Не тащите домой всё, что бросили Вам по дороге

Тревога рождается там, где влияние выдают за контроль.

Представим обычную сцену. Человек узнаёт, что в компании скоро будут сокращения. Ему никто ещё ничего не сказал лично. Но письмо уже разослали, руководители ходят с закрытыми лицами, в чатах появились осторожные вопросы. Вроде бы можно продолжать день: закончить задачи, обновить резюме, поговорить с теми, кто может помочь, оценить расходы. Всё это находится рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Но ум уходит дальше. Он уже видит пустой счёт, ипотеку, разочарование семьи, унизительные собеседования, старых знакомых, которые спрашивают: «Ну как ты?» Он видит не одну проблему, а целый сериал, снятый ночью на плохую камеру. И человек уже страдает не от сокращения, которого пока нет, а от будущего, которое сам же и собрал из обрывков страха.

В такие моменты стоическая мысль звучит почти грубо: будущее не твоё. Твоё - поступок сейчас. Твоё - решение, письмо, звонок, спокойный разговор, отказ от паники, трезвый взгляд на расходы. Твоё - не унижаться перед воображаемой катастрофой. Всё остальное будет происходить своим ходом.

Любовь к судьбе не отменяет действия. Это частая ошибка. Человек слышит «прими судьбу» и думает, что ему предлагают лечь на диван и позволить жизни проходить мимо. Нет. Стоик не сидит на месте из-за того, что исход не гарантирован. Он как раз действует, потому что действие - его область. Он просто не поклоняется результату.

Сделай то, что должен. Потом встреть то, что придёт.

Это трудно. Особенно если с детства внутри живёт старая сделка: я буду стараться, а жизнь будет честной. Многие из нас, даже если на словах давно не верят в справедливый мир, всё равно ждут, что усилия должны защищать от бед. И когда защита не срабатывает, боль удваивается. Сначала сама потеря. Потом возмущение: «За что?»

Вопрос «за что?» часто только продлевает страдание. Иногда на него есть ответ: я был беспечен, поверил не тому человеку, не сделал нужного, долго закрывал глаза. Тогда ответ полезен. Он даёт материал для исправления. Но очень часто ответа нет. Или он настолько широк, что бесполезен: потому что люди смертны; потому что экономика меняется; потому что другие люди свободны; потому что тело не железное; потому что мир не обязан быть удобным.

Любить судьбу в таком случае значит перестать требовать от мира объяснительную записку.

Не всё надо понимать до конца, чтобы с этим жить. Человек может потерять многое и всё равно утром поставить чайник. Это не геройство. Это иногда единственная доступная форма мужества. Сначала чайник. Потом душ. Потом одно письмо. Потом разговор. Потом ещё один день без истерики. Судьба не всегда раскрывает смысл, но она всегда ставит задачу.

Есть тревожный человек и есть человек стоический. Они могут жить в одном теле. Первый хочет гарантии. Второй хочет ясности. Первый спрашивает: «А что, если всё пойдёт плохо?» Второй отвечает: «Тогда будем делать то, что возможно при плохом положении дел». Первый требует, чтобы дорога была видна до конца. Второй смотрит на ближайшие несколько метров.

Тревожный ум ненавидит неопределённость. Он готов принять даже плохую новость, если она окончательная. Неопределённость мучает сильнее, потому что оставляет простор фантазии. Пока результата нет, можно погибнуть в сотне вариантов. Поэтому человек проверяет сообщения, перечитывает интонации, ищет знаки, спрашивает у знакомых, что они думают, потом у других знакомых, потом у интернета, потом снова у себя. И всё равно не успокаивается, потому что ищет не информацию, а невозможное: контроль.

Стоик не знает будущего. В этом он ничем не отличается от остальных. Разница в том, что он не делает вид, будто знает. Он не превращает догадки в приговоры. Он оставляет будущему право быть неизвестным. Это звучит спокойно, но внутри требует дисциплины. Ведь ум будет снова и снова тянуться к привычной работе: раскладывать страхи по полкам и называть это подготовкой.

Подготовка отличается от тревоги очень просто. После подготовки остаётся действие или план. После тревоги остаётся усталость.

Если я боюсь финансовых трудностей и сажусь считать расходы, сокращаю лишнее, ищу работу, разговариваю с людьми, откладываю часть денег, это подготовка. Если я часами представляю, как меня презирают за бедность, как я не справляюсь, как всё рушится, это не подготовка. Это пытка, которую я называю ответственностью.

