Банк доброго государства

Тревожно.

Шумно.

Живо.

И он пока не хотел уходить.

Миша пытался сушить волосы так, чтобы это не выглядело слишком аккуратно.

Получалось плохо.

Он сначала провёл полотенцем по голове, потом понял, что делает это как после душа дома, слишком тщательно, и сразу бросил полотенце на колени. Лера заметила, конечно. Она вообще замечала всё, что ему хотелось бы оставить незамеченным.

— У вас в Москве даже голову вытирают по плану? — спросила она.

— Да. Сначала левая сторона, потом правая.

— А макушку по праздникам?

— Только по согласованию с управой.

Лера фыркнула и вытянула ноги. На ступнях у неё прилипли сосновые иголки, но она не обращала внимания. Сидела спиной к стволу, ковыряла пальцем застывшую каплю смолы на коре и время от времени поглядывала на воду, будто проверяла, не исчезло ли озеро, пока они тут разговаривают.

За их спинами хрипел магнитофон. Санька опять что-то в нём подкручивал, Ксюха ругалась, что от его ремонта звук становится только хуже. Димка с помоста орал, что сейчас прыгнет «бомбочкой века», и кто-то лениво отвечал ему, что прошлую «бомбочку века» он уже обещал десять минут назад.

Вода блестела сквозь ветки. От неё тянуло прохладой, от земли — сухой хвоей, пылью и нагретыми корнями. Мокрые полотенца висели на ветках, как флаги какой-то очень маленькой и очень счастливой страны.

— А у вас там, в Москве, куда летом ходят? — спросила Лера.

— Куда отправят.

— Скучно.

— Зато честно.

— А сам?

— Во двор. В парк иногда. В кино. Если деньги есть.

— А купаться?

— В Москве-реке? Спасибо.

— Зажрался.

— Просто хочу выжить.

— Тоже аргумент.

Она отковырнула кусочек смолы, понюхала палец и тут же поморщилась.

— Фу.

— Зачем нюхала?

— Чтобы узнать.

— И как?

— Узнала.

Миша усмехнулся.

Лера вытерла палец о траву, потом взяла пакет с семечками, который, кажется, появлялся у неё из воздуха, и протянула ему.

— Будешь?

— Не люблю с шелухой.

Она посмотрела на него с настоящим недоумением.

— Семечки?

— Ну да.

— Ты серьёзно?

— В Москве чищеные покупаем.

— Я так и знала.

Она насыпала немного семечек ему на ладонь.

— Смотри. Кладёшь, щёлкаешь, выплёвываешь. Только не давись, профессор, а то будет глупая смерть.

— Спасибо за заботу.

— Это не забота. Это техника безопасности.

Он попробовал. Семечка треснула неправильно, шелуха расползлась во рту, ядро потерялось.

Лера смотрела с таким выражением, будто перед ней происходил редкий научный опыт.

— Ужас, — сказала она.

— Зато я знаю про опричнину.

— Сомнительная замена.

— У каждого свои сильные стороны.

— А слабые?

Он хотел ответить колкостью, но почему-то не стал.

Слабых сторон было слишком много, и все они сидели рядом с ним под сосной: дорога, вода, пульс, усталость, рюкзак с бутылкой, полотенце на коленях, желание снова зайти в озеро и понимание, что лучше бы посидеть.

Лера тоже не стала развивать. Она бросила горсть шелухи в траву и сказала:

— Я в Сергиевом семечки тоже не ем.

— Почему?

— Там нельзя просто сидеть и есть семечки.

— Кто запретил?

— Никто. В том-то и дело. Никто не запрещает, но все смотрят так, будто уже записали.

— Что записали?

— Всё. Как сидишь, с кем сидишь, во сколько пришла, почему волосы мокрые, почему майка грязная, почему опять колено разбито. У нас двор такой. И школа такая. И мама такая иногда.

Она говорила легко, будто жаловалась не всерьёз. Но Миша услышал, что не совсем.

— А здесь?

— Здесь меня тоже знают. Но меньше. И хуже.

— Это плюс?

— Конечно. Когда тебя плохо знают, можно быть кем угодно.

