За гранью тишины

Щёлкнул замок.

Палата стала слишком тихой.

Кира слушала, как его шаги удаляются по коридору. Сначала уверенные. Потом приглушённые. Потом их не стало.

Она смотрела на воду в стакане, на цветы, на браслет со звездой. Никаких голосов. Никаких теней. Только слабый гул вентиляции и мерный писк монитора.

Ей следовало почувствовать облегчение.

Вместо этого по спине медленно прошёл холод.

Будто кто-то стоял за кроватью.

Слишком близко.

Кира замерла.

Она не слышала шагов. Не слышала, как открывалась дверь. Но отчётливо почувствовала чужое присутствие: тяжёлое, неподвижное, направленное прямо на неё.

И дыхание.

Едва заметное.

Тёплое.

У самого затылка.

Кира медленно повернула голову.

За её спиной никого не было.

Только тёмный угол палаты, стойка капельницы и закрытая дверь в ванную комнату.

Она смотрела туда несколько долгих секунд.

Ничего.

Монитор рядом с кроватью внезапно пискнул чаще.

— Очень смешно, — прошептала Кира, хотя не знала, кому говорит.

Её взгляд упал на подушку.

Под краем белой наволочки, почти полностью скрытый складкой ткани, лежал сложенный вчетверо листок бумаги.

Кира перестала дышать.

Его не было там, когда Максим сидел рядом.

Или был?

Она протянула руку. Бумага оказалась тёплой, словно кто-то только что держал её в ладони.

На первом сгибе было написано одно слово.

КИРА.

Буквы были выведены чёрной ручкой. Неровно, с сильным нажимом.

Она узнала почерк раньше, чем успела испугаться.

Свой.

Пальцы задрожали.

Кира развернула записку.

Внутри было всего три строки.

Не верь Максиму.

Не ищи меня в университете.

Если ты это читаешь, значит, я снова не успела.

Кира перечитала записку ещё раз.

И ещё.

Буквы не исчезли.

Тело похолодело так резко, что она едва не выронила листок.

Внизу, под последней строкой, стояла дата.

Завтрашняя дата.

А за стеклом ванной комнаты кто-то очень тихо постучал три раза...

Глава 3. Когда молчание даёт трещину

Максим вышел из палаты ровно в тот момент, когда Кира развернула записку.

Он не знал этого.

Не знал, что она осталась одна с листом бумаги, исписанным её почерком. Не знал, что на белой простыне рядом с её дрожащими пальцами лежит предупреждение, способное уничтожить всё хрупкое доверие, которое он пытался вернуть по одному осторожному слову.

Он шёл по длинному больничному коридору, и холодный свет потолочных панелей полосами ложился на тёмный пол. За матовыми дверями спали люди, работали аппараты, тихо переговаривались медсёстры. Здесь пахло антисептиком, мокрой одеждой и слишком крепким кофе из автомата у лифта.

Максим ненавидел больницы.

Ненавидел их за белые стены, за осторожные голоса врачей, за привычку людей говорить шёпотом, когда боятся, что надежда услышит их и уйдёт. Девять месяцев он приходил сюда почти каждый день. Иногда сидел у кровати Киры до рассвета. Иногда просто стоял у двери, потому что не мог заставить себя войти и снова увидеть её неподвижной.

В те дни он говорил себе, что ждёт ради неё.

На самом деле он ждал ради себя.

Потому что если бы Кира не проснулась, ему пришлось бы признать: всё, что он сделал, всё, что не успел предотвратить, оказалось напрасным.

Телефон завибрировал в кармане.

Максим остановился возле большого окна в конце коридора. За стеклом медленно светлело небо. Город под дождём казался выцветшим, почти бесцветным. Свет фар расплывался в мокром асфальте, а крыши домов прятались в сером утреннем тумане.

На экране высветилось имя: Виктория.

Он нажал на вызов.

— Где ты? — спросила она вместо приветствия.

Голос Вики был напряжённым. Она всегда говорила быстро, когда нервничала, будто пыталась опередить собственные мысли.

— В больнице.

— У Киры?

— Да.

Несколько секунд в трубке слышалось только дыхание.

— Она…

Максим закрыл глаза.

— Проснулась.

Молчание на другом конце было таким долгим, что он успел подумать: связь оборвалась.

Потом Вика резко выдохнула.

