Феликс

Слова прорвали плотину — рваные, сбивчивые, без былой гордости:

— Я комнату снимаю... Посуточно. Каждый день платить надо... Если сегодня не заплачу — хозяин выставит. Девчонки денег не дали... Сказали, сама выкручивайся. Мне идти некуда... На вокзал разве что, если менты не выгонят... А мне помыться надо. Под умывальником на вокзале сильно не помоешься... И мазь какую-то хоть купить... Чтобы тональником можно было замазать, иначе меня на точке никто больше не возьмёт...

Она судорожно сглотнула, шмыгнув носом, и тихо добавила:

— Вчера я ничего заработать не успела... на тех беспредельщиков попала.

Повисла густая, тяжелая тишина. Феликс молча выслушал этот короткий, рваный отчёт о выживании. В его лице не изменилось ни единой мышцы, но взгляд стал ещё более сосредоточенным. Шум проезжающей трассы словно отошел на задний план.

Феликс не стал лезть в карман за кошельком. Он медленно окинул её взглядом с ног до головы — задержавшись на сбитых туфлях, измятой куртке и изуродованном лице, — а затем сухо спросил:

— Сколько у тебя стоит ночь?

Алиса уставилась на него, опешив. На мгновение слезы на её глазах застыли, сменившись испугом. Она отступила на шаг назад и качнула головой:

— Я... я с тобой не поеду. Я тебя боюсь.

— Чего именно? — спокойно спросил он, даже не пошевелившись.

— Всего! — выдохнула она, судорожно прижимая к груди сумку. — Ты огромный. Страшный. Я вообще не понимаю, что у тебя в голове творится. И я... я глаз твоих не вижу!

— Зачем тебе мои глаза? — в его голосе проскользнул лёгкий, едва уловимый интерес.

— Потому что человек может говорить что угодно. А глаза не врут, — ответила Алиса, глубже прячась в воротник куртки. — А у тебя там темнота одна. Я не знаю, чего от тебя ждать.

Повисла тишина.

Феликс молча смотрел на неё сверху вниз.

А ведь заметила.

В его опыте мало кто из уличных умел смотреть глубже внешних угроз. За её отчаянием и разбитым лицом проглядывал цепкий, опасный для неё самой ум.

— Встань так, чтобы ты мои глаза увидела, — потребовал Феликс.

— Давай посмотрю, — с тихим вызовом ответила Алиса.

Феликс сделал шаг в сторону, подставив лицо под тусклый, желтоватый свет фонарного столба АЗС.

Алиса подошла чуть ближе. Она смотрела на него снизу вверх — внимательно, въедливо, словно разглядывала каждую деталь и намертво запечатлевала его образ в памяти. В её взгляде не было привычной клиентам кокетливости — только цепкое изучение.

Феликс всё это отметил. Внимание к деталям у этой девицы было недетским.

— Не передумал? — тихо переспросила она, выдержав паузу. — Брать меня на ночь?

— Нет, — коротко отрезал он.

— А куда мы пойдём? Куда поедем?

— Ко мне.

— Где живёшь?

— На Южной Борщаговке, возле рынка.

Алиса задумалась, перебирая в голове варианты. Борщаговка — район непростой, но выбор у неё был небольшой. Либо лавочка на вокзале , либо этот молчаливый мужик с холодными глазами.

Была не была.

— Сколько за ночь? — напомнил Феликс.

Алиса заколебалась, судорожно сжав пальцы на лямке сумки.

— Сто долларов, — выпалила она, попытавшись придать голосу уверенности. — Это восемьсот гривен. Только деньги вперёд.

Сейчас, с наливающейся синевой скулой и раздутой губой, она в глубине души была бы рада даже трём сотням гривен — лишь бы хватило на койку и еду. Но привычка торговаться до последнего сработала автоматически.

Феликс ничего не ответил. Он молча обошёл машину, открыл пассажирскую дверь и наклонился к бардачку. Достал оттуда большой, строгий органайзер из тёмной кожи — в таких обычно возят папки с документами и рабочие расчёты.

Щёлкнула молния. Под светом дверного плафона Алиса случайно бросила взгляд внутрь — и у неё перехватило дыхание.

Внутри всё было организовано с предельной чёткостью: аккуратные отсеки для документов, ровное отделение под гривны и плотный, тугой блок стодолларовых пачек.

Ни хрена себе... — пронеслось у неё в голове. — Да там же целая квартира...

На Окружной за такие суммы резали, не раздумывая. Но Феликс действовал без малейшей суеты. Он не копался и не выбирал — его пальцы мгновенно вытянули одну стодолларовую купюру из нужного отсека, словно он доставал не состояние, а проездной билет.

