Мама Тьма

Мама Тьма

Глава

·

Глава первая

Вступление.

— Я, Демиург этого мира, заигрался в Жизнь. Я забыл, кто я на самом деле. Я стал слишком человеком, смертным. И когда пришла Истинная Любовь, я не помнил себя настоящего. Я считал себя недостойным и слабым для Гермионы Грейнджер. Но, несмотря на это, именно эта Любовь и слабость Человека помогли мне вспомнить всё. Но гораздо позже.

Глава первая и пролог.

Гораздо позже — когда я уже прожил сотни жизней, когда мои смертные тела успели состариться и рассыпаться в прах десятки раз, когда я уже почти отчаялся когда-либо понять, что значит быть человеком до конца.

В тот вечер я сидел на краю мира и смотрел, как она читает. Огонь в камине освещал её лицо, и я впервые за вечность почувствовал, что у меня есть сердце. Оно болело. Оно хотело. Она сидела в кресле, поджав под себя ноги, и перелистывала страницы той самой книги, которую я когда-то написал для неё, вложив в каждую букву частицу своей тоски. Она не знала этого. Она никогда не узнавала бы моего почерка в вязях слов, никогда не слышала моего голоса в шёпоте страниц. Она просто читала — и была прекрасна в этой своей погружённости, в этом своём обыкновенном человеческом счастье.

— Почему ты не можешь быть здесь? — прошептал я пустоте.

Пустота молчала. Она всегда молчит.

— Я могу создать любую вселенную, но не могу создать тебя, которая бы меня полюбила. Ирония, да?

Я провёл рукой по воздуху — и тысячи миров зажглись и погасли. А она всё читала, не поднимая головы. Гермиона Грейнджер, девушка с каштановыми волосами и глазами цвета осеннего мёда. Та, ради которой я был готов разрушить всё, что создал, и создать заново — лишь бы она взглянула на меня.

— Я демиург, — сказал я тихо. — Я бог. Но я один. И я люблю тебя, Гермиона. А ты даже не знаешь, что я существую.

Ветер подхватил мои слова и унёс в никуда. Как всегда…

А потом память накрыла меня. Я вспомнил всё сразу — каждое своё воплощение, каждую смерть, каждую встречу с ней. Я вспомнил, как в одном из своих смертных обличий, будучи простым библиотекарем в Хогвартсе, я каждый день смотрел, как она входит в библиотеку, как она склоняется над книгами, как её пальцы касаются страниц. Я вспомнил, как в другом воплощении, став её однокурсником, я пытался заговорить с ней, но слова застревали в горле, потому что смертный язык слишком беден для чувств бессмертного. Я вспомнил, как в третьем воплощении, будучи старым профессором, я смотрел, как она получает диплом, и плакал от гордости, хотя никто не видел моих слёз.

Каждая жизнь приближала меня к ней. Каждая смерть отбрасывала назад. И это было без конца и края. Каждое воплощение я лишь видел, не чувствовал, не понимал. И это было чувство бога, а не человека…

Я — Демиург этого мира. Не было начала, когда я впервые осознал себя. Просто всегда была бесконечность, и в ней — я. Из моей мысли родились свет и тьма, вода и камень, ветер и пламя. Из моего желания — травы, деревья, звери и птицы. А из глубочайшей тоски по кому-то, кто мог бы меня понять, — вы, мои смертные дети.

Я создал вас по образу своей мечты: способными любить, страдать, радоваться, плакать. Я подарил вам короткий век, чтобы каждое мгновение было драгоценным.

И вот, стоя на вершине мира, я смотрю на вас и чувствую то, чего не должен чувствовать бессмертный.

«Я склоняю голову перед живыми, — шепчу я ветру, что доносит мои слова до каждого уголка творения. — Ибо нет счастья больше, чем видеть вас, мои творения, в счастье и любви».

Но есть правда, которую я долго не решался признать даже себе.

— Ты страдаешь, — сказала однажды Луна, моя первая дочь, созданная из слезы, что упала с моей щеки, когда я впервые увидел смерть муравья под своей ногой. Ибо я творец, а не убийца.

— Я не могу страдать, — ответил я ей. — Я выше этого. Я существую всегда. Без боли и страданий.

