сегодня были сухие, но всё равно собраны как попало. В руках она держала кусок белого мела и рисовала на асфальте линии.

— Я не к тебе, — сказал Миша.

— Конечно.

— Я к киоску.

— А я думала, к памятнику градостроительства федерального значения.

— Тут нет памятника градостроительства федерального значения.

— Зато есть киоск. Для приезжих почти одно и то же.

Миша подошёл ближе. На асфальте перед ней была нарисована карта — не настоящая, а какая-то своя. Кривые линии, стрелки, кружки, крестики. В одном месте было написано: «тут скучно», в другом: «тут кусается собака», дальше: «тётка», «киоск», «река», «место, где врут экскурсоводы».

— Это что? — спросил он.

— Секретная карта.

— Чего?

— Нормального Александрова.

— А «место, где врут экскурсоводы» — это слобода?

— Ага.

— Они не врут. Они упрощают.

— Вот. Уже врёшь как экскурсовод.

Он откусил пломбир и сразу пожалел: зубы свело от холода. Лера заметила.

— С тормозами, но без терпения.

— Ты всё комментируешь?

— Нет. Только то, что в глаза бросается.

Она встала, провела мелом ещё одну линию, потом сунула мел в карман. На её пальцах осталась белая пыль.

— Ну что, профессор? Версии освежил?

— Какие версии?

— Про царя, сына и убийство. Не делай лицо. Ты вчера сам начал.

— Я не начал. Я уточнил.

— Значит, сегодня продолжишь.

— А если я занят?

— Чем?

Миша показал пломбир.

— Второй завтрак.

— Очень серьёзное занятие. Идём.

— Куда?

— Куда ты вчера не дошёл. К слободе.

— Я сам собирался.

— Конечно. Просто случайно через мой киоск, в уговорённое время и с серьёзным лицом.

— У меня нормальное лицо.

— На нём написано: «Я пришёл не поэтому».

— А на твоём?

— А на моём написано: «Я всё поняла».

Она пошла первой.

Опять.

Миша хотел сказать, что он не обязан идти за ней. Что вообще-то человек может купить пломбир и спокойно съесть его в одиночестве. Что экскурсии по Александрову он тоже не обещал, а если обещал, то не официально. Но Лера уже двигалась вдоль улицы, не оглядываясь, будто была уверена: он пойдёт.

И это было самое неприятное.

Потому что она была права.

Он пошёл.

— Ты всегда так быстро ходишь? — спросил он, догнав её через несколько шагов.

— Я нормально хожу.

— Нет.

— А ты всегда так медленно ешь мороженое?

— Я его ем нормально.

— Нет.

Он хотел ускориться, но удержался. Не из-за бабушки даже — из вредности. Не хватало ещё подстраиваться под неё.

Лера, будто почувствовав это, замедлилась. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы он мог идти рядом, но не мог обвинить её в жалости.

Это было неожиданно.

Миша посмотрел на неё сбоку. Она делала вид, что рассматривает витрину магазина.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Если ничего, не смотри как следователь.

— Ты всех допрашиваешь, кто на тебя смотрит?

— Только подозрительных.

— Я подозрительный?

— Ты приезжий, профессор и с тормозами. Конечно.

Он усмехнулся.

Они свернули к улице, ведущей к слободе. Утренний город был другим, чем вчера вечером. В нём было меньше пива и больше дел: женщины шли с сумками, продавцы открывали киоски, у магазина разгружали ящики с бутылками, какая-то девочка вела за руку младшего брата, который ныл, что хочет лимонад. Возле забора старик поливал цветы из зелёной лейки. Вода темнела на пыльной земле и быстро исчезала.

— Ты тут живёшь? — спросил Миша.

— Пока лето — живу.

— То есть тоже не совсем местная?

Лера бросила на него быстрый взгляд.

— Я местнее тебя.

— Сильный аргумент.

— Достаточный.

— А вообще где?

— В Сергиевом Посаде. У мамы работа там. А летом я у тётки. Тут лучше.

— Чем лучше?

— Тут меня меньше знают.