— Что?

— Она открыла глаза около часа назад.

— Максим, это не шутка?

— Я не умею шутить так плохо.

— Ты вообще не умеешь шутить.

— Спасибо за поддержку.

Он услышал, как она нервно рассмеялась. Коротко, почти беззвучно. Затем смех оборвался, и в голосе Виктории появилась дрожь.

— Она в сознании? Она говорит? Она помнит?

Максим посмотрел на закрытую дверь палаты в дальнем конце коридора.

— Говорит. Узнаёт имена. Некоторые вещи вспоминает обрывками.

— А нас?

— Не полностью.

Вика замолчала.

— Она не помнит меня?

— Она спрашивала о тебе.

Это была правда. Но не вся.

Максим не сказал, что Кира произнесла имя Виктории так, будто держала в руках осколок стекла и не знала, можно ли сжать его сильнее. Не сказал, что в её взгляде мелькнуло что-то тревожное, когда она услышала о девушке в сером платье.

— Значит, я ей не безразлична, — тихо сказала Вика.

— Ты никогда не была ей безразлична.

— После всего, что я сделала, не тебе это говорить.

Максим сжал телефон крепче.

За девять месяцев Вика изменилась. Та Виктория, которую Кира знала до университета, умела держать спину идеально прямо, отвечать колко и делать вид, что любую боль можно пережить, если подобрать правильную маску. После катастрофы маска треснула.

Она узнала, что её семья была связана с программой. Что документы, подписанные задолго до их знакомства, сделали Киру не студенткой, а объектом наблюдения. И хуже всего было то, что Вика не могла вспомнить, сколько раз сама, не понимая этого, передавала системе сведения о Кире.

— Сейчас не время устраивать себе суд, — сказал Максим. — Нам нужно понять, что происходит.

— Что случилось?

Он посмотрел на окно. Внизу по парковке медленно прошёл санитар в синей форме. Мужчина остановился у чёрного автомобиля без номеров, стоявшего слишком близко к служебному входу. Через секунду машина бесшумно тронулась с места и исчезла за поворотом.

Максим запомнил её номер. Вернее, отсутствие номера.

— Кира вспомнила тринадцатый этаж, — сказал он.

На этот раз Вика не ответила сразу.

— Она не могла знать о нём, — произнесла она наконец.

— Именно.

— Ты рассказывал ей?

— Нет.

— Андрей?

— Нет.

— Тогда кто-то был рядом с ней раньше.

Максим почувствовал, как напряглись плечи.

— Я не знаю. Но у нас есть проблема серьёзнее.

— Какая?

— В больнице слишком много людей, которые задают правильные вопросы.

— Ты опять подозреваешь врачей?

— Я подозреваю всех.

— Это не ответ.

— Это привычка, которая держит нас в живых.

Вика вздохнула.

— Я уже еду.

— Не приезжай одна.

— Максим.

— Не одна, Вика.

— Я возьму Андрея.

— Хорошо. И предупреди его: никаких сообщений в общих чатах, никаких звонков с личных номеров. Только защищённый канал.

— Поняла.

Он уже хотел сбросить вызов, но Вика остановила его.

— Максим.

— Что?

— Ты рад?

Вопрос был простым. Почти жестоким.

Максим посмотрел на дверь палаты.

— Я боюсь, — честно ответил он. — Но да. Рад.

Виктория тихо сказала:

— Не дай им забрать её снова.

— Не дам.

Он завершил вызов и несколько секунд стоял неподвижно. Потом открыл защищённый мессенджер, выбрал имя Артёма и нажал кнопку вызова.

Артём ответил не сразу.

На экране появилась тёмная комната, освещённая только светом нескольких мониторов. На заднем плане мигали строки кода, схемы городских кварталов и спутниковые снимки. Сам Артём сидел за столом в серой толстовке, с кружкой остывшего чая в руке. Он выглядел так, будто не спал несколько суток.

— Если это про твою паранойю с больничной сетью, я уже проверяю, — сказал он. — И да, там есть странные пакеты, но я ещё не уверен…

— Кира проснулась.

Артём замолчал.

Кружка застыла у его губ.

— Скажи ещё раз.

— Кира проснулась.

— Ты сейчас серьёзно?

— К сожалению, да. Иначе я бы добавил что-то остроумное.