Он захлопнул органайзер, убрал его обратно в бардачок и протянул хрустящую «зелёную» бумажку Алисе.

— Держи, — коротко сказал он.

Алиса замерла, глядя на сотку в его пальцах. Ей стало не по себе. Её поразила не столько сумма, сколько это ледяное, абсолютное спокойствие. Человек из совершенно другого мира просто отдал ей месячную норму её жизни, даже не изменившись в лице.

Она осторожно протянула пальцы, забрала купюру и судорожно спрятала её в самый глубокий карман куртки.

— Садись, — повторил он, отступая от открытой двери.

.Машина мягко тронулась и плавно выехала с территории АЗС на темную, полупустую Окружную. В салоне пахло дорогой кожей, хорошим табаком и ненавязчивым автопарфюмом — контраст с въевшимся в одежду Алисы запахом перегара, дешевого табака и уличной сырости был оглушающим.

Феликс молча крутил руль, уверенно ведя тяжелую машину сквозь ночные сумерки.

Алиса вжалась в пассажирское кресло, судорожно сжимая в кармане хрустящую сотню долларов. Пальцы затекли, но она не могла разжать кулак. В голове наперегонки неслись лихорадочные, темные мысли.

Господи, хоть бы не как вчера... Хоть бы снова не попала...

Она пыталась зацепиться за логику: если он вытащил её вчера из рук тех беспредельщиков, то сегодня вряд ли станет обижать сам. Но за годы на панели Алиса научилась никому не верить. Улица быстро учит: прошлые заслуги клиентов не стоят ничего.

Бывали ведь и такие: в первый раз заплатят до копейки, притворятся шелковыми, а во второй — вывезут куда-то в глухие поля под Киевом, заберут деньги, отработают своё и выкинут из машины. И чеши потом в темноте по мокрой грязи час, а то и полтора до ближайшей трассы, сбивая ноги в кровь.

А бывали и «постоянники», которые полгода ездили нормально, а потом у них переклинивало башку — и они сами же её обчищали, забирая всё до последней копейки, и бросали где-нибудь в лесополосе.

Алиса косо посмотрела на профиль Феликса. Спокойный, каменный, с тяжелым подбородком и нечитаемым взглядом. С таким даже не подраться, не вырваться. Если этот решит её выбросить за городом — она даже пикнуть не успеет.

Феликс, не поворачивая головы, боковым зрением заметил её судорожное напряжение.

— Чего дёргаешься?

Алиса вздрогнула от его голоса, дернула плечом и повернулась к нему. Глаза её всё ещё оставались настороженными, цепкими.

— Ты точно нормальный? — вырвалось у неё прямо, без уличных реверансов.

Феликс молчал секунду, уставившись на тёмную ленту дороги. А потом уголками губ чуть заметно повел — не усмешка даже, а скупая, редкая улыбка человека, который редко смеётся.

— После всего этого? Уже сам не знаю, — спокойно ответил он. — Но не переживай. Не извращенец и не маньяк.

Он на мгновение перевёл взгляд на её судорожно сжатый кулак, ушедший глубоко в карман куртки.

— И спрячь ты уже эти деньги в сумку. Порвёшь или сожмёшь так, что потом ни в одном обменнике не примут. У тебя их никто назад забирать не собирается.

Алиса замерла. Это простое, почти скучное замечание про обменники подействовало лучше любых клятв. Маньяки не думают о том, примут ли у тебя стодолларовую купюру в кассе.

Она медленно разжала затекшие, неслушающиеся пальцы. Достала смятую купюру, осторожно расправила её ногтем на колене и засунула во внутренний карман сумки, защипнув молнию.

В салоне снова воцарилась тишина, но воздух между ними стал немного легче.

Южная Борщаговка встретила их привычным пейзажем спального района: провалившиеся в темноту серые панельные девятиэтажки, разбитый асфальт во дворах, тусклые одинокие фонари и редкие подержанные иномарки у подъездов.

Феликс уверенно закрутил руль, заезжая во двор. Плавно остановился у одного из подъездов, мягко уткнувшись колесом в высокий бордюр. Он заглушил двигатель, и в салоне воцарилась полная, глубокая тишина, только тихо тикал остывающий мотор.

— Приехали. Вылезай, — сказал Феликс, забирая ключи.

Алиса выбралась из машины, поежившись от холодного сырого воздуха, и крепко прижала к себе сумку. Они поднялись на лифте на третий этаж. Феликс без суеты звякнул ключами, отпер тяжелую металлическую дверь и шагнул внутрь, щелкнув выключателем.

Алиса осторожно переступила порог — и замерла.

