Тень прошлого. 1 часть. Роман

Марк попытался снова, опять ошибся. Тогда Виктор Степанович встал, взял тетрадь и порвал лист.

— Ты не хочешь учиться! — сказал он ледяным тоном. — Ты притворяешься глупым, чтобы я отстал. Но я не уйду. Я буду мучить тебя каждый день, пока не сделаешь как надо.

Марк почувствовал, как слёзы подступают к глазам. Он не плакал при Анне, не плакал при отце, но сейчас не выдержал — слёзы покатились по щекам. Он закусил губу, чтобы не зарыдать.

Виктор Степанович замер. Посмотрел на плачущего мальчика, и его лицо на мгновение потеряло холодную маску. Он сел обратно, заговорил тише:

— Что с тобой? Почему ты плачешь?

— Я не хочу учиться, — всхлипнул Марк. — Я не могу. Я глупый. Все говорят.

— Кто говорит?

— Все. Надежда, Валентин, учителя.

— Я вижу, что ты не глупый, — сказал Виктор Степанович, и в голосе появились неожиданно мягкие нотки. — Ты быстро схватываешь, но боишься ошибок. Ты боишься меня, да?

Марк кивнул, не поднимая глаз.

— Чего именно?

— Что вы ударите меня, — прошептал он. — Как отец.

Наступила долгая пауза.

— Я не буду тебя бить, — сказал Виктор Степанович. — Но могу быть жёстким. Я требую того, что ты можешь дать. Если не можешь — злюсь, потому что думаю, что не стараешься. Может, я ошибался.

Марк поднял глаза. Гувернёр смотрел на него с выражением, которое он не мог расшифровать. Не злость, а что‑то другое — возможно, сожаление.

— Скажи, Марк, — тихо спросил он. — Ты хочешь чему‑то научиться?

— Не знаю, — честно ответил Марк.

— А что ты хочешь?

— Чтобы меня оставили в покое. Чтобы не били. Чтобы Надежда перестала ненавидеть.

— Надежда тебя ненавидит?

— Да, — выдохнул Марк, и впервые решился сказать правду. — Она всегда подставляет меня отцу. Говорит, что я сломал вещи, хотя я даже не трогал. Она заставляет отца бить нагайкой. Она хотела убить моего котёнка. И убила.

Голос сорвался, Марк заплакал навзрыд, выплёскивая всё, что копилось годами: страх, боль, отчаяние. Виктор Степанович не перебивал, сидел неподвижно, слушая. На лице не было ни жалости, ни отвращения — только серьёзность.

Когда Марк затих, вытирая слёзы рукавом, гувернёр медленно произнёс:

— Я многого не знал. Спасибо, что сказал.

— Вы расскажете им? — с ужасом спросил Марк.

— Нет, — ответил Виктор Степанович. — Это останется между нами. Но я хочу, чтобы ты понял: я здесь не мучить тебя, а дать оружие. Знания — это оружие. С ними ты сможешь уйти отсюда, стать независимым, перестать бояться.

— Как? — спросил Марк, впервые почувствовав искреннее любопытство.

— Я покажу. Но для этого ты должен довериться мне, позволить учить, даже когда трудно, перестать бояться ошибок. Ты согласен?

Марк колебался. Он не знал, можно ли верить этому человеку. Но внутри что‑то ёкнуло: «Попробуй. Хуже не будет».

— Да, — сказал он. — Согласен.

Виктор Степанович кивнул и вернулся к учебнику.

— Тогда начнём сначала. Объясни, как ты складываешь в уме, а я покажу, как записать.

Прошёл месяц. Марк заметно продвинулся: читал почти без запинок, писал грамотнее, осваивал таблицу умножения. Отношения с Виктором Степановичем оставались натянутыми — гувернёр по‑прежнему был холоден, редко хвалил, часто критиковал. Но в критике не было злобы, только требовательность.

Однажды на уроке истории зашла речь о Великой Отечественной войне. Марк спросил:

— У вас кто‑то воевал?

Виктор Степанович замолчал. Лицо окаменело, и на несколько секунд повисла тишина.

— Мой дед, — сказал он наконец. — Погиб под Сталинградом. Мне было шесть, когда он ушёл. Почти не помню.

— Вы его любили? — спросил Марк.

Гувернёр резко посмотрел на него, и Марк испугался, что переступил границу. Но Виктор Степанович ответил:

— Да. Он был единственным, кто меня понимал. Родители были заняты: отец пил, мать работала. Дед брал на рыбалку, рассказывал истории, учил читать. Когда он умер, я остался один.