Артём медленно поставил кружку на стол. Его лицо изменилось. Обычно он скрывал эмоции за ленивой усмешкой и раздражающей уверенностью человека, который умеет взломать всё, что имеет пароль. Но сейчас усмешки не было.

— Она в порядке?

— Нет.

— Максим.

— Она жива. Говорит. Но почти ничего не помнит.

Артём выругался вполголоса и провёл ладонью по лицу.

— Что именно она помнит?

— Комплекс. Университет. Леру. Тринадцатый этаж.

— Тринадцатый этаж не существует.

— Я знаю.

— На официальных планах здания его нет. На старых планах его тоже нет. Даже в тех, что Лев достал из архива управления строительного надзора.

— Я знаю, Артём.

— Тогда почему она его назвала?

— Я звоню тебе именно поэтому.

Артём резко развернулся к монитору. Пальцы забегали по клавиатуре.

— Подожди. Я проверю кое-что.

Максим слышал быстрый стук клавиш. В коридоре за его спиной открылась дверь, кто-то прокатил тележку с чистым бельём. Колёса тихо поскрипывали по полу. Слишком обычный звук для утра, которое уже начало распадаться на опасные фрагменты.

— Артём, — сказал Максим. — Позвони Льву. Потом Алексею. И Ольге.

— Почему мне?

— Потому что если я позвоню Алексею, он сначала спросит, кто ещё слышал разговор, потом даст мне три инструкции и только потом позволит сказать новость.

— А Лев?

— Лев начнёт шутить, чтобы не паниковать.

— А Ольга?

— Ольга сразу поймёт, что я чего-то не договорил.

Артём помолчал.

— Ты чего-то не договорил?

Максим посмотрел на дверь палаты.

— Пока не знаю.

— Отлично. Ненавижу, когда ты так говоришь.

— Взаимно.

— Я позвоню всем. Но ты должен сообщить Андрею.

— Вика уже едет с ним.

— Тогда держи дверь закрытой и никому не давай доступ к карте Киры.

— Уже.

— И, Максим…

— Что?

— Не оставайся там один.

Максим усмехнулся без веселья.

— Поздно.

Он сбросил вызов.

В другом конце города Артём не сразу сделал следующий звонок.

Он смотрел на экран, где открывалась старая карта университета. Здание выглядело обычным: учебные корпуса, библиотека, общежития, закрытый исследовательский блок. Но за несколько дней до этого он нашёл на старом сервере архивный файл, который не должен был существовать. В нём был слой схемы, скрытый под основными чертежами.

Этажи с первого по двенадцатый.

А затем пустое пространство.

Без номера.

Без подписи.

Но в строке системных метаданных стояло одно слово: Надстройка.

Артём сжал челюсть и нажал на имя Льва.

Лев ответил после третьего гудка.

На экране появилась небольшая кухня, залитая тёплым утренним светом. В открытое окно тянуло влажным воздухом. На подоконнике стояли горшки с зеленью, а на столе лежали разобранный металлический механизм, набор отвёрток и тарелка с почти нетронутыми бутербродами.

Лев сидел в инвалидном кресле, в домашней чёрной футболке, с мокрыми после душа волосами. Его механический протез ноги был прислонён к стене рядом с креслом. Он выглядел уставшим, но в глазах по-прежнему жило то дерзкое выражение, которое появлялось всякий раз, когда мир пытался его сломать и не справлялся.

Позади него стояла Ольга.

Она держала чашку чая обеими руками и смотрела в окно. Светлые волосы были собраны в небрежный узел, на лице не было макияжа, но от этого она выглядела не слабее, а настоящей. За последние месяцы Ольга стала тише. Не холоднее, а осторожнее. Словно слишком хорошо знала цену словам, которые однажды могут привести людей к чужой двери.

— Если ты звонишь, чтобы снова спросить, взломал ли я сервер муниципалитета, — сказал Лев, — то я отвечу: нет. И вообще, я оскорблён, что ты думаешь обо мне так плохо.

— Ты взломал сервер муниципалитета? — спросил Артём.

— Не меняй тему.

— Кира проснулась.

Лев застыл.

Ольга медленно повернулась.

Чашка в её руках дрогнула.

— Что? — спросила она.

Артём повторил, уже тише:

— Кира пришла в сознание. Максим сейчас с ней в больнице.

