Феликс

МАРИ ЛЮБРОН

Феликс

Глава

Глава 1

Феликс вынырнул из сна резко, с рваным вдохом, будто его вытолкнуло со дна затянутого тиной омута. Сердце колотилось в ребра, во рту пересохло, а мокрая от липкого пота футболка неприятно липла к груди и лопаткам. Спертый воздух спальни казался густым и тяжелым.

Опять.

Он сел на край кровати и сжал виски ладонями, пытаясь заставить пальцы перестать мелкой мелкой дрожью перебирать коврик. Как же он устал. В горле горчила вчерашняя дешевая дрянь — полбутылки виски, которые он залил в себя с вечера в надежде просто выключить мозг, не сработали. Как не срабатывали ни тяжелые таблетки, выписанные нервным врачом из госпиталя, ни травяные сборы, от которых во рту оставался только аптечный осадок. Кошмары не уходили. Они ждали, пока он потеряет бдительность, и сворачивались тугой змеей на его груди каждую ночь.

Превозмогая тошноту, Феликс поднялся. Ноги были ватными. Он подошел к окну и прислонился лбом к прохладному стеклу — этот контраст хоть как-то возвращал к реальности. Ему нужно было лично убедиться, что он здесь. В своей квартире. Не там.

За окном просыпался серый, зябкий город 2010 года. По серому асфальту, огибая лужи, спешили на работу прохожие в темных куртках. Женщина тянула за руку упирающегося малыша в комбинезоне — торопилась успеть до закрытия дверей в детском саду. Чуть дальше двое школьников, громко хохоча, пинали пустую пластиковую бутылку, нацепив на спины громоздкие ранцы. Из подворотни соседнего дома выезжал старенький «Жигули», обдавая тротуар сизым выхлопным дымом. На тумбочке у кровати тикал тусклый дисплей электронных часов, а рядом тихо гудел пузатый телевизор — диктор заученным тоном рассказывал про утренние пробки и последствия кризиса.

Обычное, серое утреннее существование. Но для Феликса этот мир был за стеклянной стеной.

После пяти лет в составе миротворческой миссии в Африке он не мог смотреть на эту спокойную жизнь без внутреннего содрогания. Мысль о собственной семье, о детях, вызывала у него почти физическое отторжение. Как можно приводить кого-то в этот мир, когда он видел его настоящую, гнилую изнанку?

В его памяти навсегда въелась раскаленная от солнца красная пыль, запах сгоревшего дизеля, смешанный с запахом крови, и безумные глаза боевиков. Каждую ночь в его снах снова звучали истошные крики, снова перед глазами рушились жизни: женщины, юные девушки, совсем дети, у которых отобрали всё прямо на его глазах. Африка осталась далеко в прошлом, но ее призраки цепко держали его за горло, не давая сделать ни одного свободного вдоха.

Достав из пачки сигарету, он чиркнул зажигалкой и жадно затянулся, выдыхая сизый дым в форточку. Мысли постепенно возвращались в рабочее русло. Сегодня нужно заехать в магазин. Проверить, как справились с новой коллекцией: выставили ли все позиции, переодели ли манекенов в свежие костюмы-тройки и разложили ли по полкам поставку классических туфель из Италии.

Иногда ему самому казалось странным, что после возвращения с миссии он решил открыть именно бутик мужской одежды. Продлевать контракт в Африке он отказался наотрез — психика просто не выдержала бы еще хоть одного дня в том хаосе. Ему жизненно необходима была структурность. А в одежде всё было понятно и строго. Хороший костюм должен идеально сидеть по фигуре. Качественная кожа должна служить годами. В этом мире существовали чёткие правила, логика и безупречный порядок — всё то, чего так отчаянно не хватало там, где человеческая жизнь не стоила и ржавого патрона.

Бутик быстро встал на ноги. В нем одинаково уверенно чувствовали себя и крупные бизнесмены с депутатами, и обычные клерки, копившие месяцами на один безупречный смокинг для свадьбы. Феликс мог часами помогать клиенту подбирать идеальную посадку для его самого главного дня, хотя сам уже давно был уверен, что никогда не примеряет роль жениха.