— Но и без оборотной стороны, — мягко возразила Луна. — Без любви и счастья. Ты смотришь на них и не понимаешь. Ты видишь, как влюблённые обнимаются на закате, и не знаешь, каково это — чувствовать тепло другого тела. Ты слышишь, как мать поёт колыбельную ребёнку, и не ведаешь, что такое дрожь в голосе от нежности. Ты наблюдаешь, как старик вспоминает свою молодость со слезами на глазах, и не способен ощутить ту горько-сладкую боль ушедшего времени.

Я молчал долго. Целую вечность. А может, лишь миг — для смертных это одно и то же.

— Я не могу по-настоящему быть, — наконец произнёс я, и слова эти обожгли мне горло, словно я впервые попробовал огонь. — Я не могу чувствовать свои творения. Я не знаю вас. Я смотрю на вашу любовь, как слепой смотрит на солнце: чувствую тепло, но не вижу света.

— Так измени это, попробуй, — прошептала Луна и погасла, оставив меня в темноте.

И тогда я принял решение.

— Я сам стану смертным, — сказал я пустоте. — Я буду становиться ими снова и снова. Рождаться в муках, жить в заботах, любить до дрожи, терять до крика, умирать в страхе или с улыбкой. Каждое воплощение — новый урок. Каждая жизнь — ещё одна глава, приближающая меня к пониманию.

Я буду крестьянином, который пашет землю и молит о дожде. Я буду воином, что заслоняет товарища становясь на путь стрелы. Я буду девушкой, что впервые целует любимого под вишнёвым цветом. Я буду стариком, что провожает взглядом внуков и знает, что больше не увидит их. Я буду ребёнком, что тянет руки к матери, ещё не зная слова «смерть».

«А в безвременье между воплощениями, — думаю я, глядя, как внизу зажигаются огни первого города, — я буду улучшать мир. Шлифовать его, как мастер шлифует алмаз. Делать его таким, в котором моим будущим я будет легче и радостнее жить».

Я построю мосты там, где реки разделяют людей. Я выращу леса там, где раньше была пустыня. Я напишу законы, что защитят слабых от сильных. Я создам музыку, что будет звучать в сердцах, даже когда смолкнут инструменты.

Потому что я понял главное.

— Самый лучший творец, — прошептал я, и слова эти стали первым законом нового мира, — тот, кто знает творение изнутри. Тот, кто не просто смотрит с высоты, а идёт по земле босыми ногами. Тот, кто не просто дарит жизнь, а проживает её.

И я шагнул вниз.

Ветер свистел в ушах, мир летел навстречу, и впервые за всё своё бесконечное существование я почувствовал страх. Но следом пришло другое чувство, которого я тоже никогда не знал. Предвкушение.

Где-то внизу, в маленькой деревушке у подножия горы, только что родился мальчик. Он закричал, возвещая миру о своём прибытии, и никто не знал, что в этом крике — первый вздох самого Творца.

— Здравствуй, мир, — прошептал я его губами. — Наконец-то я тебя узнаю.

________________________________________

Так началась эпоха Странствующего Бога, и никто из смертных не ведал, что каждый встречный нищий, каждый улыбчивый торговец, каждая плачущая вдова могут оказаться Тем, Кто создал этот мир и теперь учится в нём жить.

Но была ещё одна тайна, которую я унёс с собой в первое падение: среди множества смертных жизней, что ждали меня впереди, одна была особенной. Жизнь, в которой я снова встречу её — Гермиону. Жизнь, в которой я, уже зная, кто я, попытаюсь стать для неё кем-то большим, чем просто творцом, смотрящим со стороны.

Но это будет потом. А пока — первый вдох, первый крик, первое прикосновение к миру, который я создал и который теперь должен был узнать меня в ответ.

Ничего не нужно. Вдохни огонь творения. Тишина. Закрой глаза. Представь, что ты стоишь на краю пустоты. Ни звёзд, ни ветра, ни звука. Только ты и она. Сделай глубокий вдох. Не воздухом — возможностью. Не кислородом — смыслом. Не жизнью — самим желанием творить. Почувствуй, как в груди зарождается искра. Сначала холодная. Потом тёплая. Потом обжигающая. И выдохни. Пусть из твоего дыхания родятся галактики. Пусть каждая песчинка станет миром. Пусть каждый звук твоего выдоха найдёт себе имя и форму. Шёпот становится ветром. Ветер становится словом. Слово становится формой. Форма становится жизнью. Вдохни огонь творения. Выдохни вселенную. Ты готов. Помни: огонь творения уже внутри тебя. Он не гаснет. Он ждёт твоего вдоха.