Марк удивился — впервые услышал в голосе гувернёра боль.

— А потом? — спросил он.

— Потом школа, — сказал Виктор Степанович. — Меня дразнили, били. Я был маленьким, слабым, заикался. Учителям было всё равно. Я научился давать сдачи, но это не помогало. Ушёл из школы, поступил в училище. Там научили быть жёстким. С тех пор я такой.

— Поэтому вы такой… — Марк запнулся.

— Холодный? — закончил Виктор Степанович. — Да. Я научился не показывать чувств — они делают уязвимым. Люди пользуются слабостью. Я не хочу, чтобы ты повторил мою ошибку.

— Но вы рассказали мне про деда.

— Потому что ты спросил. И потому что я доверяю тебе, — сказал Виктор Степанович, и в голосе послышалась искренность. — Ты страдаешь, но не сдаёшься. Ты боишься, но идёшь вперёд. Это вызывает уважение.

Марк не знал, что ответить. Внутри разливалось странное тепло. Кто‑то впервые сказал, что он вызывает уважение.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не благодари, — снова став сухим, ответил гувернёр. — Лучше реши следующее уравнение.

Однажды, когда Виктор Степанович уже собирался уходить, в коридоре он столкнулся с Надеждой. Она стояла, прислонившись к стене, с фальшивой улыбкой.

— Ну как успехи, Виктор Степанович? — спросила она. — Ваш ученик стал лучше?

— Да, он делает успехи.

— Я рада, — сказала она, но в голосе не было радости. — А то я боялась, что он безнадёжен. Такой слабый, неуклюжий, вечно в кого‑то врезается. На днях опять разбил вазу в гостиной. Муж был очень зол.

Виктор Степанович остановился, посмотрел на неё пристально.

— Вы уверены, что это он?

— Конечно, — Надежда рассмеялась. — А кто же ещё? Мы были наверху, он один в гостиной.

— Интересно, — сказал гувернёр ледяным тоном. — Потому что в то время, о котором вы говорите, я занимался с ним в его комнате. Мы решали математику. Значит, вы ошиблись или пытаетесь его подставить. Я не знаю, зачем вы это делаете, но советую прекратить. Если узнаю, что вы снова обвиняете его ложно, я буду вынужден сообщить вашему мужу о ваших методах воспитания.

Надежда вскинула голову:

— Вы угрожаете мне?

— Нет, — сказал Виктор Степанович. — Предупреждаю. Я не потерплю несправедливости к моему ученику.

Он развернулся и вышел, оставив Надежду стоять с открытым ртом. Марк, слышавший всё с лестницы, смотрел широко раскрытыми глазами. Гувернёр защитил его.

С того дня Надежда перестала открыто подставлять Марка. Она продолжала игнорировать его, но спектаклей больше не устраивала. Валентин, заметив, что сын стал спокойнее и лучше учится, тоже ослабил агрессию.

Через полгода занятий Марк стал совершенно другим. Он хорошо читал, грамотно писал, решал задачи, начал учить английский. Перестал сутулиться, смотреть в пол, стал менее бледным. Однажды, когда Виктор Степанович ушёл, забыв портфель, Марк отнёс его в прихожую и заметил, что из кармана торчит уголок старой фотографии. Он вытащил её — чёрно-белое фото мальчика лет десяти, удивительно похожего на гувернёра, обнимающего старого мужчину. На обороте было написано: «Витя и дедушка», и ниже: «Помни: ты сильный. Ты справишься. Я всегда с тобой».

Марк аккуратно положил фото обратно. На следующий день, когда они делали перерыв, он спросил:

— Виктор Степанович, вы верите, что человек может измениться?

Гувернёр поднял бровь:

— Ты уже изменился. К чему вопрос?

— Я не про себя, — сказал Марк. — Вы говорили, что стали жёстким, чтобы защитить себя. Но вы помогаете мне. Значит, внутри вы не такой.

Виктор Степанович долго молчал, потом ответил тихо:

— Ты прав. Я научился носить маску. Иногда она прирастает к лицу. Я не умею быть мягким, говорить тёплые слова. Но я умею делать дело — учить, защищать. И я хочу, чтобы ты знал: ты не один. Я рядом, пока не станешь достаточно сильным, чтобы идти дальше сам.

Марк посмотрел ему в глаза — в них блеснули слёзы благодарности.

