За гранью тишины

— Что происходит? — спросила она.

Максим не ответил сразу.

Он смотрел на ручку двери так, словно знал, кто может оказаться снаружи.

— Помни одно, — сказал он тихо. — Что бы сейчас ни случилось, ты не одна.

Дверная ручка медленно повернулась.

И Кира вдруг поняла, что тишина закончилась.

Глава 2. После пробуждения

Кира проснулась от того, что кто-то спорил за дверью.

Голоса доносились приглушённо, сквозь плотную стену и ровный гул вентиляции, но один из них она узнала сразу.

Максим.

Даже не видя его, Кира поняла, что он злится. Не громко. Максим, кажется, вообще не умел злиться громко. Его голос становился ниже, спокойнее и от этого почему-то опаснее.

— Она только пришла в себя, — говорил он. — Вы не будете задавать ей вопросы, пока она не сможет нормально стоять на ногах.

— Мы не следователи, — ответил женский голос. Сухой, усталый, профессиональный. — Мы врачи.

— Тогда ведите себя как врачи.

— Господин Воронцов…

— Не называйте меня так.

Кира открыла глаза.

Палата медленно проступила из полумрака. Ночь за окном ещё не ушла, но уже стала серой, почти прозрачной. Дождь закончился, оставив на стекле длинные неподвижные дорожки. За ними темнели здания, высокие и безликие, с редкими горящими окнами. Город казался чужим, словно его нарисовали по памяти люди, которые никогда не видели настоящего утра.

На тумбе стоял стакан воды, белая ваза с синими и белыми цветами и маленькая коробка без подписи. Рядом лежал серебристый браслет с тонкой звездой.

Кира смотрела на него несколько секунд.

Внутри что-то дрогнуло.

Не воспоминание. Скорее боль от воспоминания, которое стояло слишком далеко, чтобы к нему прикоснуться.

Она протянула руку. Пальцы слушались плохо, будто принадлежали не ей. Браслет оказался холодным. На внутренней стороне звезды была крошечная царапина, похожая на неровную букву.

К.

Или М.

Или просто след времени.

— Он тебе идёт.

Кира вздрогнула и повернула голову.

Максим стоял в дверях. На этот раз без пальто, в тёмной рубашке, которую он явно надел наспех. Волосы всё ещё были влажными, как после дождя или холодного душа. Он держал бумажный стаканчик с кофе и смотрел на неё так внимательно, будто боялся, что стоит моргнуть, и она снова исчезнет.

— Ты всегда подкрадываешься к людям, которые только вышли из комы? — спросила Кира.

Уголок его губ дрогнул.

— Нет. Обычно они не пытаются украсть мои вещи с таким подозрительным видом.

Кира подняла браслет.

— Это твоё?

— Нет.

— Тогда почему ты сказал, что он мне идёт?

— Потому что я хотел произвести впечатление.

— На женщину, которая не помнит тебя?

— Особенно на неё. У меня мало конкурентов.

Она хотела усмехнуться, но вместо этого вдруг почувствовала слабость. Мир едва заметно накренился. Максим сразу поставил кофе на тумбу и сделал шаг к кровати.

— Не вставай резко.

— Я и не собиралась вставать.

— Ты выглядишь так, будто собираешься сбежать через окно.

Кира посмотрела на дождливое стекло.

— Третий этаж?

— Четвёртый.

— Тогда твоя оценка моих способностей ещё хуже, чем я думала.

— Кира.

В его голосе прозвучало предостережение, но за ним скрывалось облегчение. Она поняла: он рад даже тому, что она язвит. Будто её раздражение было доказательством жизни.

Максим сел рядом, но не слишком близко. Он явно помнил её просьбу не прикасаться без разрешения. Это почему-то цепляло сильнее, чем его вчерашние слова.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Будто меня уронили с лестницы, потом извинились и решили повторить.

— Врачи сказали, что это нормально.

— У врачей удивительно широкий список того, что считается нормальным.

— Согласен.

— У меня голова гудит.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. — Кира прижала пальцы к виску. — Там как будто… слишком много людей. Они говорят одновременно. Иногда я слышу слова. Иногда просто чувствую, что должна что-то вспомнить.

Максим перестал улыбаться.

— Какие слова?

Кира закрыла глаза.

Сначала была только тяжесть. Потом всплыл белый свет, слишком яркий, режущий глаза. Металлический стол. Чья-то ладонь на её плече. Голос за стеклом.