Квартира не была помпезным евроремонтом из глянцевых журналов, но она разительно отличалась от всего, что Алиса привыкла видеть у клиентов или в съемных квартирах. Это было мужское, абсолютно функциональное и до стерильности чистое жилье. Никакого хлама, разбросанных вещей или немытой посуды. В прихожей ровно стояли обувные пары, на вешалке висела только одна куртка, а в воздухе пахло не въевшимся перегаром или старыми тряпками, а свежестью, хорошим стиральным порошком и мужским парфюмом.

В гостиной на низкой темной тумбе стоял большой плоский телевизор «Sony». Ничего лишнего — только пульты, аккуратно сложенные рядом, да пара дисков в подставке.

Алиса медленно обводила взглядом комнату. После грязных съёмных комнат, обшарпанных гостиниц и холодных улиц эта квартира казалась ей какой-то отдельной, безопасной планетой.

— Нифига себе у тебя порядок... — тихо, почти про себя пробормотала она.

Феликс тем временем спокойно разулся и снял пиджак.

Алиса замялась у порога, не решившись сразу пройти дальше. Вдруг в её голове вспыхнула новая, вполне естественная для её опыта мысль. Она нахмурилась и косо посмотрела на Феликса:

— Слышь... А ты женат? А то вернётся сейчас жена среди ночи — мне только скандалов с чужими бабами не хватало. Вдруг на пороге вырастет с кочергой?

Феликс даже не повернулся. Он спокойно снял часы, положил их на тумбочку у зеркала и только потом посмотрел на Алису. Уголок его рта снова слегка дёрнулся.

— С кочергой точно никто не появится. У меня печки нет.

Он сделал паузу, оценивая её напряжённую позу у порога, и добавил уже абсолютно серьёзно:

— А если тебе интересно, женат я или нет — отвечу: нет. Не женат. И никого здесь больше нет.

Алиса нахмурилась, всё ещё не снимая куртки и оглядывая его с ног до головы. В голове мгновенно вспыхнула и закрутилась привычная, въедливая мысль: Мужик-то видный. Симпатичный, при деньгах, тачка нормальная, квартира чистая... И как его до сих пор ни одна баба не окольцевала? Не бывает так просто. Точно с ним что-то не то. Или псих тихий, или извращенец какой замаскированный.

Улица приучила её к простому правилу: если всё выглядит слишком хорошо, значит, запашистая дрянь всплывёт чуть позже.

Феликс тем временем проигнорировал её лихорадочный, подозрительный взгляд. Он прошел по коридору, толкнул дверь ванной комнаты, щелкнул выключателем и достал с верхней полки свежее, развернутое махровое полотенце.

— Раздевайся, разувайся и иди в ванную, — сказал он тоном контролирующим, но без нажима. — Смывай уличную грязь. Тапочки вон у порога.

Алиса кивнула, забрала протянутое полотенце с тапками и молча прошмыгнула в указанную дверь, аккуратно прикрыв её за собой на защёлку.

В ванной было светло, сухо и тепло. Она с опаской огляделась. На стеклянной полочке у зеркала ровным рядом стояли мужские гели для душа, шампуни от перхоти и пена для бритья. Никаких женских баночек, скрабов или ярких мочалок — абсолютно сухой, мужской набор.

Алису это неожиданно успокоило. Ей было глубоко побоку, чем мыть голову — мужским или женским, главное, что здесь была горячая вода, сухое полотенце и чистый кафель. К тому же запах мужского геля с нотками цитруса и хвои ей всегда нравился больше, чем приторные уличные дешёвые духи.

Она включила воду, настроила нажим и с наслаждением подставила руки под горячую струю.

Феликс тем временем ушёл в спальню. Снял джинсы и жесткую рубашку, натянул свободные спортивные штаны и серую хлопковую футболку. Мышцы после напряжённого дня немного расслабились. Желудок напомнил о себе сухим урчанием — он не ел с самого обеда. Подумал было сделать бутерброды, но решил подождать, пока девица выйдет из душа: сначала спросит, что она вообще ест и насколько сильно у неё разбита губа.

Он вышел в гостиную, взял с тумбы пульт и щелкнул кнопкой телевизора.

Экран вспыхнул. Феликс нажал пару кнопок, прогоняя каналы. На ТНТ шёл очередной ночной выпуск «Дома-2» — какие-то люди на бревенчатых скамейках громко и бессмысленно орали друг на друга под софитами.

Он поморщился от этой глупой суеты, тихо хмыкнул и тут же переключил дальше — на спортивный канал, где тихим, фоновым голосом комментатор разбирал повтор футбольного матча.

Дверь ванной тихо щелкнула.

Алиса осторожно вышла в коридор.