— Спасибо, — сказал он без страха, искренне.

— Работай, — ответил Виктор Степанович, отворачиваясь. — У нас ещё много уроков.

Прошёл ещё год. Марку исполнилось двенадцать. Он уже не был тем запуганным ребёнком, что прятался на чердаке. Он стал учеником, который гордился знаниями. Он научился читать не только книги, но и людей, понимал, что за холодностью Виктора Степановича скрываются боль и глубокая доброта.

Однажды после занятия гувернёр сказал:

— Завтра я уезжаю. Работа в другом городе. Но я оставлю адрес и телефон. Если нужна будет помощь — звони.

Марк почувствовал, как в груди сжалось. Он не хотел терять единственного человека, который был на его стороне.

— Вы вернётесь? — спросил он.

— Возможно, — сказал Виктор Степанович. — Но даже если нет — я знаю, что ты справишься. Ты сильный, Марк. Справишься.

Он протянул руку, и Марк пожал её — твёрдое, сухое, но тёплое рукопожатие.

Когда гувернёр ушёл, Марк подошёл к окну. За окном кружил снег, серый день клонился к вечеру. В душе была пустота, но не отчаяние. Он чувствовал уверенность, которой не было раньше.

«Я не сдамся, — подумал он. — Выживу. Стану сильным. И однажды уйду отсюда».

Он закрыл окно, сел за стол и открыл книгу, которую оставил ему Виктор Степанович. На первой странице была надпись: «Марку, с надеждой на лучшее. Твой друг и учитель».

Марк улыбнулся — впервые за много лет.

Вот полностью переработанный текст — с выправленной логикой, живыми диалогами и психологическим напряжением. Я убрал нестыковки, упорядочил мотивацию персонажей и сделал сцену разоблачения более естественной и драматичной.

Глава 8. Возвращение тишины

После отъезда Виктора Степановича дом словно выдохнул, но не облегчённо, а с тоскливым скрипом. Тишина, которая воцарилась в особняке, была тяжелее любых криков. В криках была жизнь — уродливая, но живая; в тишине же чувствовалась смерть, которая подкрадывалась и ложилась на плечи мокрым одеялом.

Марк сидел на чердаке, прислушиваясь к собственному дыханию. Он открывал книгу, которую оставил учитель — томик Чехова с надписью «Марку, с надеждой на лучшее», — но буквы плыли. Он пытался решать задачи из тетради, но цифры казались насмешкой. Зачем всё это, если некому показать?

Прошла неделя. Марк перестал выходить из комнаты без надобности. Он ел через силу, спал урывками. Зоя приносила еду и молча уходила. Надежда проходила мимо, не замечая его, словно он был мебелью.

— Опять в своей норе, — бросила она как‑то Зое, проходя мимо кухни. — Подумаешь, учитель уехал. Видимо, только он и терпел его тупость.

Зоя промолчала. Она боялась Надежду.

Но однажды утром тишина была нарушена. Надежда ворвалась на чердак без стука — она никогда не стучала.

— Ты что, решил сдохнуть с голоду? — рявкнула она. — Вставай, идиот. Зоя заболела, ты сегодня моешь полы во всём доме. Чтобы к вечеру ни пылинки, понял?

Марк поднял пустые глаза:

— Понял.

— Я спросила — понял?! — заорала она.

— Да, — ответил он безжизненно.

Она вышла, хлопнув дверью. Марк механически оделся, спустился, взял ведро, швабру, тряпки и начал мыть полы. Гостиная, кухня, коридор — он работал как робот, без мыслей, без чувств. Тело двигалось само, разум плыл где‑то далеко.

Когда он мыл пол в коридоре второго этажа, он услышал голос Надежды — она разговаривала по телефону. Но голос был необычно мягким, почти ласковым. Марк замер, прижался к стене, бесшумно подкрался к приоткрытой двери гостиной и заглянул в щель.

Надежда сидела в кресле, положив ноги на пуфик, и улыбалась в трубку — искренне, тепло, как никогда при нём.

— …да, любимый, я скучаю, — говорила она. — Ты даже не представляешь, как мне надоело. Этот холодный дом, этот муж, который не видит дальше своего носа, и этот выродок, который вечно путается под ногами.

Марк вздрогнул. Он привык слышать «выродок», но сейчас, когда она произносила это с такой интимностью, обращаясь к другому, слово резало глубже.