Он хотел спросить, почему это хорошо, но не успел.

— А ты из Москвы прямо? — спросила она.

— Прямо.

— Район?

Он назвал.

Лера кивнула так, будто это ей что-то сказало.

— Богато живёте?

— Очень. Золотые унитазы, личный шофёр, завтрак с Лужковым.

— Ага. И поэтому тебя к бабушке на электричке отправили.

— Шофёр устал.

Она рассмеялась.

От этого смеха у Миши внутри что-то нелепо подпрыгнуло. Не сердце — или сердце, но он сразу запретил себе так думать. Стало легко. На секунду. Как будто его колкость не оттолкнула человека, а наоборот — попала туда, куда надо.

Они подошли ближе к стенам.

Александровская слобода не возникала сразу вся. Сначала между деревьями показывались белые участки стены, потом тёмные крыши, потом купола. Рядом с древним и белым стояли ларьки, пыльные машины, женщина продавала семечки из газетного кулька, у забора мальчик пытался открыть бутылку лимонада об край скамейки. Всё смешивалось так просто, будто историческое место не требовало отдельного уважения, а просто терпеливо жило посреди города.

Лера шла по узкой тени у стены и ела семечки из маленького пакета. Когда она успела их достать, Миша не заметил.

— Ну? — сказала она.

— Что?

— Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Версии.

— Ты же длинное не любишь.

— А ты коротко.

Миша посмотрел на стены. Вчера он думал о них один, и это было удобно. Теперь надо было говорить вслух, причём так, чтобы не выглядеть занудой. Это было сложнее, чем читать.

— Вообще, — начал он, — Александровская слобода — это не просто монастырь и музей. При Иване Грозном это фактически была царская резиденция. Некоторое время отсюда страной управляли.

Лера подняла брови.

— Отсюда?

— Да.

— Из Александрова?

— Представь себе.

— Москва обиделась?

— Думаю, Москва тогда вообще часто обижалась. Но молча.

Лера фыркнула.

— Уже лучше. Продолжай.

Миша почувствовал, что уголки рта сами тянутся вверх, и сделал вид, что смотрит на стену.

— Здесь был государев двор. Сюда приезжали послы, бояре. Здесь же была опричнина.

— Это где всех в чёрном и на лошадях?

— Это в кино. Но примерно да. Только на самом деле хуже.

— Почему?

— Потому что в кино страшное заканчивается, когда выключают телевизор.

Лера перестала грызть семечки.

— Красиво сказал.

— Я не специально.

— Значит, случайно умный.

— Спасибо.

Они прошли мимо группы туристов. Женщина-экскурсовод под зонтиком говорила громко и устало, как человек, повторяющий одно и то же много лет. Туристы слушали не все. Один мужчина снимал на фотоаппарат жену у стены, мальчик лет семи ковырял носком пыль, две женщины обсуждали, где здесь туалет.

— Вот они сейчас точно врут? — тихо спросила Лера.

— Не обязательно.

— Но упрощают?

— Скорее всего.

— Тогда давай не как они.

Миша посмотрел на неё.

— В смысле?

— Без «здесь великий государь пребывал» и вот этого всего. Нормально расскажи. Что тут было? Ведь тут красиво.

Он пожал плечами, но внутри что-то расправилось. Она не просила его замолчать. Не смеялась над книжкой. Не говорила: «Ой, всё, зануда». Она правда хотела знать. Или делала вид так хорошо, что разницы пока не было.

— Красиво — не то слово, — сказал он, глядя на стены. — Тут людей пытали, решения принимали, страну ломали. Тут не открытка. Тут власть жила. А где власть живёт, там обычно кому-то плохо.

— Умеешь ты испортить экскурсию.

— Я улучшаю.

— Угу. До тебя были белые стены и купола, после тебя — пытки и кому-то плохо.

— Зато честно.

— Честно не всегда весело.

— Я не обещал весело.

— Зря. Со мной надо обещать весело.

Она сказала это легко, но Миша почему-то запомнил.