Горячая вода смыла с лица остатки тонального крема и потекшей туши. Темно-русые волосы, еще влажные, прилипали к вискам и шее. Без привычного уличного макияжа она выглядела совсем иначе — моложе, беззащитнее. Но вместе с этим стали еще заметнее багрово-фиолетовый синяк на скуле и распухшая, рассеченная губа, которые уже невозможно было скрыть.

Феликс повернул голову на звук открывшейся двери.

Алиса стояла на пороге ванной, завернувшись в его белое махровое полотенце. Мокрые, тёмные пряди липли к шее и плечам. Без привычного слоя уличной косметики её лицо казалось совсем юным, но синяк на скуле налился тяжелой фиолетовой темнотой, а разбитая губа заметно опухла.

Только сейчас, когда на ней не было этой мешковатой, пропитанной сыростью куртки, Феликс заметил, насколько она миниатюрная. Не худая до истощения, как бывают законченные наркоманки, а просто небольшая, узкоплечая. Впрочем, разглядывать её фигуру он не стал — просто отметил про себя факт.

Он поднялся с дивана, молча прошёл в спальню и щелкнул дверцей шкафа. Достал из аккуратной стопки одну из своих домашних серых футболок из плотного хлопка.

Вернувшись в коридор, он протянул её Алисе.

— На, надень, — спокойно сказал он. — В этом тебе будет куда удобнее. Тебе она как платье будет.

Алиса замерла, переводя взгляд с его лица на чистую, пахнущую свежим парфюмом ткань в его руке.

Она осторожно взяла футболку, судорожно прижав её к груди поверх полотенца, словно щит.

— Спасибо, — тихо пробормотала она, едва слышно, и снова прошмыгнула в ванную, чтобы переодеться.

Через минуту она вышла. Огромная мужская футболка действительно висела на ней мешком, закрывая бёдра почти до колен, а длинные широкие рукава закрывали локти.

Феликс уже стоял у входа на кухню.

— Пошли, — кивнул он. — Надо сообразить что-нибудь поесть. Голодная?

Алиса коротко кивнула, не пытаясь изображать сытость. Желудок отозвался легким спазмом при одном только упоминании еды.

— Да... Голодная, — тихо сказала она.

Она осторожно переступила порог кухни и села на самый край стула, поджав под себя ноги. Кухня у Феликса была такой же, как и остальная квартира: строгая, чистая, с темной столешницей и никелированными ручками шкафчиков. Ни крошек на столе, ни грязных чашек в раковине.

Феликс подошел к широкому серебристому холодильнику и потянул за ручку.

Внутри не было горы кастрюль с домашними супами или контейнеров с едой. Феликс редко ел дома — утром выпивал чашку крепкого черного кофе и уезжал на работу, плотно и вкусно обедал в хорошем кафе неподалеку от своего магазина, а ужинал как придется, если задерживался на встречах. На полках лежал стандартный холостяцкий минимализм: лоток с яйцами, упаковка нарезки, пачка масла, пару сырков да немного свежих овощей.

— Сделаю горячие бутерброды и яичницу, — сказал он, доставая продукты на столешницу. — Огурцы с помидорами еще есть, нарежу. Будешь?

Алиса молча следила за его уверенными, точными движениями. Для неё такой набор казался чуть ли не царским ужином — горячая еда, приготовленная прямо сейчас, на чистой кухне, без пьяных криков и ругани на заднем плане.

— Буду, — пробормотала она, поплотнее запахивая на себе широкие рукава его футболки. — Спасибо.

Феликс достал сковороду, щелкнул конфоркой и принялся за дело.

Масло на сковороде весело зашкворчало, заливая кухню запахом жареных яиц и колбасы. Феликс нарезал помидоры ровными, аккуратными ломтиками и, не поворачиваясь к Алисе, как бы между прочим спросил:

— Тебе сколько лет-то?

Алиса на стуле чуть выпрямилась, вскинула подбородок и с какой-то вызовом-пропитанной гордостью ответила:

— Девятнадцать.

Феликс помешал яичницу лопаткой. Возраст был юный, но её уличная хватка и потухший взгляд давали знать, что за плечами у неё явно не парочка студенческих тусовок. Он выключил конфорку, повернулся к ней и опираясь спиной о столешницу, посмотрел ей прямо в глаза.

— Понятно, — спокойно проговорил он. И, сделав короткую паузу, добавил: — Если не хочешь — можешь не отвечать. Но скажи: как давно ты этим занимаешься? Ну... проституцией?

Алиса на мгновение замерла. В её глазах вспыхнули привычные настороженность и недоверие, она нервно дернула рукав огромоздкой футболки. Несколько секунд на кухне висела только тишина, разбавляемая тихим тиканьем настенных часов.