Не отвечайте на вопрос сразу. Пауза показывает истинную реакцию.

Она резко распахнула глаза.

— Они задавали мне вопросы.

— Кто?

— Не знаю.

— Что именно спрашивали?

Кира попыталась удержать образ, но он уже распадался. Ей остался только звук: щелчок ручки, шорох бумаги, приглушённый смех за стеной.

— Моё имя. — Она сглотнула. — Как зовут мою мать. Чего я боюсь. Кому я доверяю.

Максим опустил взгляд.

— И что ты отвечала?

— Не знаю.

— Это неважно.

Кира медленно посмотрела на него.

— Когда человек говорит «это неважно», обычно именно это и важно больше всего.

— Ты быстро учишься.

— Я вообще-то лежу здесь с потерянной памятью. Не порть мне репутацию.

Он тихо выдохнул, и на секунду в его лице появилась знакомая ей по вчерашнему вечеру усталость. Не просто недосып. Вина. Та, которую человек носит так долго, что она становится частью походки, взгляда, каждого недоговорённого слова.

— Ты не обязана вспоминать всё сразу, — сказал Максим. — Некоторые вещи лучше вернуть постепенно.

— А некоторые лучше вообще не возвращать?

Он не ответил.

Кира опустила глаза на браслет.

— Ты подарил его мне?

— Нет.

— Ты очень плох в загадочности. Каждый раз, когда ты врёшь, у тебя меняется лицо.

— У меня не меняется лицо.

— Меняется.

— Нет.

— Максим, ты сейчас выглядишь как человек, которого поймали с чужими документами у входа в банк.

— Удивительно конкретное сравнение.

— Значит, я права.

Он провёл рукой по волосам, затем посмотрел на браслет.

— Он был на тебе, когда тебя привезли сюда.

— И ты не знаешь, откуда он?

— Знаю. Но не знаю, что он значит.

Кира сжала звезду в ладони.

В тот же миг в голове вспыхнуло короткое, почти болезненное видение.

Тёмная лестница.

Девушка в сером платье стоит на площадке этажом выше.

В её руке такой же браслет.

— Если дверь откроется, не слушай голос, — шепчет она. — Он будет говорить твоим голосом.

Кира резко выронила браслет.

Металл ударился о тумбу с сухим звоном.

Максим мгновенно наклонился к ней.

— Что случилось?

— Девушка.

— Какая девушка?

— Я не знаю. Она была… — Кира зажмурилась, пытаясь поймать детали. — Тёмные волосы. Серое платье. Лестница. Она сказала, что нельзя слушать голос.

Лицо Максима стало неподвижным.

Слишком неподвижным.

— Ты знаешь её, — прошептала Кира.

— Возможно.

— Максим.

— Её звали Лера.

Это имя отозвалось холодом под рёбрами.

— Кто она?

Он некоторое время смотрел на её руки.

— Она была студенткой.

— Была?

— Она пропала.

— В университете?

Максим медленно поднял взгляд.

Кира увидела ответ раньше, чем он произнёс его.

— Да.

Слово прозвучало тихо.

Но после него палата будто стала меньше.

Кира повернула голову к окну. В стекле отражались она, белая кровать, серые стены и Максим рядом. За их отражением, в дальнем конце палаты, виднелась тень у двери.

Высокая.

Неподвижная.

Она моргнула.

Тень исчезла.

— Ты что-то увидела? — спросил Максим.

— Нет.

Он не поверил.

Она поняла это по тому, как быстро он посмотрел на дверь.

— Ты вчера сказал, что комплекс уничтожен, — произнесла Кира. — Но университет существует.

— Существовал.

— Какая разница?

— Огромная.

— Тогда объясни.

Максим наклонился ближе. Его руки лежали на коленях, сжатые так крепко, что побелели костяшки пальцев.

— Университет был частью программы. Внешне обычное закрытое учебное заведение. Отбор, гранты, общежития, преподаватели. Люди приезжали туда за будущим.

— И что получали?

Он посмотрел на неё с такой горечью, что Кира пожалела о вопросе ещё до того, как услышала ответ.

— Не все возвращались.

Тишину разрезал стук в дверь.

Максим сразу встал.

— Не входить, — сказал он.

Дверь всё равно открылась.