Операционкой и салоном заправляла Лиза. Стоило вспомнить о ней, как тяжелое напряжение в плечах немного отпустило. Лиза умело совмещала в себе две роли — надежного друга и страстной любовницы. Это был идеальный, молчаливый союз, не обремененный никакими обязательствами. Любые серьезные отношения пугали Феликса, требуя эмоциональных ресурсов, которых у него просто не было. Лизочка это прекрасно чувствовала. Она с самого начала приняла его правила: не задавала лишних вопросов, не лезла в израненную душу с жалостью и никогда не требовала от него больше, чем он мог ей дать. Она знала, что он не способен предложить ей романтическое будущее с кольцом и белым платьем, но её вполне устраивал этот честный, понятный взрослый формат.

Когда кофе в чашке остыл, а дым от сигареты рассеялся, физическое присутствие Лизы отозвалось внизу живота привычным, тяжелым жаром. Ей не нужно было ничего объяснять: она умела так же легко и без лишней драмы дать ему нужную телесную разрядку, помогая сбросить накопившийся за дни бессонницы стресс. Жаль, что сейчас ее не было рядом — утренний стояк давил, мешая сосредоточиться, и в голове крутилось лишь сухое желание сбросить этот гул перед выходом из дома.

Затушив почти догоревшую сигарету в пепельнице и направился в ванную. Сбросив на пол промокшую от пота футболку и спортивные штаны, он шагнул под ледяные струи душа. Вода обжгла кожу, заставив его судорожно вздохнуть и упереться ладонями в кафельную стену. Старое травмированное плечо чуть потянуло от резкого холода — тело, пережившее слишком многое, тихо напоминало о трех десятках прожитых лет. В тридцать он ощущал себя не парнем, а выносливым, проверенным механизмом.

Он поднял голову и посмотрел в запотевшее зеркало, никогда не разглядывал себя с восхищением — для него это была лишь ежедневная проверка инструмента на прочность. Он провел пальцами по старому, поблекшему рубцу на ребрах, убеждаясь, что все в порядке.

В отражении за пеленой пара угадывался человек огромного роста — два метра и три сантиметра плотных мышц и жил. Годы, проведенные в тренажерном зале с тяжелым железом, превратили его фигуру в подобие античной статуи: мощная широкая спина, узкие бедра, подтянутые ягодицы и рельефный пресс, от которого кубики спускались ниже, к самой паховой зоне. По его широким предплечьям и кистям выпуклыми канатами вились темные вены, подчеркивая сухую, физическую силу.

Его кожа была настоящей картой. Насыщенные черные и серые татуировки почти полностью покрывали спину, руки, плечи, грудь и живот, уходя сложными узорами вниз, за линию бедер. Каждая линия здесь была попыткой перекрыть и закрыть изнутри воспоминания о войне.

Феликс привычным, въевшимся за десять лет движением провел мокрой ладонью по густой, аккуратно подстриженной бороде. Он начал носить ее еще в Африке — там, среди пыли и хаоса миссии, бритье казалось глупой и бессмысленной тратой времени. С тех пор борода стала частью его брони. Мокрые темные волосы на голове были подстрижены очень коротко, с четкой, идеальной окантовкой на висках и затылке.

Он выключил кран и взялся за тяжелое полотенце. Ледяная вода смыла с кожи липкий пот и утренний запах перегара. Но Феликс прекрасно знал: она не способна смыть войну. Можно вытереть капли с тела, но то, что въелось в память под Африканским солнцем, остается с тобой навсегда.

Сжав зубы, он вышел из ванной — чистый, собранный и готовый надеть свой новый «доспех» в виде дорогого костюма.

Вернуся в спальню и подошел к гардеробной. Каждое утро процесс выбора одежды превращался для него в ритуал сборки — он не просто одевался, а надевал роль успешного, спокойного человека, натягивая привычный доспех, чтобы держать дистанцию с внешним миром.

Он снял с вешалки черный пиджак миланского кроя. Пальцы привычным, профессиональным движением прошлись по лацкану, оценивая плотность шерсти, а затем скользнули по плечевому шву — идеально ровная строчка, ни единого изъяна.

Одежда должна была лежать безупречно. Ткань мягко облегла его двухметровую фигуру, скрыв шрамы и подчеркнув размах плеч. Никаких офисных галстуков и накрахмаленных рубашек. Под пиджак Феликс надел простую черную футболку, закрывавшую грудь и оставлявшую видимой лишь окантовку аккуратной бороды да татуировки, поднимавшиеся по шее.