Нам нравится оправдывать тревогу ответственностью. Особенно мужчинам, хотя не только им. Кажется, что если ты спокоен, значит тебе всё равно. Если не мучаешься, значит не понимаешь серьёзности положения. Но спокойствие не равно равнодушию. Спокойный человек может действовать точнее как раз потому, что не тратит половину сил на внутренний пожар.

Врач, который паникует у операционного стола, не становится более добрым. Пожарный, который кричит и мечется, не становится более преданным делу. Отец, который в трудный момент теряет голову, не становится более любящим. Есть ситуации, где лучшая форма заботы - не повышать температуру вокруг себя.

Любовь к судьбе начинается с простой фразы: «Это может случиться». Не «это обязательно случится», не «я обречён», а именно: «может». Меня могут не выбрать. Мне могут отказать. Меня могут неправильно понять. Человек может уйти. Тело может подвести. День может сорваться. Мир может оказаться не таким, каким я его планировал.

Когда эта фраза сказана честно, без истерики, странным образом становится легче. Не потому, что беда исчезла. А потому, что мы перестали считать её нарушением договора. Неприятность уже не выглядит чем-то невероятным. Она входит в круг возможного. А то, что возможно, можно встретить.

У стоиков была полезная привычка заранее думать о трудностях. Не для того, чтобы портить себе настроение. Скорее наоборот: чтобы не быть застигнутым врасплох обычным устройством мира. Мы часто страдаем не только от события, но и от своей оскорблённой неожиданности. «Как он мог?» Да как многие могут. «Как такое могло произойти со мной?» Так же, как с другими. «Почему именно сейчас?» Потому что у беды нет расписания, согласованного с нашими планами.

Это не цинизм. Циник часто презирает людей и заранее ждёт от них худшего, чтобы потом с удовольствием сказать: «Я же говорил». Стоик не обязан презирать. Он просто не строит спокойствие на предположении, что люди всегда будут разумны, верны, благодарны и честны. Он знает, что люди бывают разными. И сам он бывает разным. Сегодня ты благороден, завтра мелочен, послезавтра снова берёшь себя в руки. Чего же требовать от остальных постоянного совершенства?

Любить судьбу значит любить не картинку, которую я придумал, а материал, который мне дали. Иногда материал хороший: здоровье, деньги, верные друзья, ясная работа, тёплый дом. Иногда материал тяжёлый: долги, одиночество, болезнь, стыд, чужая холодность. Но жизнь делается именно из того, что лежит на столе. Не из того, что должно было лежать.

Можно возразить: «Но если я приму плохое, я перестану стремиться к лучшему». Это страх человека, который путает принятие с капитуляцией. Принять дождь не значит выбросить зонт. Принять болезнь не значит отказаться от лечения. Принять потерю работы не значит перестать искать новую. Принять измену не значит терпеть унижение. Принятие говорит только одно: я вижу факт и перестаю биться головой о стену, на которой он написан.

После этого появляется свобода. Не красивая свобода из рекламного ролика, а рабочая, будничная. Свобода не тратить день на жалобу. Свобода не объяснять всем, как жизнь поступила несправедливо. Свобода не ждать, пока прошлое изменится. Свобода сделать следующий шаг без торга с реальностью.

Судьба особенно неприятна тем, что она не считается с нашим образом себя. Человек привык думать: я осторожный, со мной такого не бывает. Я умный, меня не обманут. Я сильный, я не развалюсь. Я хороший, меня не бросят. А потом случается ровно то, что не должно было случиться с таким человеком. И боль бьёт не только по обстоятельствам, но и по самолюбию.

В этом месте начинается полезная работа. Не приятная, но полезная. Можно спросить себя: что именно я потерял? Деньги? Отношения? Уверенность? Или ещё и фантазию о собственной исключительности? Часто страдает именно она. Мы согласны с тем, что люди вообще болеют, беднеют, ошибаются, стареют и остаются одни. Но где-то в глубине ждём особого порядка для себя.

Стоическая мысль возвращает человека в общий ряд. Не унижает, а возвращает. Ты не исключение. Я тоже. Никто. Мы живём среди тех же законов, что и остальные: случайность, перемены, слабость тела, чужая воля, смерть, ошибки, неожиданные повороты. В этом есть суровое утешение. Если беда не делает меня избранной жертвой, значит, её не надо нести как личное проклятие. Это часть человеческой участи.