Лев закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла. Несколько секунд он ничего не говорил. Потом коротко, почти зло усмехнулся.

— Наконец-то.

Но голос предательски сорвался на последнем слове.

Ольга поставила чашку на стол так осторожно, словно та была из тонкого стекла. Она подошла ближе к экрану.

— Она помнит нас?

— Не всё. Но спрашивала о вас.

Ольга прижала ладонь ко рту.

— Она спрашивала обо мне?

— Да.

Лев посмотрел на Ольгу. В его взгляде было столько нежности, что Артём невольно отвернулся от камеры, будто стал свидетелем чего-то слишком личного.

После катастрофы Лев и Ольга поселились вместе не из-за красивой истории и не потому, что им вдруг стало легко быть рядом. Просто в первые недели Ольга не могла оставаться одна. Просыпалась от кошмаров, ходила по квартире в темноте и по привычке проверяла замки. Лев не задавал лишних вопросов. Он только однажды сказал: «У меня диван ужасный, но чай нормальный. Можешь остаться». С тех пор она осталась.

Теперь их маленькая квартира стала одним из штабов сопротивления тому, что осталось от системы.

Лев работал с железом и связью. Он разбирал старые передатчики, искал в своём протезе чужие модули, собирал защищённые устройства из деталей, которые другие давно списали бы в мусор. Ольга занималась архивами. Она восстанавливала имена, даты, связи между исчезнувшими людьми. Она не позволяла тем, кого система называла объектами, снова стать просто номерами в закрытых файлах.

Артём обеспечивал цифровую часть. Взламывал базы данных, подчищал следы, строил маршруты для тех, кого нужно было вывести из города. Алексей работал с людьми и документами. Он умел находить слабые места в организациях, где все привыкли бояться. Андрей связывал их между собой, превращая разрозненные догадки в расследование.

А Кира была причиной, по которой всё началось.

И теперь она проснулась.

— Что ещё? — спросил Лев, глядя прямо в камеру. — Ты не стал бы звонить всем в шесть утра только ради хорошей новости.

Артём почувствовал, как неприятный холод прошёл по спине.

— Она назвала тринадцатый этаж.

Ольга побледнела.

Лев медленно перестал улыбаться.

— Откуда она могла о нём узнать?

— Не знаю.

— Максим рассказал?

— Нет.

— Тогда это плохо.

— Да.

Ольга опустилась на стул. Её взгляд стал рассеянным, как будто она смотрела не на экран, а куда-то сквозь него.

— Я видела это место, — сказала она.

Лев повернул к ней голову.

— Оль.

— Не сам этаж. Дверь. — Она сглотнула. — Когда меня держали в архивном блоке, одна из женщин говорила про «уровень, который не отмечают на схемах». Я подумала, что она бредит. Тогда все бредили.

— Что именно она сказала? — спросил Артём.

Ольга закрыла глаза.

— «Там хранят не тех, кто исчез. Там хранят тех, кому ещё не позволили появиться».

На кухне стало тихо.

Лев медленно положил руку поверх её ладони.

— Ты никогда мне этого не рассказывала.

— Я не помнила до сегодняшнего утра.

— Потому что Кира проснулась? — спросил Артём.

Ольга посмотрела на него.

— Возможно. Или потому, что они хотели, чтобы я вспомнила именно сейчас.

Телефон Артёма завибрировал на столе. На экране высветилось имя: Алексей.

Артём нахмурился.

— Он уже в сети.

— Звони, — сказал Лев. — И скажи ему, что хорошая новость закончилась.

Алексей ответил сразу.

Его изображение появилось в полутёмном помещении, похожем на архив или временный офис. За его спиной тянулись металлические стеллажи с коробками. На стене висела карта города, испещрённая цветными нитями и булавками. Алексей выглядел так, как выглядели люди, которые давно перестали верить в отдых: строгая рубашка, тёмные круги под глазами, холодное собранное лицо.

Рядом с ним стояла папка с красной наклейкой: Официально погибшие.

— Я слушаю, — сказал он.

— Кира проснулась, — сообщил Артём.

Алексей не изменился в лице.

Только пальцы его медленно легли на папку.

— Подтверждено?

— Максим видел её. Врачи тоже.

— Она помнит?

— Частично.

— Что именно?

— Университет. Леру. Тринадцатый этаж.