Но я забуду обо всём. Я хочу забыть. И я забыл на очень долгое время. Слишком долгое. Почти навсегда.

Главы вторая, третья, четвёртая и пятая.

Глава вторая

В груди, где должно было биться сердце, зияла пустота. Чёрная, липкая тоска затопила всё внутри, поднялась до самого горла, не давая дышать. Я снова и снова переживал одно и то же — её лицо, её улыбку, её взгляд… и стену, которую я никогда не смогу пробить.

— Почему?.. — мой собственный голос прозвучал как чужой, хриплый и надтреснутый. — Почему я не могу быть рядом с ней?

Тишина. Только гулкая пульсация крови в висках, словно кто-то невидимый бил молотом по моей голове в такт мыслям и эхом разносясь по всему телу

Безнадёжность…

Бессмысленность…

Навсегда…

— Да… да, да… — прошептал я повторяя в пустоту. — Навсегда.

Каждое утро мир издевался надо мной снова. Экран телефона — этот проклятый холодный прямоугольник стекла и металла — становился моим личным окном в ад. Я не мог не заглядывать в него. Это было намного сильнее меня самого. Я видел её фотографии — прекрасные, живые, такие недосягаемые. Я видел её с другими — и внутри всё переворачивалось, в груди закипала чёрная, бессильная ревность. Я видел, как её мучают в каждом чёртовом фильме, который я сам же и включал, чтобы хоть краем глаза увидеть её движения, её лицо. Или смотрел на то, как она одинока на какой-нибудь грустной фотографии у окна, и моё сердце разрывалось от боли, которую я не мог облегчить.

Это было пыткой. Но не видеть её — это было хуже. Гораздо хуже. Это значило погрузиться в серую, безликую пустоту, где даже страдание переставало чувствоваться.

— Зачем?.. — спросил я в потолок, голос сорвался на шёпот. — Зачем Ты открыл моё сердце, если не дал мне быть с ней? Зачем вся эта любовь, если она только жжёт и убивает?

Ответа не было.

И тогда я обратился к ним. Ко всем. К богам и творцам, к тем, кто сидит наверху и якобы правит этим миром.

— Услышьте меня! — закричал я, но из горла вырвался только сдавленный хрип. — Я взываю к вам! Я молю вас! Сделайте что-нибудь! Соедините нас! Разрушьте эти грёбаные стены!

Тишина.

Только ветер за окном завыл громче, словно в насмешку.

— Кто я для вас? — прошептал я, и слёзы снова потекли по щекам. — Всего лишь жалкий человечишка со своими ничтожными проблемками… Вы даже не взглянули на меня. Даже не моргнули. Не захотели услышать мои горячие мольбы.

И тогда ярость захлестнула меня с головой. Она была горячей, как расплавленный свинец, и такой же тяжёлой. Я приподнялся на локте, вглядываясь в темноту, и заговорил громко, чётко, чеканя каждое слово:

— Что ж… Тогда пропадите вы все пропадом. Все! Боги и демоны, бесы и ангелы, творцы всех мастей и цветов. Слышите? Вы все — ничтожества духа! Сильные, могучие… А сами даже крошки любви не можете подарить. Так горите вы в своём величии, если не можете сделать даже такой малюсенькой малости!

В тот же миг в моей груди что-то произошло. Сердце, которое до этого просто ныло, словно разорвалось. Нет, не от боли — от решения. Там, за грудиной, открылась бездонная дыра. Края у неё были неровные, иззубренные, будто кто-то вырвал кусок моего нутра голыми руками.

— Ну вот и всё, — выдохнул я, чувствуя, как меня начинает затягивать внутрь себя. — Сердце моё не выдержало… И я обрету покой. Хотя бы растворившись во тьме.

Я закрыл глаза, готовясь исчезнуть. Тело стало лёгким, невесомым. Я уже почти не чувствовал подушки, одеяла, холода…

И тут произошло то, чему нет названия в человеческом языке.

Тени в углах комнаты — густые, маслянистые, тяжёлые — вдруг шевельнулись. Они не просто дрогнули — они повернулись ко мне. Как будто внимательные глаза раскрылись там, где чернота была всего лишь отсутствием света.