На правое запястье опустились тяжелые часы из белого золота. Феликс не терпел кричащей роскоши, поэтому сознательно избегал желтого металла. Белое золото смотрелось сдержанно и со стороны напоминало обычную сталь — только он сам знал реальную стоимость этой вещи. На левом запястье красовались несколько широких полос из темной, слегка потертой кожи — брутальный штрих к строгому силуэту.

С тумбочки он забрал тяжелый металлический слайдер — Nokia 8800 Arte. Корпус из вороненой стали приятно холодил ладонь. Сдвинул крышку вверх, проверяя пропущенные, и с глухим, знакомым щелчком задвинул ее обратно, убрав телефон во внутренний карман пиджака.

Маска была надета. Теперь он был готов шагнуть в этот город.

Вышел из квартиры, привычным движением повернул ключ в замке и на секунду замер, проверяя, плотно ли встал ригель. Проверить замки, оценить обстановку, убедиться в контроле над пространством — въевшаяся бытовая привычка. Он спустился по лестнице, и его тяжелые, размеренные шаги гулким эхом отдавались в подъезде.

На улице встретил прохладный, влажный воздух утреннего города. На парковке стоял его черный BMW X5 E70 — машина, в которой человеку двухметрового роста наконец-то не казалось, что он зажат в консервной банке.

Прежде чем сесть в салон, на секунду замер. По старой привычке он не торопясь обошел автомобиль по кругу. Взгляд сухо зафиксировал детали: чистые стекла, целые зеркала, правильное давление в шинах. Обычная проверка транспорта перед выездом, за годы ставшая незаметным ритуалом.

Убедившись, что все в порядке, он открыл тяжелую дверь и опустился на кожаное кресло. Пристегнул ремень безопасности, повернул ключ в замке зажигания, и трехлитровый мотор отозвался глухим, низким рыком. На штатном дисплее зажглась подсветка, и чейнджер привычно запустил CD-диск. Из колонок раздался знакомый гитарный перебор и уставший голос Маргуна:

«Полковнику никто не пишет, полковника никто не ждет...»

Песня мгновенно, без предупреждения, дернула глубокий внутренний крючок. На долю секунды шум современного города 2010 года растворился.

Память ослепила его выжигающим глаза солнцем Африки. Вспомнился раскаленный капот обшарпанного джипа, разбитая грунтовка, висящий в воздухе пыльный кисель и этот же самый трек, жужжащий из хрипящего магнитофона по кругу. Тогда они ехали сквозь чужую, опасную землю, и эта песня на затертом самописном диске была единственной связью с домом, с нормальной жизнью...

Глубоко выдохнул, пальцы сильнее сжали кожаную оплетку руля. Под бородой заходили желваки. . Он медленно моргнул, стряхивая нахлынувший фантомный запах африканской пыли.

Жедленно вывел тяжелый внедорожник во дворы и взял курс на Окружную. За окном привычно потянулись серо-бетонные пейзажи Борщаговки — панельные девятиэтажки, шумящие стихийные рынки и битые жизнью маршрутки. При его доходах он давно мог позволить себе пентхаус в центре, но не видел в этом ни малейшего смысла. Борщаговка была понятной, грубой и настоящей.

Пока машина шла вдоль обочин Окружной, он мельком оглядел привычные «точки». Девушки легкого поведения кучковались у раскладных столиков с термосами. Рядом с ними продавцы прямо на обочине заваривали паршивый кипяток, насыпая из ярких пакетиков растворимый Jacobs или MacCoffee — единственный способ согреться в эту осеннюю сырость. В самые паршивые, беспросветные ночи, когда бессонница гнала его из пустой квартиры, а виски не помогал, он изредка останавливался. Парковал тяжелый внедорожник на обочине и просто отдавал деньги за час их времени, опуская стекло.

Постепенно спальные массивы остались позади. Город словно натягивал другой наряд: широкие проспекты сменились старыми особняками, за золочеными куполами показался центр, и медленно свернул на Андреевский спуск.