Теперь Алексей всё-таки поднял взгляд.

— Повтори последнее.

Артём повторил.

Алексей подошёл к столу, открыл папку и достал из неё тонкий конверт. Он выглядел старым, пожелтевшим по краям, будто пролежал где-то много лет.

— Я нашёл это вчера ночью, — сказал он. — Среди бумаг Северина.

Он показал лист в камеру.

Текст на нём почти невозможно было прочитать, но в центре страницы была чёткая печать: Тринадцатый уровень. Доступ только по биометрическому совпадению.

Ниже стояла дата.

Дата рождения Киры.

Ольга тихо ахнула.

Лев перестал дышать.

Артём смотрел на документ, чувствуя, как привычная логика рассыпается.

— Это невозможно, — сказал он.

— В нашей жизни давно нет ничего невозможного, — сухо ответил Алексей. — Есть только вещи, которые мы ещё не успели доказать.

— Что это значит? — спросила Ольга.

Алексей посмотрел на фотографию, прикреплённую к листу.

На снимке была дверь из матового стекла. Без ручки. Без номера. В её центре темнел круглый сканер ладони.

А под фотографией чёрными буквами было написано:

Ключевой субъект: Кира Воронцова.

— Это значит, — сказал Алексей, — что Киру выбрали не в университете.

Он сделал паузу.

— Её выбрали раньше, чем она научилась говорить.

В палате на четвёртом этаже Кира всё ещё держала записку в руках.

Она перечитывала три короткие строки, снова и снова, пока буквы не начали расплываться.

Не верь Максиму.

Не ищи меня в университете.

Если ты это читаешь, значит, я снова не успела.

За закрытой дверью ванной комнаты больше никто не стучал.

Но на белом зеркале, которое она видела из кровати, медленно проступали слова, будто кто-то выводил их пальцем по запотевшему стеклу с другой стороны.

Не дай ему вернуться первым.

И в тот же момент в коридоре раздались торопливые шаги.

Максим возвращался с кофе.

Кира спрятала записку под подушку.

Потому что ещё не знала, кого боится сильнее. Человека, который держал её за руку девять месяцев.

Или себя саму, оставившую ей предупреждение из завтрашнего дня ?

Глава 4. Белые стены не умеют молчать

Максим вернулся в палату с двумя стаканчиками кофе, когда часы над дверью показывали без двадцати семь.

Он действительно торопился. Кофейня на первом этаже только открылась, бариста слишком долго возился с аппаратом, а Максим всё это время смотрел на лифт, сдерживая желание бросить стаканчики на стойку и вернуться наверх ни с чем. Он ненавидел оставлять Киру одну. Особенно теперь, когда она проснулась, когда начала вспоминать университет, тринадцатый этаж и людей, которых по всем правилам не должна была помнить.

Но она попросила кофе.

Самую обычную вещь.

И он хотел принести ей эту обычную вещь, потому что в мире, где всё слишком часто заканчивалось кровью, ложью и закрытыми дверями, просьба о кофе казалась почти спасением.

Когда он открыл дверь, первое, что он увидел, были глаза Киры.

Она сидела на кровати, слишком прямо для человека, который ещё несколько часов назад едва могла поднять руку. Белая простыня была натянута у неё на коленях, пальцы сжимали край подушки. Серебристо-белые волосы рассыпались по плечам и груди, скрывая одну щёку. Лицо казалось почти прозрачным в холодном свете утренней палаты.

Но дело было не в бледности.

Она смотрела на него так, словно он вошёл не с кофе, а с оружием.

Максим остановился на пороге.

За окном дождь уже почти закончился. На мокром стекле оставались длинные потёки воды, а за ними медленно оживал город: тёмные машины, редкие фары, тусклые окна высоток. В палате гудела вентиляция. Монитор рядом с Кирой тихо отмечал её пульс.

Пик.

Пауза.

Пик.

Слишком быстро.

— Я принёс правильный, — сказал Максим, осторожно поднимая один стаканчик. — Чёрный, двойной, без сахара. И нет, я не пробовал его первым. Хотя после очереди из трёх человек с очень сложными жизненными историями у кофемашины я заслужил награду.

Кира не улыбнулась.

Максим сразу понял: что-то случилось.

— Что произошло?

— Ничего.

Она ответила слишком быстро.