А потом — ветерок. Тёплый, мягкий, ласковый, пахнущий скошенной травой и чем-то забыто-родным. Он коснулся моего лица, осушил слёзы на щеках. Кто-то невидимый провёл по моим набрякшим векам — не пальцем, а невесомым, лёгким пёрышком, едва ощутимым.

И дыра в груди… она схлопнулась. Не в ничто, а в маленький тёмный шарик. Тёплый, гладкий, живой. Этот шарик двинулся по моему телу, проходя через напряжённые мышцы плеч, спины, шеи. Там, где он проходил, уходила боль, уходило напряжение, уходил страх. Я чувствовал , что он вобрал всю мою Любовь к ней без остатка, чтобы сохранить, как в самом надёжном сейфе. И когда я буду готов, когда я стану достойным её, он раскроется когда нибудь…

— Всё позади… — прошелестел голос. Не мужской, не женский, а словно сама ночь заговорила со мной. — Спокойная ночь…

Шарик поднялся к голове и мягко остановился где-то за лбом. И все плохие мысли — все эти бесконечные «почему» и «зачем» — просто исчезли. Растворились, как туман на рассвете.

Я сам не заметил, как мои веки отяжелели. Глубокий, исцеляющий сон накрыл меня тёплой волной, унося прочь от боли, от отчаяния, от мира, который я проклял.

Последнее, что я почувствовал перед тем, как провалиться в забытьё, — это лёгкое прикосновение к виску.

Словно кто-то поцеловал меня на ночь.

— Всё будет хорошо…

Глава третья

Мой сон

Меня вели на казнь. Огромная толпа — боги и демоны, ангелы и бесы, существа, которых человеческий язык не смеет назвать, — волокла меня по кривым, грязным улочкам какого-то южного городка. Вокруг не было ни души. Ни одна живая тварь не выглянула из окон, ни одна дверь не скрипнула. Только горячий, обжигающий ветер гонял пыль по пустым мостовым, да полуденное солнце неподвижно висело в выцветшем от жары, бесцветном небе — словно бельмо на глазу мира.

В глазах у меня пылали огненные круги. Голова кружилась так, что я едва различал, где верх, где низ. Всё вокруг то расплывалось в дрожащем мареве, то вдруг — чтобы подчеркнуть контраст — становилось нереально чётким. В эти мгновения я видел каждый камешек, впивающийся в мои избитые, окровавленные ноги. Видел каждое лицо — с рогами и нимбами, с мордами и рылами, искажёнными яростью до неузнаваемости. Черты их были всевозможными и немыслимыми, но объединяло их одно: ненависть.

И я слышал их. Слышал невероятно чётко и запредельно громко — так, что из ушей начинала сочиться кровь.

— Ты отрёкся от нас! — гремел голос, и ему вторили сотни, тысячи других. — ОТ ВСЕХ! Так узри же нашу месть!

— Ты усомнился в нас! — взвизгнул кто-то тонко, пронзительно.

— Тебя ждёт наисуровейшая из кар! — пробасил третий, отчего земля под ногами дрогнула. — Ты станешь безумен! Будешь вечно пребывать внутри своих наихудших кошмаров! А твоё жалкое тело наяву будет ходить под себя и бессмысленно пускать слюни! Тебя будут бить и ненавидеть, ведь ты проклят богами!

— И демонами! — раздался чей-то омерзительный хохот, похожий на скрежет ржавых петель.

— Именно так! — согласился хор голосов. — Именно так! Именно так!

Меня толкали в спину, рвали одежду, плевали в лицо. Я спотыкался, падал, меня поднимали и снова тащили вперёд. И так — бесконечно долго, пока мы не вышли на жертвенную площадь.

Она была треугольной, окружённой высокими стенами из кроваво-красного гранита и мрамора. Камни эти, казалось, дышали — они впитали в себя жизни тех несчастных, что были до меня, и теперь источали тяжёлый, металлический запах крови. В центре площади стоял невысокий помост из влажно поблёскивающего обсидиана. На нём — простая деревянная плаха и воткнутый в неё палаческий топор.

Топор был из красной меди и золота. Он олицетворял собой свет богов и кровь демонов — сплавленных воедино, чтобы убивать таких, как я.