Широкие колеса BMW негромко застучали по старой булыжной мостовой. Камень здесь был отполирован тысячами подошв и десятилетиями дождей. Атмосфера сменилась мгновенно. Продавцы и художники только начинали раскладывать картины вдоль стен, у входа в уютную кофейню девушка протирала витринное стекло, а над всем этим тихим движением белела Андреевская церковь. Этот район никогда не спешил так, как остальной Киев.

Припарковав машину неподалеку от массивных стеклянных дверей своего бутика. Накинул пиджак, поправил манжеты и тяжелые часы из белого золота, после чего шагнул к входу.

За витринным стеклом уже горел мягкий, теплый свет. Салон был полностью готов к открытию, а у стойки с документами его ждала Лиза.

Толкнул тяжелую стеклянную дверь. Внутри бутика пахло тем, чем и должен пахнуть дорогой салон — качественной выделанной кожей, сухой шерстью и тонким ароматом хорошего парфюма. За стойкой, уткнувшись в пачку таможенных деклараций и накладных, стояла Лиза.

Ей было двадцать восемь. Среднего роста, брюнетка с длинными черными волосами и внимательными серыми глазами. Назвать её классической идеальной красавицей из глянца было нельзя, но Лиза обладала редким качеством — она была настоящей. В ней не ощущалось ни капли той стервозной, фальшивой пошлости, которую Феликс терпеть не мог в городских кокетках. Под привлекательной внешностью скрывалась удивительно мягкая, добрая и нежная натура. И при этом — глубоко ранимая.

Феликс знал, что она в разводе и одна растит восьмилетнего сына. О причинах распада её брака он никогда не спрашивал — не лез в душу, точно так же, как и она бережно не трогала его внутренние шрамы.

Единственным уязвимым местом Лизы в работе была её повышенная тревожность. Как гиперответственный управляющий, она принимала близко к сердцу каждую логистическую сбойку. А в этом году доставка брендовых вещей из Милана и Парижа напоминала минное поле.

Вот и сейчас, едва завидев Феликса, Лиза подняла на него тревожный, невыспавшийся взгляд.

— Застряли на Краковце, — без предисловий, слегка дрогнувшим голосом произнесла она, заправляя прядь черных волос за ухо. — Итальянские туфли и вся осенняя линейка костюмов. Таможенники опять уперлись в индикативные цены, требуют корректировку стоимости или отправляют фуру на полный досмотр. Феликс, если они вскроют коробки и начнут перерывать ручную работу, или если мы провисим на таможенном складе еще неделю... у нас сорвется примерка у депутата, мы обещали ему тройку к пятнице.

Феликс подошел ближе. Ему достаточно было просто встать рядом — огромному, спокойному, монолитному — чтобы градус паники в помещении начал спадать.

— Лиза, выдохни, — тихо и ровно сказал он, накрыв её дрожащую ладонь своей широкой, горячей кистью. — Ничего с товаром не случится. Сейчас решим вопрос с таможней.

Феликс снял пиджак и аккуратно повесил его на деревянные плечики. Из внутреннего кармана он достал телефон. Тяжелый, ощутимый вес металлического бруска привычно лег в ладонь. Палец скользнул по холодному корпусу, и раздался тот самый глухой, узнаваемый щелчок раскрывающегося слайдера — ритуал, дающий пару секунд на концентрацию.

Он пролистал короткую телефонную книгу и остановился на имени: Алексей Владимирович.

На долю секунды в глазах вспыхнула короткая, рваная обойма кадров:

Раскаленный металл уазика. Липкая, темная кровь на собственных пальцах. Алекс, хрипло пытающийся сделать вдох. Ревущий на пределе мотор и собственный крик сквозь шум ветра: «Не отключайся, сука, не отключайся!»

Вспышка погасла.

Лиза увидела, как мгновенно изменилась его осанка. Плечи едва заметно развернулись, а в голосе, когда он нажал вызов и приложил трубку к уху, появилась та сухая, стальная собранность, от которой у нее всегда перехватывало дыхание:

— Привет, Алекс. Извини, что рано. Моя машина висит на Краковце. Итальянский текстиль и обувь. Таможня начинает крутить с индикативными ценами и угрожает полным досмотром.

— Номер декларации и перевозчика скинь СМС-кой, — без паузы и лишних расспросов ответил прокуренный голос в динамике. — Через полчаса свяжусь со сменой на посту. Всё сделают в лучшем виде, не переживай. Костюмы твои не пожмут.