Но любовь к судьбе не должна превращаться в холодность к себе. Некоторые люди, познакомившись со стоицизмом поверхностно, начинают ругать себя за любую боль. Потерял близкого и страдаешь? Плохо, значит, не стоик. Боишься операции? Слабость. Переживаешь после разрыва? Привязанность. Такой подход не имеет ничего общего с мудростью. Это просто новая дубинка, которой человек бьёт себя по голове.

Мы чувствуем. Это нормально. Тело дрожит, сердце сжимается, в горле стоит ком. Иногда надо плакать, молчать, ходить по комнате, проснуться ночью и снова заснуть под утро. Стоицизм не требует стать камнем. Он требует не отдавать эмоции право командовать всей жизнью. Боль пришла. Хорошо, пусть будет. Но не обязательно отдавать ей ключи от дома.

Любить судьбу можно не сразу. Иногда сначала её можно только терпеть. Потом признать. Потом перестать ненавидеть. И только позже, если повезёт и если человек честно работает с собой, увидеть, что даже тяжёлое событие стало частью его формы. Не потому, что беда была хорошей. А потому, что он сумел не сгнить вокруг неё.

Я не люблю фразу «всё к лучшему». Она часто звучит жестоко. Человеку плохо, а ему говорят, что где-то там уже подготовлен смысл, только он пока не видит. Иногда это правда, иногда нет. Но есть более честная фраза: из всего можно сделать что-то лучшее, чем простое разрушение. Не всегда победу. Не всегда рост. Иногда всего лишь выдержку. Иногда способность не ожесточиться. Иногда тихое знание: я пережил и это.

Когда увольняют, можно стать человеком, который годами рассказывает одну и ту же историю о несправедливом начальнике. А можно, после нужной злости и растерянности, поднять документы, привести в порядок опыт, поговорить с людьми, выспаться и начать искать следующий ход. Когда уходит любимый человек, можно превратить его свободу в личное оскорбление и долго жить в ядовитом сравнении. А можно признать: другой человек мне не принадлежал. Был рядом, теперь не рядом. Больно, но это не отменяет моей жизни.

Когда приходит болезнь, можно занять всю душу вопросом «почему я?». Иногда этот вопрос будет возвращаться, и ничего страшного. Но если он станет главным, он украдёт то, что ещё осталось: внимание, нежность к близким, способность радоваться маленькому, дисциплину лечения, интерес к дню. Болезнь уже забрала часть тела. Не стоит добровольно отдавать ей весь ум.

В этом и есть практическая сторона amor fati. Не произносить латинские слова с умным видом, а в конкретный день, в конкретной кухне, с телефоном в руке, не провалиться в привычную бездну. Письмо пришло. Диагноз озвучен. Человек сказал: «Я ухожу». Деньги не сошлись. Что теперь?

Теперь надо остановиться. Не красиво, не торжественно. Просто остановиться. Почувствовать, как внутри поднимается первая волна. Не спорить с ней. Потом спросить: что в моей власти в ближайшие пятнадцать минут? Не в жизни вообще. Не в судьбе. В пятнадцать минут.

Иногда ответ смешной: выпить воды. Не писать сообщение в ярости. Не звонить тому, кто только усилит панику. Открыть окно. Найти документ. Записать три ближайших действия. Лечь спать, потому что ночью ум врёт особенно убедительно. Это кажется мелким рядом с большим несчастьем. Но жизнь почти всегда возвращается через мелкое. Через простые действия, которые не дают хаосу занять всё пространство.

Человек, который любит судьбу, не обязательно произносит это вслух. Скорее всего, он вообще не думает такими словами. Он просто меньше торгуется. Случилось - значит, с этим и работаем. Не случилось - хорошо, идём дальше. Получилось - принимаем без самодовольства. Не получилось - принимаем без самоуничтожения. Внешне это может выглядеть почти скучно. Но за этой скукой стоит огромная экономия сил.

Сколько сил уходит на сопротивление тому, что уже есть? На мысленные споры. На повторение разговора, который давно закончился. На попытку доказать воображаемому суду, что с нами поступили неправильно. На бесконечное объяснение самому себе, что жизнь должна была выбрать другой вариант. Если собрать всю эту энергию и вернуть её в сегодняшний день, человек иногда впервые за долгое время начинает дышать нормально.