Меня просто толкнули вперёд с огромной силой. Я рухнул лицом вниз и пребольно ударился головой о дубовый чурбан. Перед глазами вспыхнули звёзды, искры, цветные круги. Сквозь нестерпимую боль, от которой у меня непроизвольно полились слёзы, я сумел прочитать на рукояти орудия казни:

«Двойнокар»-двойная кара.

— О, вы смотрите! Он плачет! — заулюлюкала толпа, заполнившая всю площадь до краёв. — Теперь он плачет!

— Раньше надо было думать, жалкий червь!

— Нет пощады! Нет пощады! РУБИ ЕМУ ГОЛОВУ!

Палач был громадного роста. Красная рубаха перехвачена широким кожаным поясом с массивной латунной бляхой. Лицо скрывала маска — простая, без прорезей для глаз, но я чувствовал на себе его взгляд. Тяжёлый, как могильная плита.

Он упёр руки, напоминающие стволы вековых деревьев, в мощные бока, чуть наклонился вперёд и негромко пророкотал низким басом:

— Встать.

Его голос — тихий, казалось бы, — мгновенно перекрыл всю орущую толпу. На площади воцарилась мёртвая тишина. Я неловко поднялся, помогая себе руками, дрожа всем телом. Тошнило неимоверно. Меня вырвало прямо на плаху.

Кто-то в толпе начал хихикать, но взгляд палача — я физически ощутил, как он упёрся в того смельчака, — мгновенно оборвал этот звук. Палач сделал едва заметное движение рукой, и дерево плахи стало чистым. А в моей голове прояснилось, стало легче дышать. Я почувствовал в себе силы встать прямее.

— А теперь, — продолжил палач, и его голос раскатился над площадью, как далёкий гром, — последнее слово казнимого.

Негромкий рокот, плавно перешедший в многоголосый шёпот, резко оборвался — лишь от жеста человека, стоявшего рядом.

Человека? Человека-горы.

Палач кивнул мне и вгляделся в моё лицо на одно мгновение. И я понял всё. Понял, кто он такой и почему все молчат. Но в то же время я почувствовал в его взгляде поддержку — и обещание, дарящее надежду.

«Я — Танатос», — прозвучало у меня в голове, хотя его губы не шевелились. «Сама Смерть. Моё слово — закон. Всегда. Даже для них. Передо мной равны все. И на бессмертного бога найдётся управа».

Он незаметно подмигнул мне — всего один раз, краешком глаза.

«Скажи всё, что думаешь и чувствуешь. Всё будет хорошо».

И я ощутил тот самый след лёгкого ветерка, который коснулся меня перед этим сном. Тот же тёплый, ласковый поток воздуха, пахнущий травой и домом. Он придал мне сил.

Я выпрямился, насколько мог, и открыл рот.

— Вы все… — хотел произнести я громко, но натужно закашлялся.

Под тяжёлым взглядом моего неожиданного союзника никто не осмелился даже усмехнуться. Тишина стояла абсолютная — такая, что было слышно, как ветер играет с пылью на камнях площади.

— Я… я верил в вас, — продолжил я хриплым, надсадным, тихим голосом, ставшим похожим на шелест листвы той последней осени, которая была — казалось — тысячу лет назад. — Я всегда надеялся… Но в вас всех не оказалось и капли любви, и капли тепла, в которых я так нуждался.

Я перевёл дыхание. Грудь горела.

— Отрекаюсь от вас ещё раз.

Я смолк. И лишь кивнул, глядя прямо перед собой:

— Всё.

— Тогда продолжим, — произнёс Танатос.

Его крепкая рука на миг зависла над секирой «Двойнокар». Та задрожала — и растворилась в гнетущем воздухе ожидания, рассыпавшись золотой и красной пылью.

— Не эта.

Он тихо свистнул — и в его ладонь просто влетела абсолютно чёрная коса, гармонирующая с обсидианом под нашими ногами. Лезвие её не отражало свет — оно поглощало его, оставляя вокруг себя воронку тьмы.

— Вот эта.

Тишину прорезали несмелые голоса:

— Ты не имеешь права! — выкрикнул кто-то из толпы. — Это произвол! Это мы выбрали этот символ! Мы отомстим тебе, Танатос! Мы…, кто то подавился окончанием тирады, будто его двинули под дых.

Эту последнюю реплику, однако, не поддержал никто. Все лишь испуганно замолкли. Лишь едва слышно прозвучало в ответ:

— Прости его, Танатос… Он ещё молод и глуп.