— Например?

— Быстрой. Громкой. Невоспитанной. Нормальной.

— Невоспитанная и нормальная — это одно и то же?

— Смотря кто оценивает.

Она снова посмотрела на воду. Димка прыгнул наконец своей «бомбочкой века», поднял волну и восторженный мат с соседнего края помоста.

— Тётка ворчит, — сказала Лера. — Но тётка ворчит на всё. На погоду, на соседку, на цены, на то, что арбуз большой, на то, что маленький. Её ворчание можно пережить.

— А дома нельзя?

— Дома всё серьёзнее. Там если тебе сказали «ты же девочка», значит, дальше будет длинно.

Миша кивнул.

— Мне говорят: «тебе же нельзя».

Лера повернула голову.

— Что нельзя?

Он пожал плечами.

— Разное.

— Бегать?

Она сказала это просто. Уже не как у киоска, не как шутку через плечо. Просто вспомнила.

Миша взял семечку, повертел в пальцах и положил обратно на ладонь.

— Бегать. Перегружаться. Волноваться. Жить неправильно.

— Жить неправильно всем нельзя.

— Мне особенно.

Лера не улыбнулась. И не сказала: «почему?» — за что он был ей почти благодарен.

— Из-за сердца? — спросила она после паузы.

Слова прозвучали тихо, но не страшно. Будто она спросила не про диагноз, а про вещь, которую он сам держит в руке и всё равно прячет.

— Оно не любит подвигов, — сказал Миша.

— А ты любишь?

— Я люблю, когда мне не объясняют заранее, что я не справлюсь.

Лера посмотрела на него внимательнее. На этот раз без прищура, без игры. Потом кивнула, будто ответ был не полный, но достаточный.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно.

— Ну и ладно.

Это было странно. Обычно взрослые после такого начинали выяснять. Что именно, как давно, что сказал врач, можно ли купаться, а если нельзя, то зачем он полез. Лера не стала. Она просто сидела рядом и щёлкала семечки. Неровно, быстро, иногда промахиваясь шелухой мимо ладони.

— Ты поэтому всё время считаешь? — спросила она вдруг.

— Что считаю?

— Не знаю. Тень. Шаги. Где сесть. Ты думаешь, я не вижу?

Миша почувствовал, как внутри опять всё сжалось.

— Наблюдательная.

— Я же говорила.

— И что?

— Ничего.

— Если ничего, зачем сказала?

Лера пожала плечами.

— Чтобы ты знал, что я заметила. И что мне не обязательно делать из этого цирк.

Он не нашёлся, что ответить.

Ксюха крикнула с берега:

— Лерка! Вы там философский кружок открыли? Иди сюда!

— Сейчас! — отозвалась Лера, но не встала сразу.

Это тоже было новым.

Обычно она вскакивала сразу, как будто любое движение уже начиналось до неё. Теперь она ещё несколько секунд сидела рядом, ковыряла кору и смотрела на озеро.

— Тебя зовут, — сказал Миша.

— Слышу.

— Иди.

— А ты?

— Я посижу.

— Умничать будешь?

— Отдыхать.

— Серьёзное заявление.

Она поднялась, отряхнула шорты от иголок, сделала шаг и остановилась.

— Ты идёшь или тут будешь умничать?

— Ты же сказала, что меня зовут не туда.

— Я передумала.

— Быстро.

— Я вообще быстрая.

Он мог остаться. Даже должен был, наверное. Сердце уже успокоилось, но в теле была усталость от дороги, воды, людей, солнца. Самым разумным было посидеть ещё десять минут в тени.

Миша встал.

— Иду.

— Вот. Поддаёшься воспитанию.

— Плохому.

— Зато весёлому.

Они пошли к воде.

Лера сначала шла, потом, услышав Димкин крик «кто первый до помоста», сорвалась с места — не совсем бегом, но быстрым, лёгким шагом по горячей земле. Ксюха уже махала ей рукой. Санька стоял у края воды, держа магнитофон под мышкой и вопя, что он «с техникой в воду не полезет, он не самоубийца».