Конечно, не всё можно принять одним решением. Есть потери, которые возвращаются волнами. Сегодня вроде спокойно, завтра снова ударило. Это не провал. Так работает память, тело, привязанность. Принятие не всегда идёт ровной дорогой. Иногда человек принимает утром, а вечером снова злится. Потом снова принимает. Главное - не делать из отката трагедию. Даже спокойствие требует тренировки, а тренировка состоит не из одной удачной попытки.

Стоики любили напоминать о смерти не потому, что были мрачными людьми. Скорее потому, что смерть ставит вещи на место. Если я помню, что всё временно, мне легче не требовать вечности от работы, отношений, здоровья, положения, молодости, чужого мнения. Всё это дано на время. И если дано на время, странно держаться так, будто в руках вечный контракт.

Мы гости. Упрямые, шумные, часто неблагодарные гости. Нам на время дают тело, людей рядом, комнаты, книги, города, способности, удачу. Потом что-то забирают. Иногда по одному предмету, иногда сразу много. Можно кричать на хозяина гостиницы. Можно обвинять других постояльцев. Можно ломать мебель. А можно пользоваться тем, что ещё есть, пока оно есть, и возвращать без лишнего унижения то, что пришло время вернуть.

Это не мягкая мысль. Она может казаться почти нечеловеческой, если применить её к самому дорогому. Но альтернатива ещё тяжелее: считать временное постоянным, а потом каждый раз разбиваться о реальность.

Любовь к судьбе не требует радоваться потере. Она требует не превращать потерю в доказательство, что жизнь враг. Это разные вещи. Можно горевать и не ненавидеть мир. Можно бояться и не подчиняться страху. Можно быть разочарованным и не делать из разочарования религию.

Мне кажется, тут есть один простой признак. Если после несчастья человек становится внимательнее, трезвее, добрее к чужой слабости, собраннее в своих делах, значит, он хотя бы немного полюбил судьбу. Не словами, а способом жить дальше. Если же он становится только злее, подозрительнее, мелочнее, если любое новое утро для него лишь повод снова предъявить миру счёт, значит, событие не закончилось. Оно продолжает управлять им.

У судьбы нет обязанности быть понятной. У человека есть возможность быть достойным при непонятной судьбе.

В этом вся разница. Мы не выбираем большую часть исходных условий. Но мы выбираем, насколько возможно, не добавлять к ним собственную истерику, ложь, жалость к себе, мстительность, бессмысленное сопротивление. Иногда это всё, что у нас есть. Но этого не так мало, как кажется.

Когда следующий раз тревога начнёт показывать кино о будущем, стоит спросить её спокойно: что ты предлагаешь сделать сейчас? Если ответа нет, значит, перед нами не советчик, а шум. Пусть шумит. Не каждый звук требует участия.

Судьба всё равно придёт своим путём. Можно встретить её как врага, которого мы всё равно не победим. Можно встретить её как начальника, перед которым мы унижаемся. А можно встретить её как сурового собеседника: ты принёс это, хорошо, теперь посмотрим, что я могу с этим сделать.

Вот здесь любовь к судьбе становится не красивой фразой, а обычной человеческой силой. Не громкой. Не показной. Просто человек перестаёт требовать другую жизнь перед тем, как начать жить эту.

Глава 3. Когда нас задевают слова

Есть странная вещь: человек может пережить болезнь, потерю работы, переезд, тяжелый разговор с врачом, а потом весь вечер ходить мрачным из-за одной фразы, сказанной вскользь. Кто-то в очереди бросил: «Куда прешь?» Начальник при всех сделал замечание. Родственник на семейном ужине сказал что-то ядовитое, как будто просто пошутил. И вот тело уже дома, чай налит, телефон лежит рядом, но ум все еще там. Он снова и снова возвращается к этой фразе, переделывает диалог, придумывает ответ, который надо было дать сразу. Разумеется, самый блестящий ответ приходит через три часа, когда говорить уже не с кем.