Они остановились у места, откуда открывался вид на стены и часть монастыря. Лера села на низкий каменный выступ, подтянула одну ногу, поставила подбородок на колено. Миша остался стоять. Пломбир давно закончился, бумажка липла к пальцам. Он смял её и сунул в карман.

— А про сына? — спросила Лера.

— Про царевича Ивана?

— Ну да. Где он его убил?

— Никто точно не знает, как было. Есть версия, что ударил посохом. Есть версия, что это вообще поздняя легенда или преувеличение. Но история красивая.

— Убийство сына — красивая история?

— Не красивая. Сильная. Это разные вещи.

Лера посмотрела на него без насмешки.

Теперь уже правда без насмешки.

— Ты странный, Михаил.

— Я Миша.

— Нет. Когда ты так рассказываешь, ты Михаил.

Он не знал, что на это ответить. Почему-то ему стало приятно, хотя она вроде бы снова его поддела.

Где-то рядом ударил колокол. Не громко, не торжественно — один раз, потом ещё. Звук прошёл над стенами и растворился в жарком воздухе. Лера подняла голову.

— Я сюда раньше часто бегала, — сказала она.

Миша сразу услышал это слово.

Бегала.

— От кого? — спросил он.

— Не от кого. Просто. Тут можно быстро пробежать вдоль стены, свернуть к реке, потом обратно через двор. Если тётка зовёт домой, успеваешь сделать вид, что почти пришла.

— И зачем?

Она посмотрела на него так, будто вопрос был странный.

— Потому что можно.

Миша отвёл взгляд.

Потому что можно.

У некоторых людей все причины помещались в эти три слова.

Лера спрыгнула с выступа.

— Ладно, профессор. Музейный Александров ты показал.

— Вообще-то ты меня сюда привела.

— Не спорь с экскурсантом. Теперь я тебе как-нибудь покажу нормальный.

— А это какой?

— Не стены, не таблички и не места, где все делают вид, что им интересно. Нормальный. Где купаются, где сидят, где вечером музыка, где можно уйти так, чтобы тётка думала, что ты у соседки, а соседка — что ты у тётки.

— Звучит как преступная схема.

— Это лето.

— И где это?

— Есть места.

— Например?

Она прищурилась, оценивая его.

— Например, Дичковское.

— Озеро?

— Ух ты, ты и это знаешь.

— Мне бабушка сказала туда не ходить.

— Тем более нормальное место.

— Логика у тебя как у террориста.

— Как у человека, который умеет отдыхать.

Он хотел сказать, что на озеро он точно не пойдёт. Что ему не разрешили. Что далеко. Что жарко. Что вообще у него другие планы.

Но вместо этого спросил:

— А далеко?

Лера улыбнулась.

— Для приезжего — да. Для нормального человека — нет.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно. Но это не сегодня.

— А когда?

— Посмотрим.

Она пошла вниз по улице, уже не так быстро, как раньше. Или Миша просто успел привыкнуть к её шагу.

Он двинулся рядом.

Теперь они шли вместе. Не потому что она тащила его вперёд, и не потому что он случайно оказался за ней. Просто рядом. Некоторое время никто ничего не говорил, и Миша вдруг понял, что молчание с ней не такое, как с бабушкой или во дворе. Его не нужно было заполнять оправданиями.

У стены, в тени, сидел рыжий кот и вылизывал лапу. Лера щёлкнула пальцами, кот даже не посмотрел.

— Местный, — сказала она. — Поэтому без тормозов. Просто ему всё равно.

— Хороший уровень.

— Тебе есть к чему стремиться.

— Стать рыжим котом?

— Для начала перестать всё время думать.

Миша посмотрел на неё.

— А если не получится?

Лера пожала плечами.

— Тогда думай шустрее.

Они вышли от стен к улице, где тени от деревьев ложились на пыльный асфальт узкими полосами. День поднялся высоко, но жара ещё не стала злой. Она пока только предупреждала, что скоро всё вокруг начнёт плавиться: крыши, листья, мысли, терпение.

Лера шла по бордюру, раскинув руки, будто это был канат над пропастью. Сандалии у неё цеплялись за край, но она не смотрела под ноги. Миша смотрел. Не нарочно — просто не мог иначе.