На пороге появилась доктор Соколова. Сегодня на ней был светло-серый костюм вместо халата, а в руках тонкий планшет. Она выглядела спокойной, но Кира уже знала: спокойствие этой женщины слишком тщательно собрано, чтобы быть настоящим.

— Мне нужно осмотреть пациентку, — сказала Соколова.

— Через десять минут, — отрезал Максим.

— Сейчас.

— Она не готова.

— Максим, я не прошу разрешения.

— А зря.

Кира наблюдала за ними, ощущая всё более неприятное давление в висках.

— Я здесь вообще-то тоже есть, — заметила она.

Доктор Соколова повернулась к ней.

— Кира, как вы себя чувствуете?

— Как человек, которого обсуждают в третьем лице, пока он лежит в собственной кровати.

Максим едва заметно улыбнулся.

Соколова не улыбнулась.

— У вас были видения? Провалы памяти? Незнакомые голоса?

Кира напряглась.

Почему именно эти вопросы?

Она медленно перевела взгляд на Максима. Он смотрел на доктора так, словно был готов вырвать планшет из её рук и разбить об стену.

— Откуда вы знаете про голоса? — спросила Кира.

Соколова помедлила.

— Это типичные последствия длительной комы.

— Вы так сказали вчера.

— Потому что это правда.

— Нет, — тихо произнесла Кира. — Это заученный ответ.

Врач чуть изменилась в лице.

Всего на долю секунды.

Но Кира заметила.

— Максим, — сказала она, не отрывая глаз от Соколовой. — Пожалуйста, выйди.

Он резко повернулся к ней.

— Кира…

— Я хочу поговорить с ней одна.

— Нет.

— Это не вопрос.

— А я не могу оставить тебя с ней.

— Почему?

— Потому что…

Он замолчал.

Доктор Соколова холодно сказала:

— Потому что господин Воронцов считает, что все вокруг хотят причинить вам вред.

— Я не считаю, — ответил Максим, не глядя на неё. — Я знаю.

Кира почувствовала, как по коже пробежал холод.

Она должна была испугаться.

Вместо этого внутри поднялось раздражение.

— Если вы оба продолжите говорить загадками, я выздоровею только ради того, чтобы сбежать от вас.

Максим посмотрел на неё. В его взгляде мелькнула усталая нежность.

— Это уже звучит как план.

— Отлично. В нём есть кофе?

— Я принесу тебе кофе, когда врач разрешит.

— Ты контролируешь даже кофе?

— Только потому, что ты наверняка попросишь двойной и без сахара, а потом заявишь, что он отвратительный.

Кира замерла.

— Я так делаю?

Его улыбка исчезла.

— Делала.

Это простое слово внезапно стало тяжелее всего, что он сказал.

Делала.

Будто прежняя Кира была где-то в прошлом, отдельно от неё. Будто она умерла, а в этой палате осталась только её плохо собранная копия.

Максим понял, что ошибся.

— Ты всё ещё ты, — быстро сказал он.

— Откуда тебе знать?

— Потому что ты злишься на меня через двадцать минут после пробуждения. Это очень убедительный аргумент.

Кира не удержалась и тихо фыркнула.

Доктор Соколова сжала планшет.

— Я вернусь через полчаса, — сказала она. — И, Максим, вам придётся уйти. Пациентке нужен покой.

— Она скажет мне сама.

Соколова посмотрела на Киру.

— Вам нужен покой.

Кира снова перевела взгляд на Максима. Он стоял рядом с дверью, высокий, мрачный, слишком напряжённый. В нём было что-то такое, что одновременно успокаивало и пугало: как будто он закрывал от мира, но мог закрыть слишком плотно.

— Мне нужен завтрак, — сказала Кира. — И ответ на вопрос, почему я помню лестницу, которой никогда не видела.

Доктор Соколова побледнела.

Максим ничего не сказал.

Кира заметила, как его взгляд метнулся к браслету со звездой.

— Какую лестницу? — спросила врач слишком ровно.

Кира наклонила голову.

— Ту, которая ведёт на тринадцатый этаж.

На секунду перестали звучать даже приборы.

Доктор Соколова медленно опустила планшет.

А за окном, на стекле, одна из неподвижных капель вдруг потекла вверх.

Кира увидела это первой.

И поняла: тишина в этой палате была не отсутствием звука. Она была чьим-то ожиданием.

И от этого шли мурашки по коже…

Максим не ответил сразу.