— Лер, давай! — крикнул Димка. — Последняя!

— Сам ты последний!

Лера рассмеялась, повернулась на ходу к Мише:

— Не тормози, профессор!

И именно в этот момент споткнулась.

О тот самый корень.

Корень выпирал у берега, гладкий, серый, натёртый множеством босых ног. Лера рассказывала о нём десять минут назад так уверенно, будто только дурак мог попасться. Она зацепилась носком, нелепо взмахнула руками и упала на бок, больше сердито, чем страшно. Песок взлетел, кто-то ойкнул, Димка заржал первым.

— Лерка! Корень победил!

— Заткнись! — крикнула она, ещё не встав.

Ксюха тоже смеялась, но уже шла к ней.

Миша оказался рядом раньше, чем успел подумать. Не бегом. Он не побежал. Но подошёл быстро — настолько быстро, что сам это заметил.

— Нормально? — спросил он.

— Прекрасно, — сказала Лера сквозь зубы. — Я всегда так отдыхаю.

Она села, отряхнула ладонь и тут же поморщилась. На коже была ссадина — не глубокая, но песок прилип к мокрой царапине. Колено тоже ободралось, поверх старой царапины появилась новая, ярче.

— Кровь! — радостно сообщил Димка.

— Спасибо, врач, — сказала Ксюха. — Без тебя не заметили бы.

Лера попыталась встать.

— Сиди, — сказал Миша.

Она резко посмотрела на него.

— Чего?

Он сам удивился своему тону. Не приказному даже, а спокойному и уверенному — такому, каким бабушка иногда говорила ему: сначала вода, потом таблетки, не вскакивай.

— Песок надо смыть, — сказал он уже мягче. — А то будет щипать.

— И что?

— И всё. Сиди.

Ксюха подняла брови, но ничего не сказала. Только усмехнулась и ушла обратно к воде, будто решила, что тут стало интереснее без неё.

Лера фыркнула.

— Ты всегда такой строгий, когда люди падают?

— Только когда падают неправильно.

— А правильно — это как?

— Не на песок.

Он снял с плеча рюкзак, достал бутылку воды. Бабушкину. Ту самую, которую не хотел замечать. Отвинтил крышку.

— Руку.

— Я сама.

— Тогда сама.

Он протянул ей бутылку. Лера взяла, попыталась полить на ладонь, пролила больше на ногу и выругалась себе под нос.

Миша молча забрал бутылку обратно.

— Руку, — повторил он.

Она на секунду упрямо сжала пальцы, потом всё-таки протянула ладонь.

Миша лил воду медленно. Песок сходил не сразу, собирался тёмными крупинками у края ссадины. Лера морщилась, но руку не отдёргивала. Он достал из рюкзака чистый носовой платок — бабушка положила утром, конечно, тоже «на всякий случай», — намочил угол и осторожно провёл вокруг царапины.

— У тебя даже помощь с тормозами, — сказала Лера.

Но сказала не зло.

— Зато без осложнений.

— Слово-то какое. Осложнения.

— Очень полезное слово.

— Для профессора?

— Для живого человека.

Она замолчала.

На секунду вокруг стало особенно слышно озеро: плеск, крики, магнитофон, шуршание хвои под чужими ногами. Миша видел только её ладонь, мокрую, в песке, с тонкой красной полосой. И свою руку, которая держала платок спокойно. Не дрожала. Не торопилась.

Странно: осторожность, из-за которой он обычно чувствовал себя слабым, сейчас оказалась нужной.

Лера тоже, кажется, это почувствовала. Она смотрела уже не на воду и не на Димку, а на его пальцы.

— Всё, — сказал Миша. — Жить будешь.

— Обидно. Я уже приготовилась к памятнику.

— Памятник осторожности занят мной.

— Тогда мне какой?

— Корню-победителю.

Она прыснула, хотя явно старалась не смеяться.

— Иди ты.

— Это благодарность?

— Это почти.

Он закрутил бутылку, убрал платок в отдельный карман рюкзака. Потом посмотрел на колено.

— Там тоже надо смыть.

— Там само.

— Песок не само.

— Миша.