Стоики не считали это мелочью. Они вообще редко смотрели на человеческие слабости свысока. Им было ясно: слова могут не ломать кости, но они легко дергают за те места, где человек сам плохо стоит на ногах. Если меня назвали глупцом и я уверен в себе, мне, скорее всего, станет скучно. Если же я сам боюсь оказаться глупым, чужое слово попадает точно в больное место. Тогда я уже спорю не с человеком. Я спорю со своим страхом.

Поэтому первый вопрос не в том, как поставить грубияна на место. Иногда это нужно. Иногда надо жестко сказать: со мной так нельзя. Но если начинать только с этого, мы отдаём свою внутреннюю погоду в чужие руки. Сегодня прохожий испортил день. Завтра сосед. Послезавтра незнакомец в интернете. Получается смешно и унизительно: взрослый человек носит в кармане целый мир своих забот, планов, обязанностей, а ключ от его спокойствия лежит у любого болтуна.

Эпиктет сказал бы, что нас задевает не сама фраза, а наше суждение о ней. Это звучит сухо, пока не попробуешь применить. Вот вам говорят: «Ты ничего не добился». В этой фразе нет физической силы. Она не может поднять руку, открыть дверь, залезть в грудь и нажать на сердце. Всё делает ум. Он хватает слова, быстро подставляет под них прошлое, стыд, сравнения, страх перед будущим и выносит приговор: меня унизили. И уже после этого приходит жар в лице, сжатые зубы, желание ударить словами в ответ.

Тут многие возражают: но ведь человек действительно хотел оскорбить. Да, вполне возможно. Люди часто хотят задеть. Иногда от скуки, иногда от зависти, иногда потому что сами не умеют иначе разговаривать. Но чужое намерение ещё не обязано становиться моей раной. Между чужим ртом и моей душой есть расстояние. Небольшое, но оно есть. Стоическая практика начинается именно там.

Я не говорю о том, что нужно изображать каменное лицо и делать вид, будто ничего не произошло. Это обычно плохо получается. Более того, такая игра быстро превращается в новый вид зависимости: человек уже не свободен от обиды, он просто боится показать, что обиделся. Настоящее спокойствие проще и грубее. Ты замечаешь: меня задело. Потом спрашиваешь: что именно? Слова? Тон? То, что это было при людях? То, что я давно сам думаю о себе то же самое? Без этого вопроса мы почти всегда бьем мимо цели.

Возьмем простую сцену. В офисе человек приносит работу, а коллега говорит: «Ну, это, конечно, слабовато». Если внутри сразу поднимается злость, можно пойти двумя дорогами. Первая знакомая: ответить резко, потом весь день доказывать, что коллега сам ничтожество. Вторая труднее: остановиться на секунду и разделить сказанное на части. Есть ли в замечании правда? Если есть, какая именно? Если правды нет, почему я так охотно принимаю эту глупость всерьез?

Сенека предлагал похожую трезвость. Если кто-то говорит о твоей лысине, худобе, росте или слабости глаз, что за оскорбление в том, что видно всем? Это неприятно для самолюбия, но не для истины. Правда не становится ядом только потому, что её произнес неприятный человек. И наоборот, ложь не становится опасной только потому, что сказана уверенным голосом. Если мне говорят правду, у меня есть шанс что-то исправить или хотя бы признать факт. Если несут чепуху, с какой стати мне носить эту чепуху в себе весь день?

На практике всё проще и неприятнее. Мы не хотим проверять оскорбление на правду. Мы хотим, чтобы оно исчезло. Мы хотим, чтобы человек извинился, публика увидела нашу правоту, справедливость восторжествовала немедленно, лучше при свидетелях. Но мир редко так любезен. Грубый человек может уйти довольным. Несправедливое замечание может остаться без ответа. Люди, которые всё слышали, могут вообще не придать этому значения. И тут начинается настоящий экзамен: я готов быть спокойным, если никто не подтвердит мою правоту?

Многие обиды держатся именно на желании внутреннего суда. Мы снова и снова вызываем обвиняемого, свидетелей, присяжных, сами произносим речь прокурора и сами же требуем аплодисментов. Только суда нет. Есть кухня, ночь, усталость и человек, который никак не может отпустить чужие слова. Он думает, что защищает достоинство. А чаще просто кормит старую занозу.