После слов о тринадцатом этаже палата словно застыла. Доктор Соколова держала планшет обеими руками, но Кира видела, как побелели её пальцы. Даже ровный свет над кроватью теперь казался слишком холодным.

— Какой этаж? — переспросила врач.

— Тринадцатый, — спокойно повторила Кира. — Длинная лестница, бетонные ступени, дверь без ручки. И девушка в сером платье. Она сказала, что нельзя слушать голос, если он будет говорить моим голосом.

Соколова сделала шаг назад.

Это движение было коротким, почти незаметным. Но Кира увидела его.

— Я думаю, вам нужно отдохнуть, — произнесла врач.

— А я думаю, что вы только что поняли: моя память возвращается не так, как вам хотелось бы.

— Кира, — предупреждающе сказал Максим.

— Нет. Хватит. — Она повернулась к нему. — Девять месяцев я была без сознания. Я не знаю, где была до этого, не помню, что со мной делали, не понимаю, почему меня трясёт от слова «университет». А вы оба смотрите на меня так, будто я вот-вот скажу пароль от ядерного чемоданчика.

Соколова сжала губы.

— Ваша нервная система пережила тяжёлую нагрузку. Некоторые воспоминания могут быть искажены.

— Удобная формулировка, — заметила Кира. — Любую правду можно объявить искажением.

Максим шагнул вперёд.

— Доктор, выйдите.

— Максим, пациентке необходим осмотр.

— Я сказал: выйдите.

В его голосе не было повышения тона. Только такая стальная ровность, от которой Кира почувствовала, как по коже пробежал холод. Соколова посмотрела на него несколько секунд, потом перевела взгляд на Киру.

— Я вернусь через двадцать минут.

— Принесите честные ответы, — сказала Кира.

Врач ничего не ответила. Дверь закрылась за ней мягко, почти бесшумно.

Кира дождалась щелчка замка и только потом повернулась к Максиму.

— Теперь ты.

Он медленно выдохнул.

— Теперь я.

— Без фраз «не сейчас», «ты не готова» и «тебе нужно беречь себя».

— Последняя фраза объективно разумная.

— Максим.

— Хорошо.

Он придвинул стул ближе к кровати, но сел не сразу. Сначала посмотрел на неё так, словно пытался решить, какую правду можно произнести и не разрушить окончательно то хрупкое спокойствие, которое только начало появляться между ними.

— Ты ничего не помнишь, потому что после аварии твоя память пострадала, — сказал он наконец. — Но это не вся причина.

— Конечно, не вся.

— В университете работали с памятью. Не только с воспоминаниями. С реакциями, страхами, привязанностями. Они могли заставить человека забыть разговор, изменить порядок событий, оставить в голове пустое место, которое мозг потом заполнял чем угодно, лишь бы не видеть настоящую картину.

Кира почувствовала, как пальцы сжали простыню.

— Они сделали это со мной?

— Да.

Ответ прозвучал тихо. Без оправданий.

— И ты знал?

Максим посмотрел в пол.

— Я знал, что они пытались.

— Пытались?

— Ты сопротивлялась сильнее, чем ожидали. Поэтому тебя не могли просто стереть. Твоя память не исчезла. Её разбили на части.

Кира медленно подняла на него глаза.

— Как зеркало.

— Да.

— Поэтому я вижу отдельные вещи? Лестницу, девушку, эту проклятую дверь?

— Да.

— И поэтому мне кажется, что я вспоминаю не свою жизнь, а чужой кошмар?

Максим кивнул.

— Иногда воспоминания возвращаются не словами. Запахом. Звуком. Телесным ощущением. Ты можешь почувствовать страх раньше, чем поймёшь, чего именно боишься.

— Очень удобно для людей, которые превратили чужую голову в архив с закрытым доступом.

— Кира…

— Нет, скажи. — Она наклонилась вперёд, игнорируя слабость. — Почему мне кажется, что я вспомнила нечто важное? Я не знаю, что это, но внутри будто есть дверь. Я стою перед ней, а за ней кто-то зовёт меня по имени.

Максим побледнел.

— Что именно ты слышишь?

— Не слова. Иногда дыхание. Иногда шаги. Иногда кто-то говорит: «Не открывай».

Максим закрыл глаза на секунду.

— Кто?

— Я не знаю. Но голос женский. И он звучит так, будто она меня любит.