Он медленно закрыл дверь ногой и поставил стаканчики на прикроватную тумбу. Взгляд Киры метнулся к подушке. Всего на долю секунды. Но Максим заметил.

— Кира.

— Ты принёс кофе. Поздравляю. Можешь поставить его и уйти.

— Ты просила не уходить.

— Я передумала.

— За семь минут?

— Я талантливая.

Обычно на такой ответ он бы усмехнулся. Но сейчас голос Киры дрожал. Она старалась сделать его холодным, язвительным, привычно колючим, однако страх проступал между словами слишком отчётливо.

Максим подошёл на шаг.

— Что ты прячешь?

Кира резко выпрямилась.

— Ничего.

— Я не собираюсь отнимать у тебя вещи.

— Тогда почему ты стоишь так, будто уже решил, что именно я должна тебе отдать?

Он замер.

Вопрос попал точно.

Максим медленно выдохнул.

— Потому что ты напугана. И потому что ты смотришь на меня так, будто я сделал тебе больно.

— Может быть, сделал.

Эти слова прозвучали тихо.

Но они ударили сильнее крика.

Максим не отвёл взгляда.

— Возможно, — сказал он наконец. — И если ты скажешь, чем именно, я выслушаю.

Кира усмехнулась без веселья.

— Очень удобно. Ты предлагаешь мне рассказать, что ты сделал, потому что я сама не помню.

— Я не играю с тобой.

— А разве не этим ты занимался всё время? Следил за мной. Решал, что мне знать. Что мне помнить. Что мне можно чувствовать.

— Я пытался сохранить тебе жизнь.

— Кто дал тебе такое право?

Её голос сорвался на последнем слове.

Максим сделал ещё шаг, но тут же остановился, увидев, как Кира отпрянула к изголовью кровати.

Это движение было маленьким.

Почти незаметным.

Но он почувствовал его так, словно она ударила его в грудь.

— Никто, — тихо ответил он. — Никто не давал. Но я всё равно сделал бы это снова.

— Вот именно.

Кира прижала ладонь к груди. Дышала быстро, поверхностно. В её глазах стояли слёзы, но она моргала так упрямо, словно ненавидела себя за каждую из них.

Максим посмотрел на подушку.

Край листа всё ещё был виден из-под наволочки.

— Это из-за записки?

Кира застыла.

— Какой записки?

— Не заставляй меня угадывать.

— Ты и так, кажется, привык всё знать заранее.

— Кира.

— Не называй меня так, когда хочешь заставить меня успокоиться.

— Я не пытаюсь заставить тебя успокоиться.

— Тогда что ты пытаешься сделать?

Он смотрел на неё несколько секунд. Потом сказал честно:

— Понять, почему ты меня боишься.

В её лице что-то дрогнуло.

Она резко потянулась к подушке, но Максим оказался быстрее. Он не хотел вырывать листок. Не хотел превращать их разговор в борьбу. Однако Кира сжала бумагу так крепко, будто держала не записку, а последнюю возможность защититься.

— Отдай, — сказала она.

— Сначала дай мне посмотреть.

— Нет.

— Это может быть опасно.

— Ты тоже можешь быть опасен.

Максим застыл.

Кира тяжело дышала. На белой бумаге под её пальцами появились складки.

— Там написано не верить тебе, — прошептала она.

Его лицо стало неподвижным.

— Покажи.

— Нет.

— Кира, пожалуйста.

Это «пожалуйста» прозвучало так тихо, что она посмотрела на него иначе. Не с доверием. Но с сомнением.

И всё же листок она не отдала.

Максим протянул руку. Он коснулся края бумаги, стараясь не задеть её пальцы. Кира сжала лист сильнее.

— Не трогай меня.

Он отдёрнул руку.

— Хорошо.

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясни.

— Я не могу.

Её голос треснул.

— Я не знаю, что было до этого. Не знаю, где правда. Но я знаю, что этот лист написан моим почерком. Я знаю, что он появился здесь, когда ты ушёл. И я знаю, что там сказано не верить тебе.

Максим медленно кивнул.

— Я понимаю, почему ты испугалась.

— Нет, не понимаешь. Ты не просыпался в чужом теле. Не смотрел на человека, который знает о тебе всё, а сам не мог вспомнить, любил ли ты его или пытался от него сбежать.