Стоическое равнодушие часто понимают как холодность. Это ошибка. Равнодушие здесь не значит, что всё безразлично. Оно значит, что не всё заслуживает одинаковой цены. Если я отдаю час жизни на каждую колкость, то я живу не своей жизнью, а графиком чужой невоспитанности. Кто-то не выспался, кто-то хочет выглядеть сильнее, кто-то привык разговаривать как сапогом по двери, а я должен оплачивать это своим вниманием? Нет. Иногда лучший ответ на оскорбление не остроумие, а экономия сил.

Это особенно ясно в интернете. Там человек может написать гадость за пять секунд и тут же забыть. А тот, кто прочитал, потом двадцать минут ходит по комнате, отвечает в голове, проверяет профиль обидчика, ищет в его фотографиях признаки глупости, бедности или плохого вкуса. Смешно? Да. Узнаваемо? Тоже да. Мы называем это «не дать себя унизить», хотя на деле уже дали: пустили незнакомца в свой вечер, посадили за стол, налили ему чай и позволили командовать вниманием.

Я не предлагаю терпеть травлю, угрозы или систематическое унижение. Есть вещи, которые надо прекращать действиями: выйти из разговора, пожаловаться, заблокировать, уволиться, обратиться за помощью, поставить границу. Стоик не обязан быть ковриком у двери. Но граница, поставленная спокойно, обычно крепче границы, поставленной в бешенстве. Когда мы отвечаем из ясной головы, мы выбираем средство. Когда отвечаем из ярости, средство выбирает нас.

Самая опасная часть оскорбления в том, что оно часто зовёт за собой ещё одно. Тебя задели, ты ответил. Тебе ответили грубее. Ты уже не можешь отступить, потому что теперь на кону лицо. Через минуту два взрослых человека спорят так, будто решается судьба государства, хотя началось всё с одной нелепой фразы. Сенека видел в этом простую ловушку: ударив в ответ, мы даём другому повод продолжить. Иногда человек, который не ответил на провокацию, выглядит проигравшим для толпы. Но он выиграл то, что толпа не видит: день, силы, свободу не участвовать в глупости.

Конечно, самолюбие тут возмущается. Оно говорит: «А что, теперь каждый сможет говорить что угодно?» Во-первых, люди и так говорят что угодно. Во-вторых, вопрос не в том, что они могут сказать, а в том, что мы обязаны с этим делать. Не всякая брошенная фраза требует от нас роли судьи, адвоката и палача одновременно. Иногда достаточно заметить: человек груб. И всё. Как мы замечаем дождь, шумный автобус или собаку за забором. Неприятно, но не повод бросать все дела.

Есть ещё один слой. Нас особенно легко задеть там, где мы слишком серьёзно держимся за образ себя. Я добрый. Я умный. Я успешный. Я порядочный. Я человек, которого должны уважать. В этих фразах нет ничего плохого, пока они не становятся хрупкой вазой, которую мы таскаем с собой по рынку. Любой толчок, любое чужое слово, любой смешок рядом, и мы уже проверяем: не треснуло ли? Чем больше человек занят охраной своего образа, тем легче им управлять.

Иногда полезно честно спросить: что именно я защищаю? Достоинство или картинку? Достоинство спокойно. Оно не нуждается в том, чтобы каждый прохожий был воспитанным. Картинка нервная. Ей нужны подтверждения, лайки, уважительные интонации, правильные взгляды. Если кто-то говорит: «Ты не такой уж умный», достоинство может улыбнуться и продолжить работу. Картинка начинает пожар.

У Марка Аврелия была тяжёлая школа. Император не мог выбирать только приятных людей. Он имел дело с льстецами, интриганами, трусами, самодовольными советниками, грубыми военными, родственниками, которые не всегда облегчали жизнь. И каждое утро он напоминал себе, что встретит людей неблагодарных, наглых, завистливых, нечестных. Это не было нытьём. Это была подготовка. Когда ты заранее допускаешь, что люди будут людьми, их грубость меньше похожа на катастрофу.

Мы часто выходим в день с тайным требованием: пусть все будут нормальными. Пусть водитель не подрежет, кассир не нахамит, дети не шумят, коллеги говорят разумно, близкие угадывают настроение, незнакомцы в сети пишут грамотно и уважительно. Требование красивое, но безумное. Семь миллиардов человек не просыпаются утром для того, чтобы беречь мою тонкую кожу. Кто-то сегодня болен. Кто-то зол. Кто-то глуп. Кто-то просто невоспитан. И я, если быть честным, тоже не всегда подарок.