Он поднял руки.

— Всё. Молчу. Твои осложнения — твоё дело.

— Вот именно.

Она всё-таки плеснула водой на колено, поморщилась, потом встала. Сначала резко, как обычно, но тут же перенесла вес на другую ногу. Почти незаметно. Почти.

— Видишь? — сказала она громко, обращаясь уже ко всем. — Ничего не было.

— Было! — крикнул Димка. — Корень напал!

— Корень сам напал, — сказал Миша.

Лера посмотрела на него и рассмеялась.

Не громко, не для всех. Для него.

— Вот, — сказала она. — Уже учишься.

— Чему?

— Правильно объяснять очевидное.

Она отдала ему бутылку и пошла к воде. На этот раз не побежала. Просто пошла быстро, прихрамывая совсем чуть-чуть и делая вид, что не прихрамывает.

Миша закинул рюкзак на плечо и двинулся следом.

Он устал сильнее, чем хотел признавать. Солнце поднялось выше, шум стал гуще, в голове чуть звенело от воды, смеха и всего этого лета. По-хорошему, надо было уже думать о дороге назад.

Он посмотрел на Леру.

Она стояла у воды, мокрая, взъерошенная, с ободранной ладонью, злая на корень и всё равно счастливая.

Домой он точно вернётся позже, чем планировал.

Обратно они пошли не сразу.

Сначала Лера всё-таки ещё раз полезла в воду — «ненадолго», как она сказала, и пропала там минут на двадцать. Потом Димка притащил откуда-то тёплый лимонад в большой пластиковой бутылке, все пили по очереди из горлышка, Ксюха ругалась, что это негигиенично, но пила тоже. Санька снова чинил магнитофон, теперь уже с видом человека, который не ремонтирует технику, а ведёт с ней трудные переговоры.

Миша сидел под сосной, ел семечки, которые всё ещё не умел щёлкать нормально, и время от времени смотрел на дорогу.

Он понимал, что уже поздно.

Не катастрофически поздно. Не так, чтобы бабушка вызывала милицию, скорую и весь двор. Но достаточно, чтобы на кухне стояла тишина, а на столе — таблетки, которые ждали его с укором.

— Тебя дома съедят? — спросила Лера, плюхнувшись рядом на траву.

Волосы у неё были мокрые, ладонь с ссадиной подсохла и покрылась тонкой тёмной корочкой. Колено тоже выглядело так, будто Лера сегодня спорила не только с водой, но и с землёй.

— Не целиком, — сказал Миша. — Сначала допросят.

— Скажешь, что попал в плен к местным.

— Боюсь, это не смягчит приговор.

— Тогда скажи правду.

Он посмотрел на неё.

— Какую?

— Что был на озере.

— Очень новаторская идея.

— А что? Ты же был.

— Логично.

— Я вообще логичная.

— Особенно когда покупаешь арбуз размером с ребёнка.

— Это была стратегическая закупка.

Он усмехнулся, но почти сразу снова посмотрел на дорогу.

Лера заметила.

— Идём, — сказала она.

— Ты же хотела ещё купаться.

— Я передумала.

— Быстро.

— Я же говорила.

Она встала, отряхнула шорты, поморщилась от колена и тут же сделала вид, что не поморщилась. Миша тоже поднялся. Рюкзак оказался тяжелее, чем утром: книга, бутылка, мокрое полотенце, платок в отдельном кармане. И ещё что-то невидимое, но ощутимое — весь этот день, который теперь надо было донести до бабушкиной квартиры.

Дорога назад была пыльной и длинной.

Солнце уже пошло вниз, но жара не ушла. Она лежала на улицах, на заборах, на рельсах, на крышах старых «Жигулей». От Миши пахло водой, тиной, сосной и нагретой кожей. Рюкзак бил по спине влажным углом. В кроссовках скрипел песок.

Лера шла рядом. Не впереди, как утром, а рядом. Иногда всё равно ускорялась, потом будто вспоминала и сбрасывала шаг. Не спрашивала, устал ли он. Не говорила: «Давай посидим». Просто делала дорогу такой, чтобы по ней можно было идти.