— Ты упадёшь, — сказал он.

— Не упаду.

— Откуда знаешь?

— Я тут сто раз ходила.

— На сто первый падают.

— Это у вас, профессоров, так. У нормальных людей опыт накапливается.

— И самоуверенность.

— Она тоже полезная.

Лера спрыгнула с бордюра легко, почти без звука, и пошла дальше уже по дороге. На углу стояла бабушка с сумкой на колёсиках и ругалась с мальчиком лет десяти, который пытался проскочить мимо на велосипеде. Из открытого окна на втором этаже тянуло жареной рыбой. Где-то за стенами, со стороны Серой, кричали дети. Крик был высокий, водяной, летний: так кричат не от страха, а от слишком холодной воды или от того, что кто-то брызнул в лицо.

Лера повернула голову на этот крик и улыбнулась.

— Сейчас там все, — сказала она.

— На реке?

— Ага. Кто рядом живёт — на Серой. Кто не ленится — на Дичковском.

— А ты?

— Я не ленивая.

— Не заметил.

— Потому что с тормозами.

Он уже почти привык к этому слову, хотя оно всё ещё цепляло.

— И что там, на твоём Дичковском? — спросил он.

— Не моё оно. Хотя могло бы быть.

— Скромно.

— А что? Хорошее озеро. Сосны, вода нормальная, места много. Если прийти с утра, можно занять помост. Если днём — уже поздно, все нормальные места разобрали. Мальчишки прыгают, девчонки делают вид, что не смотрят, потом всё равно смотрят. Кто-то обязательно приносит магнитофон. А ещё там есть один корень у берега, о который все спотыкаются, хотя все про него знают.

— Звучит опасно.

— Звучит как обычное лето.

Миша промолчал.

Для неё лето было набором мест, куда можно идти: река, озеро, помост, сосны, вечерняя музыка, дворы, где можно исчезнуть между тёткой и соседкой. Для него лето всегда было списком ограничений. Не перегреться. Не переутомиться. Не бегать. Не далеко. Не одному. Не в воду после жары. Не в толпу. Не спорить. Не делать вид, что всё как у всех.

— Ты купаться умеешь? — спросила Лера.

— Умею.

— Нормально или по-московски?

— Это как?

— Стоять по пояс и говорить, что вода холодная.

— Нормально умею.

— А бегаешь?

Вопрос прозвучал так просто, что Миша сначала даже не понял, почему внутри всё неприятно сжалось. Она спросила не зло, не с насмешкой, не проверяя. Для неё это было одно из обычных человеческих умений. Купаешься? Бегаешь? Ныряешь? Знаешь, где продают нормальное мороженое?

— При чём тут это? — сказал он.

— Ну как? До озера надо идти. Иногда быстро. Если место хочешь занять. А обратно можно бегом, пока тётка не заметила, что тебя нет уже три часа.

— Я не очень.

— Что — не очень?

— Бегаю.

Она посмотрела на него. Не внимательно даже, а вскользь. Будто он сказал, что не любит свёклу.

— Не любишь?

— Типа того.

— Странно.

— Почему?

— Все мальчишки любят бегать.

— Значит, я не все.

— Это я уже поняла.

Она сказала это без обиды и без жалости. И этим почему-то сделала хуже. Если бы она начала спрашивать, Миша мог бы закрыться. Если бы засмеялась, можно было бы разозлиться. А она просто приняла его странность как очередную деталь: приезжий, профессор, с тормозами, бегать не любит. Набор признаков.

— Так ты покажешь? — спросил он.

— Что?

— Озеро.

Лера остановилась.

Они стояли у перекрёстка. Одна улица уходила к слободе и реке, другая — обратно к киоскам, третья тянулась вглубь города, туда, где дома становились ниже, зелени больше, а жара казалась пыльнее. По этой третьей, видимо, и надо было идти к Дичковскому. Там не было ни белых стен, ни туристов, ни экскурсоводов. Только обычная улица, которая ничего не обещала человеку, если он не знал, куда ведёт.