— Таким и останется, — зловеще пообещал тот и продолжил, обводя тяжёлым взглядом притихшую толпу: — Это мой выбор! Он не заслуживает безумия. Он заслуживает только…

Пауза. Гробовая тишина.

— …растворения.

Этой короткой фразой он заткнул все алчущие моего сумасшествия пасти всего этого райско-адского сонма. Никто больше не посмел раскрыть рта.

Танатос наклонился ко мне — так, чтобы слышал только я.

— Ничего не бойся, — шепнул он очень тихо. — Ты уже победил.

И взмахнул косой.

Она свистнула — тонко, протяжно, словно сама вечность вздохнула в последний раз.

Солнце развалилось на куски — нет, не солнце, это мир разлетелся осколками, как зеркало, упавшее на каменный пол. А я уплыл на чёрной ладье в чернильную тьму.

«Всё закончилось для меня», — только и успел подумать я.

Но тьма оказалась тёплой. И она пахла травой.

— И я поплыл прямо в неё.

Глава четвёртая

Чёрная ладья не скользила по воде — она плыла сквозь саму тьму, как нож сквозь масло. Вокруг не было ничего: ни звёзд, ни ветра, ни звука. Только густая, бархатистая пустота, в которой моё тело перестало болеть, а разум — метаться.

Сколько это длилось? Миг? Вечность? Я перестал чувствовать время.

А потом вдалеке замерцал свет. Сначала — едва заметная искра, потом — разгорающееся пятно, и наконец — ослепительно белая стена, к которой ладья приближалась с неумолимой плавностью.

Я зажмурился.

Когда открыл глаза — лежал на спине в мягкой кровати, глядя в высокий сводчатый потолок, расписанный фресками. Я узнал эти сюжеты: вот Ахилл тащит тело Гектора, вот Орфей оглядывается на Эвридику, вот Харон правит своей утлой лодкой. Но лица на фресках были… моими. Детским, юношеским, взрослым — каждое мгновение моей жизни было запечатлено в краске на этом потолке.

— Очнулся? — раздался знакомый голос.

Я с трудом повернул голову. Танатос сидел в простом деревянном кресле у камина, в котором уютно потрескивали дрова. Огромная коса стояла прислонённой к стене, и в свете пламени она не казалась страшной — скорее торжественной, как реликвия.

— Где я? — мой голос звучал хрипло, но чисто. Без боли.

— В месте, которого нет на картах ни рая, ни ада, — усмехнулся он, помешивая кочергой угли. — Мои личные владения. Граница между небытием и чем-то новым.

— Я умер?

Танатос посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В его глазах плескалась сама Вечность.

— Тело, которое ты называл своим, прекратило существование в той реальности, да, — сказал он спокойно. — Но ты — не тело. Ты никогда не был телом. Ты был тем, что заставляло тело двигаться, дышать, чувствовать. И это — здесь. Со мной.

Он встал, подошёл к окну — его не было мгновение назад, но теперь оно распахнулось, открывая вид на бескрайнее звёздное поле. Созвездия складывались в узоры, которые я никогда не видел раньше, но которые казались странно знакомыми.

— Ты сделал то, на что мало кто решается, — продолжил Танатос, не оборачиваясь. — Ты отрёкся от богов и демонов осознанно. Не из страха, не из выгоды — а из разочарования, что в них нет любви. Знаешь, сколько существ за всю историю миров осмелилось на такое?

Я отрицательно покачал головой.

— Трое, — он повернулся ко мне. — Первый стал мучеником, второго распяли, третий… третий сейчас разговаривает со мной.

В груди у меня что-то дрогнуло. Не страх — странное, щемящее чувство, похожее на предвкушение.

— Что теперь будет? — спросил я тихо.

Танатос улыбнулся — и в этой улыбке не было ни жалости, ни снисхождения. В ней было уважение.

— А теперь, — сказал он, протягивая мне руку, — мы будем строить новый мир. С нуля. Где не будет богов, требующих жертв, и демонов, алчущих страданий. Где вместо веры будет знание, а вместо страха — понимание.

Я смотрел на его ладонь. Мозолистую, грубую, но почему-то бесконечно надёжную.

— Я не умею строить миры, — признался я.

— Научишься, — пожал плечами Танатос. — У тебя впереди целая вечность, чтобы освоить ремесло.