Мама Тьма

— А что случилось с теми, кто меня судил?

Танатос хмыкнул и кивнул на окно. Я подошёл и выглянул наружу.

Далеко внизу, под слоем звёздной пыли, копошились крошечные фигурки. Они суетились, кричали, размахивали руками, строили алтари и жгли жертвенный огонь. Но огонь не давал тепла, алтари рассыпались, а крики тонули в пустоте.

— Они заперты в своём собственном аду, — спокойно сказал Танатос. — Без актов поклонения боги перестают быть богами. Без жертв демоны становятся призраками. Они обречены вечно искать того, кто будет в них верить. Они не поняли одного и самого главного, не увидели ослепнув от своего величия, что именно ты их создал. Именно ты оживлял миллионы людей для их веры и для их жертв. Они захотели убить своего демиурга. А теперь ты… ты свободен.

Я долго смотрел на эту возню внизу.

— Они заслужили это?

— Они сами это выбрали, — ответила Смерть. — Когда поставили своё величие выше чужой жизни.

Он положил тяжёлую руку мне на плечо.

— Пойдём. Работы много. Первым делом надо придумать, как назвать новый мир. У тебя есть идеи?

Глава пятая

Танатос окинул меня долгим, но понимающим взглядом.

— Да, ты всё ещё боишься меня, это не дело. Пойдём, я познакомлю тебя с Мамой. Её зовут Тьма, и если захочешь, она станет и твоей Мамой. Потом ты пройдёшь инициацию. На время ты забудешь обо всём, что было, — просто как очередной сон. И только тебе решать, каким он будет: кошмаром или волшебным миром грёз.

Я хотел сказать, что не боюсь, но язык не повернулся солгать. Боялся. Не того, что Танатос причинит мне вред, — а того, что я не справлюсь с той ношей, которую он на меня возлагает. Строить новый мир с нуля? Я, вчерашний смертный, который ещё помнил, как пахнет утренний хлеб и как скрипит снег под ногами?

— Пойдём, — повторил Танатос и направился к дальней стене, которой мгновение назад не существовало. Теперь там зиял проём, заполненный таким знакомым чернильным маревом.

Я шагнул следом.

— А… больно будет? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Инициация?

Танатос обернулся и усмехнулся. В этой усмешке не было насмешки — скорее отеческое тепло, от которого у меня защипало в носу.

— Знаешь, какая самая распространённая ложь среди богов и демонов? — спросил он вместо ответа.

Я покачал головой.

— Что страдание очищает душу. Что боль облагораживает. Что нужно пройти через муки, чтобы стать лучше. — Он фыркнул, и от его фырканья чернильная тьма перед нами колыхнулась, словно живая. — Чушь собачья. Страдание не очищает — оно ломает. Боль не облагораживает — она озлобляет. Инициация — это не пытка. Это возвращение домой.

— Но ты сказал, что я забуду всё…

— Забудешь знанием, — мягко перебил он. — Как забываешь сон после пробуждения — ты не помнишь деталей, но чувство остаётся. Так и тут: ты не вспомнишь событий, но усвоишь суть. Это защита, не наказание. Представь, что ты нырнёшь в океан сокровенной памяти Вселенной. Неподготовленный разум просто не выдержит такого объёма. А после инициации ты будешь помнить не факты, а… истину. Разницу почувствуешь потом.

Я кивнул, хотя понял не до конца. Но доверие к этому огромному, спокойному существу, которое назвало себя Смертью, перевешивало страх.

Мы вошли в чернильную тьму, и через три шага она рассеялась, открыв пространство, которое невозможно описать словами. Это была пещера — и в то же время бескрайняя вселенная. Стены переливались звёздной пылью, пол был соткан из туманностей, а в центре, на возвышении, напоминающем трон из спрессованного мрака, сидела Она.

Тьма.

Она не была женщиной в привычном смысле, хотя угадывались черты: плечи, длинные волосы, струящиеся до самого пола и теряющиеся в звёздной пыли, руки, сложенные на коленях. Но лица не было — только глубокая, уютная, бесконечно мудрая пустота, из которой на меня смотрели миллиарды глаз, сотканных из галактик.