— С меня хороший коньяк.

— С тебя нормальный разговор, когда будешь в моих краях. На связи.

Тяжелый щелчок слайдера поставил точку. Феликс убрал телефон во внутренний карман.

— Зайдут без досмотра, — сказал он, подходя к стойке. — В обед машину оформят и выпустят с поста. До Киева ей пилить еще километров шестьсот, так что к вечеру фура будет на складе. Успеваем.

Лиза смотрела на него совсем иначе. Паника, еще минуту назад заставлявшая ее нервно перебирать накладные, выдохлась. Она уже не раз замечала этот едва уловимый внутренний переключатель, и каждый раз он действовал на нее как сильнейшее успокоительное. Рядом с этим человеком любые проблемы переставали казаться неразрешимыми.

Лиза медленно выдохнула, оперлась о стойку и впервые за утро улыбнулась — искренне, чуть устало, заправляя густую черную прядь за ухо:

— Слава богу... Наш депутат все равно записан на вечер пятницы, так что завтра успеем всё разгрузить, отпарить и подготовить. Спасибо, Феликс... Я сейчас заварю кофе. Тебе как обычно?

— Да, как обычно. Эспрессо, без сахара, — ответил и повернулся к своему кабинету.

Кабинет находился в глубине бутика, за тяжелой матовой дверью — небольшое, строгое пространство с массивным дубовым столом, где он мог побыть в тишине. Прошёл внутрь, опустился в кресло и откинулся на спинку.

Лиза прошла в небольшую подсобку, где стояла дорогая итальянская кофемашина — салон держал марку во всём, и клиентам здесь предлагали только свежеобжаренную арабику. Раздался глухой, мерный гул помпы, и помещение наполнилось плотным, терпким ароматом.

Лиза достала из шкафа две тяжелые фарфоровые чашки. Она уже знала, какую он выберет, знала, что он не положит сахар и почему всегда ждет пару минут, пока кофе немного остынет.

Зайдя в кабинет, она поставила чашку на край стола перед Феликсом.

— Как спал? — спросила она негромко, опершись о край дубовой столешницы.

Феликс молчал несколько секунд, глядя на тёмную пенку в чашке.

— Почти никак.

Она едва заметно кивнула. Ответ был ей слишком хорошо знаком.

— Опять?

— Опять.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем его тяжелых настольных часов и далеким шумом просыпающегося Андреевского спуска. Лиза не задавала лишних вопросов. Ей не нужно было объяснять, что значат эти ночи.

— Знаешь... — наконец произнес Феликс, поднимая на нее тяжелый, но уставший взгляд. — Сегодня утром вспомнил о тебе.

На его лице впервые за всё утро появилась едва заметная, едва уловимая улыбка — только край губ чуть тронулся вверх.

— Это хороший знак или плохой? — негромко спросила Лиза, чуть приподняв брови. — Что именно тебя заставило вспомнить обо мне?

Феликс не стал увиливать или оборачивать слова в красивую обертку. В его возрасте и с его опытом не было смысла играть в недомолвки. Он посмотрел ей прямо в серые, внимательные глаза и ответил честно, открыто, с той сухой искренностью, которая от него всегда исходила:

— Утром, когда проснулся в пустой квартире, ужасно хотел услышать твой голос. Почувствовать твои губы. Я хотел бы доставить удовольствие тебе... и себе тоже.

Слова прозвучали глухо, без тени пошлости или развязности — просто констатация сильного, давно знакомого им обоим желания.

Лиза замерла. От этой прямой, мужественной откровенности у нее перехватило дыхание, а по коже прошла мелкая, крупная дрожь. Внутри всё мгновенно отозвалось, поплыло от вспыхнувшего жара. Она сама хотела его — этой тяжелой, спокойной силы, этой надежности, которая сейчас стояла напротив.Феликс медленно поднялся из-за стола. Его возбуждение было явным, нескрываемым — плотная ткань брюк отчетливо выдавала тяжелое, упрямое напряжение тела.

Он подошел к Лизе почти вплотную, перекрывая собой свет из окна, и опустил ладонь ей на грудь. Пальцы медленно скользнули по шелку блузки, очерчивая вырез декольте, чуть касаясь горячей кожи на ключицах. Это было неторопливое, почти немое требование разрешения.