Тишина стала плотной.

Кира наблюдала за ним и вдруг поняла: он знает больше, чем говорит.

— Это Ольга? — спросила она.

Максим поднял взгляд.

— Ты помнишь Ольгу?

— Я не помню. Я спрашиваю. Она жива?

— Да.

— Где она?

— В безопасности.

— Это снова не место на карте, не номер телефона и не ответ.

— Потому что я не могу назвать адрес.

— Не можешь или не хочешь?

— Не хочу, чтобы за тобой пришли раньше, чем мы поймём, кто наблюдает за больницей.

Кира замерла.

— За больницей наблюдают?

Максим посмотрел на окно.

— Я не знаю. Но я не верю в совпадения.

— Ты вечно такой жизнерадостный?

— Я стараюсь.

— У тебя ужасно получается.

На этот раз он коротко улыбнулся.

— Ты и раньше так говорила.

Кира отвела взгляд. Ей не нравилось это «раньше». Оно было как чужое платье, которое все уверяют, что ей очень идёт, но она не помнит, когда согласилась его надеть.

— А Лев? — спросила она. — Он жив?

— Жив.

— Что с ним?

— Он восстанавливается. Ему пришлось тяжелее, чем он признаёт.

— То есть он говорит, что всё в порядке, когда явно всё не в порядке?

— Именно.

— Значит, я уже начинаю его вспоминать.

— Это хороший знак.

— Или просто типичный мужской диагноз.

Максим усмехнулся.

— Лев бы сказал, что это не диагноз, а характер.

— И наверняка добавил бы, что он великолепен.

— Почти дословно.

Кира почувствовала слабое тепло. Не воспоминание, а контур воспоминания. Шумный голос. Упрямая улыбка. Человек, который шутит тогда, когда всем остальным слишком страшно.

— Мой отец? — спросила она вдруг.

Максим медленно выпрямился.

И Кира сразу поняла, что этот вопрос оказался опаснее предыдущих.

— Что с ним? — повторила она.

— Он жив.

— Где?

— Кира…

— Не начинай.

— Он не рядом.

— Это я уже поняла. Почему?

Максим посмотрел на свои руки.

— После комплекса он исчез.

— Исчез?

— Он ушёл до того, как началась авария.

— Он бросил меня?

— Я не знаю.

— Ты знаешь.

— Я знаю, что он пытался найти документы о тебе. И знаю, что после той ночи его след оборвался.

Кира почувствовала, как гул в голове превратился в давление.

Отец. Мужской голос. Запах табака на куртке. Тёплая ладонь на её макушке.

Не верь никому, кто обещает тебе новую жизнь бесплатно.

Она резко вдохнула.

— Он говорил это.

Максим мгновенно наклонился ближе.

— Что?

— «Не верь никому, кто обещает новую жизнь бесплатно». Это говорил мой отец.

— Ты уверена?

— Нет. — Кира прижала пальцы к вискам. — Но это звучит так, будто я слышала это тысячу раз.

— Хорошо. Не дави на себя.

— Я не давлю. Я пытаюсь понять, почему все, кого я любила, куда-то исчезли, пока я лежала здесь девять месяцев.

Максим замолчал.

Кира заметила, как его взгляд потемнел. Он хотел что-то сказать, но не сказал.

— Вика? — спросила она. — Где Виктория?

— Жива. Она помогает Андрею.

— Помогает с чем?

— С поиском людей, которые были в университете.

— И Артём?

Максим едва заметно нахмурился.

— Артём тоже жив.

— Ты сказал это так, словно жалеешь об этом.

— Я не жалею.

— Тогда почему у тебя лицо человека, которому предложили съесть лимон без рук?

Он посмотрел на неё сдержанно, но в глазах снова мелькнуло тепло.

— Артём умеет быть… сложным.

— Ты ревнуешь к Артёму?

— Нет.

— Очень быстрое «нет».

— Потому что вопрос абсурдный.

— Значит, да.

— Кира.

— Максим.

Он покачал головой, и на этот раз она услышала в его выдохе почти смех.

— Ты проснулась меньше суток назад, ничего не помнишь и уже решила устроить мне допрос о мужчинах из своей жизни.

— Я эффектная.

— Ты катастрофа.

— Но симпатичная катастрофа?

Он застыл.