— Здравствуй, дитя, — произнесла Тьма, и её голос прозвучал одновременно в моей голове, в груди и где-то глубоко в душе — там, где раньше жила боль.

Я не смог ответить. Я просто стоял и смотрел, как по её «коже» пробегают всполохи далёких сверхновых.

Танатос опустился на одно колено — не как раб, а как почтительный сын. Я последовал его примеру, не раздумывая.

— Мама, — сказал он просто. — Я привёл тебе нового птенца. Он отрёкся от старых богов и не побоялся взглянуть в лицо собственной смерти.

Тьма протянула руку — и хотя она находилась в десяти шагах от меня, я почувствовал прохладное прикосновение к своей щеке. Ладонь, сотканная из ночи, пахла лавандой, мёдом и чем-то забытым, родным.

— Я ждала тебя, — сказала она. — Ты даже не представляешь, как долго я ждала того, кто способен увидеть свет даже в полной темноте.

— Я… — мой голос сел. Я прочистил горло. — Я не уверен, что я тот, кого вы ждали. Я просто… просто устал. И разочаровался. И захотел, чтобы всё закончилось.

— Именно поэтому ты — тот самый, — мягко ответила Тьма. — Только тот, кто познал глубину отчаяния, способен оценить высоту истинного покоя. Тот, кто обжёгся о ложных богов, не станет строить новых идолов. Ты устал — я дам тебе отдых. Ты разочарован — я покажу тебе красоту в простом. Ты хочешь, чтобы всё закончилось… но на самом деле ты хочешь, чтобы всё началось заново. Правильно?

Я почувствовал, как по щеке покатилась слеза. Но это была не слеза горя. Она была тёплой и лёгкой, словно внутри меня отпустило что-то, сжатое пружиной долгие годы.

— Да, — прошептал я. — Я хочу начать заново.

— Тогда иди ко мне, дитя, — Тьма раскрыла объятия. — Дай мне обнять тебя, и ты уснёшь. А проснёшься — когда будешь готов родиться заново.

Я шагнул к ней. Обернулся на Танатоса. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с одобрением.

— Не бойся, — сказал он. — Я буду здесь, когда ты проснёшься. Обещаю.

Я шагнул в объятия Тьмы.

Она сомкнулась вокруг меня, как самое мягкое одеяло в мире. Пахло травой, домом, чем-то забыто-родным. Я закрыл глаза, чувствуя, как тело становится лёгким, а мысли — тягучими и сонными.

— Какой сон ты хочешь увидеть? — спросил голос, уже доносящийся откуда-то издалека.

Я подумал.

— Волшебный мир, — ответил я, чувствуя, как губы растягиваются в улыбку. — Где нет зла. Где все друг друга любят. Где горы из сахарной ваты, а реки из молока и мёда. И где я… где я просто ребёнок. Которого никто не обидит. Где меня любят и я люблю в ответ…

— Будет исполнено, — прошелестела Тьма. — Спи, мой хороший. Спи.

И я провалился в сон, сладкий и тёплый, как объятия матери, которой у меня никогда не было.

Глава шестая

Глава шестая

Я очутился в гигантском полуподвальном помещении. За мной с грохотом закрылась дверь — я запоздало обернулся на стальной лязг запираемой массивной, даже на вид, с ржавыми подтёками и заклёпками величиной с кулак. Она была широкой и низкой и утопала в проёме из неровных серо-чёрных каменных плит, каждая из которых, казалось, помнила вес доисторических ледников. Дыхание холода исходило от них древнее, чем любой город на поверхности.

Зала, в которой я очутился, была воистину огромной: её дальние стены из и без того чёрного гранита тонули в вечном полумраке, который едва перебивал гаснущий отблеск заката из маленьких, по сравнению с высокими стенами, стрельчатых окон, забранных тяжёлыми решётками. Каждая решётка была кована вручную — я видел следы молота на прутьях, неровные, но исполненные той грубой красоты, что бывает только у вещей, сделанных на совесть. Свинцовые витражи не привносили оптимизма — они скорее напоминали о склепе, чем о храме. Сквозь мутное стекло цвета засохшей крови пробивался последний свет умирающего дня, ложась на пол длинными, искажёнными тенями, похожими на пальцы утопленников.