Лиза лишь судорожно, громко выдохнула, подаваясь вперед и окончательно сжигая остатки дистанции между ними.

Он развернул её к себе спиной, одним движением задрал юбку к животу и уверенно поставил Лизу на четвереньки прямо на стол.

Его ладони легли на её ягодицы, поочерёдно поглаживая и сжимая горячую кожу. Затем он припал к ней губами, покрывая её тело поцелуями, а когда пальцы случайно коснулись её влажной, отзывающейся на каждый жест плоти, он окончательно потерял контроль. Нагнувшись, он запечатлел долгий поцелуй на её ягодице и спустился ниже — к самому эпицентру её желания.

Он приник к ней и глубоко толкнулся языком внутрь, задавая рваный, откровенный ритм. Почувствовав её отклик, он прогнул её спину сильнее — так ему открылся идеальный доступ, позволяющий одновременно доставать языком до чувствительного, налившегося клитора. Он то ласкал его широкими движениями, то дразняще постукивал кончиком языка.

Когда её тело отозвалось ещё большей влагой, он ввёл в неё два пальца и начал ритмично двигать ими внутри. Лиза не громко стонала, в такт его движениям то бессильно опуская голову на стол, то запрокидывая её назад от захлестнувшего наслаждения.

Он не дал ей дойти до пика, потому что сам уже был на грани. Стянув её со стола, он уложил Лизу животом на столешницу так, чтобы её ноги продолжали стоять на полу.

Растёгнув брюки, он освободил свой член — внушительных, невероятно крупных размеров. Наклонившись ближе, он коснулся головкой самого входа, медленно поглаживая её чувствительные губы и собирая ею её горячую влагу. А затем так же медленно, протяжно вошёл внутрь.

Лиза сладостно застонала. Он замёрз на мгновение, давая ей возможность прочувствовать себя полностью. Впрочем, погрузиться до самого конца он всё равно не мог — он был слишком велик для неё.

Он начал двигаться: сначала неторопливо, смакуя каждый миллиметр и растягивая наслаждение, а затем постепенно набрал темп. Его пальцы крепко сжимали её бёдра. Лиза уже находилась на самом пределе.

Её мышцы начали судорожно сжиматься вокруг него, и Феликс ещё сильнее ускорил ритм. Стоны Лизы становились всё громче и откровеннее. Понимая это, он накрыл её губы ладонью, приглушая звуки, чтобы их случайно не услышали другие сотрудники бутика.

Она продолжала пульсировать и сжимать его изнутри. Феликс стойко держался, давая ей выпить этот оргазм до последней капли. И только когда волна её наслаждения пошла на спад, он плавно вышел из неё.

Обхватив член рукой, он сделал всего пару быстрых, рваных движений и с глухим, сдавленным стоном кончил прямо ей на ягодицы.

Взяв со стола салфетки и заботливо вытер Лизу. Она развернулась к нему, тяжело дыша, и посмотрела прямо в глаза:

— Это было великолепно.

В ответ он улыбнулся — широкой, редкой для него, но совершенно искренней улыбкой — и нежно поцеловал её в губы:

— Ты была прекрасна.

Они быстро привели себя в порядок. Лиза поправила юбку и блузку, пригладила растрепавшиеся волосы перед небольшим зеркалом, а Феликс застегнул ремень брюк и расправил футболку, снова возвращая себе привычный, собранный вид. Времени на нежности не оставалось: из зала уже доносился тихий шум — остальные сотрудники и продавцы переступили порог магазина, и бутик готовился к открытию.

Феликс остался в кабинете один. Он подошел к столу, взял тяжелую фарфоровую чашку и сделал глоток — эспрессо уже полностью остыл, став горьким и плотным.

В этот момент на столе сухо и громко завибрировал телефон. На экране высветилось: «Алексей Владимирович».

Феликс ответил на звонок и поднес трубку к уху:

— Слушаю.

— Живой? — в динамике раздался знакомый, чуть хриплый голос Алекса. На фоне слышался гул дороги. — Короче, пробили твою фуру. Вышла с Краковца, документы закрыли. К вечеру обувь и текстиль будут у вас на складе.