Кира сама не ожидала, что скажет это. Щёки слегка вспыхнули, но она не отвела взгляд. В его лице на мгновение исчезла усталость. Осталось только то напряжённое, почти болезненное чувство, которое она видела вчера, когда он держал её за руку.

— Очень, — тихо ответил Максим.

Воздух между ними стал другим.

Кира почувствовала, как сердце ускорилось. Монитор рядом тут же выдал возмущённый сигнал.

Она покосилась на него.

— Даже техника считает, что ты слишком драматичный.

— Техника просто завидует.

— Чему?

— Тому, что я сижу рядом с тобой.

— Самоуверенность у тебя, похоже, не пострадала.

— Она пережила многое.

Кира тихо рассмеялась, но смех оборвался, когда мир снова поплыл. На миг ей показалось, что палата погрузилась в темноту. Белые стены сменились серым коридором. В конце коридора стояла девушка в платье и прижимала к груди что-то маленькое, завёрнутое в белую ткань.

Не ищи меня внизу.

Ищи там, где никто не должен был жить.

Кира резко открыла глаза.

— Тринадцатый этаж, — прошептала она.

Максим напрягся.

— Что ты увидела?

— Девушку. Она сказала искать там, где никто не должен был жить.

— Ты видела её лицо?

— Нет. Но она держала что-то в руках.

— Что?

Кира замолчала.

В её горле встал холодный ком.

— Не знаю.

Это была ложь. Или почти ложь.

Она не могла сказать, что ей показалось: в белой ткани лежал ребёнок. Слишком маленький. Слишком неподвижный. И почему-то она была уверена, что та девушка плакала без звука.

Максим внимательно смотрел на неё.

— Ты можешь не рассказывать всё сразу.

— Какая щедрость.

— Я пытаюсь не давить.

— Ты пытаешься контролировать ситуацию.

— Да, — честно сказал он. — Потому что ситуация уже однажды забрала тебя у меня.

Кира не нашла ответа.

Максим встал, взял бумажный стаканчик с давно остывшим кофе и нахмурился, словно тот лично его предал.

— Тебе нужно поесть.

— Нет.

— Нужно.

— Мне нужно понять, кто я.

— И желательно не упасть в обморок в процессе.

— Ты всегда так разговариваешь с людьми, которые почти умерли?

— Только с теми, кто потом пытается победить смерть с помощью сарказма.

Кира посмотрела на стаканчик в его руке.

— Это кофе?

— Был.

— А сейчас?

— Археологическая находка.

Она сглотнула, чувствуя внезапную, почти физическую потребность в чём-то нормальном. В горьком запахе кофе. В маленьком доказательстве того, что мир всё ещё состоит из простых вещей, а не только из белых коридоров, стёртых лиц и чужих приказов.

— Если ты прямо сейчас не купишь мне кофе, — произнесла Кира очень серьёзно, — я тебя убью.

Максим приподнял бровь.

— Ты под капельницей.

— Я найду способ.

— Впечатляет.

— И ни разу не пожалею.

— Даже если принесу тебе кофе с двойным шоколадным сиропом?

Кира прищурилась.

— Ты хочешь умереть медленно?

— Чёрный, двойной, без сахара.

Она застыла.

— Ты помнишь.

Максим посмотрел на неё мягче.

— Я помню многое.

Кира отвернулась к окну, чтобы он не увидел, как болезненно отозвались в ней эти слова.

— Принеси кофе, Воронцов.

— Уже иду.

— И не вздумай возвращаться с тем, что здесь называют кофе. Я уже девять месяцев не пила нормальный, так что не разрушай мою веру в цивилизацию.

— Девять месяцев ты не пила вообще ничего, Кира.

— Не порть красивую угрозу фактами.

Максим усмехнулся, подошёл к двери, затем остановился и обернулся.

— Я буду через пять минут.

— Через три.

— Кофейня на первом этаже.

— Это не моя проблема.

— Ты ужасный человек.

— Ты говорил, что я катастрофа. Будь последовательным.

Он покачал головой, но улыбка не ушла.

— Три минуты. Не вставай. Не открывай дверь. Не разговаривай с незнакомцами.

— Мне двадцать с лишним лет, Максим.

— В твоём нынешнем состоянии это не аргумент.

— В моём нынешнем состоянии я особенно опасна.

— Я знаю.

Он задержал на ней взгляд ещё на секунду. Потом вышел.

Дверь закрылась.