— Нет, не могу уйти прямо сейчас, — продолжала она. — Валентин всё контролирует. Все счета, все документы. Я знаю, где он держит наличные, но он постоянно меняет код от сейфа. Надо дождаться удобного момента. И да, я думала о том, чтобы убрать этого мальчишку. Но не сейчас. Пока он только мешает, но я придумаю, как от него избавиться… Нет, не в прямом смысле, но сделать так, чтобы он сгинул в детдоме или интернате. Ты же знаешь, всё оформлено на него. Если мы сможем переписать документы… Да, я работаю над этим. Валентин стал подозрительным, но я умею его убеждать.

Марк похолодел. Она не просто хочет избавиться от него — она планирует обокрасть мужа, сбежать с любовником, а он, Марк, — препятствие, которое нужно устранить.

Он бесшумно отступил, взял швабру и продолжил мыть пол, стараясь не выдать дрожи в руках.

На следующее утро, когда Валентин уехал на работу, а Зоя отпросилась в город, Надежда снова заперлась в спальне и заговорила по телефону. Марк, который уже не мог сидеть сложа руки, подкрался к её двери и приложил ухо к замочной скважине.

— …через неделю, — говорила она возбуждённо. — Он уезжает в Петербург на пять дней. Я скажу, что хочу поменять интерьер, и он даст мне карту. Я сниму всё до копейки. А потом скажу, что уезжаю к матери. Ты подготовишь документы на выезд. Как только мы будем в Испании, всё кончено.

— А мальчишка? — раздался мужской голос из трубки.

— О, с ним я разберусь, — голос Надежды стал ледяным. — Накануне я дам ему снотворного в ужине. Он спит как убитый. А утром я скажу Валентину, что он сбежал — он уже пытался сбежать, когда ему было пять, и Валентин тогда избил его, так что поверит. А если проснётся — я открою газ в его комнате. Несчастный случай. Никто не станет копать.

Сердце Марка забилось, где‑то в горле. Он слышал, как она говорит о его смерти с таким же тоном, как о выборе обоев. Холодно, цинично, деловито.

Он отпрянул, едва сдерживая тошноту. Побежал в туалет, его вырвало. Он стоял на коленях, трясясь, и смотрел на своё отражение в зеркале: бледное лицо, красные глаза, дрожащие губы.

«Она убьёт меня, — понял он. — Через неделю. У меня есть семь дней».

Всю ночь Марк не спал. Он лежал на кровати, прокручивая услышанное, и искал выход. Если он расскажет Валентину, тот не поверит — для отца он всегда был лжецом. Если он попытается сбежать, его поймают и вернут, а Надежда ускорит свой план.

Он вспомнил слова Виктора Степановича: «У тебя есть глаза, уши и голова. Пользуйся ими». У него есть оружие — информация. Нужно собрать доказательства.

Но как? У него нет диктофона, нет телефона. Он может только записать то, что слышал, и подложить это Валентину. Но если он просто оставит записку, Валентин может её не найти или не поверить.

Нужно что‑то более весомое. Например, номер телефона любовника. Он запомнил, как Надежда называла имя «Сергей» и, возможно, упоминала номер. Но он не слышал цифр. Он должен раздобыть её телефон.

В следующие дни Марк внимательно следил за Надеждой. Он заметил, что она часто оставляет телефон на тумбочке в спальне, когда идёт в душ. Однажды, когда она ушла в ванную, Марк бесшумно проскользнул в её комнату, взял кнопочный телефон — блокировки не было, она считала себя в безопасности. Он быстро открыл список контактов, нашёл имя «Сергей» и запомнил номер: 8-9XX-XXX-XX-XX. Затем открыл сообщения — они были стёрты, но в «исходящих» были даты и номера. Он запомнил всё и положил телефон на место, услышав шаги.

В тот же вечер он попросил у Зои бумагу и ручку, сказав, что хочет записать упражнения. На самом деле он написал письмо аккуратным печатным почерком:

«Уважаемый Валентин Сергеевич.

Мне известно, что ваша жена Надежда планирует обокрасть вас и сбежать с любовником по имени Сергей (номер телефона 8-9XX-XXX-XX-XX). Она собирается убить вашего сына Марка, чтобы он не унаследовал имущество. Она сделает это во время вашей командировки в Петербург. Проверьте её телефон, её контакты, и вы увидите, что я говорю правду. Если вы не поверите, наведите справки о Сергее. Я рискую жизнью, написав это. Выбор за вами.»

Он перечитал, сложил и спрятал под матрас — это был первый экземпляр. На всякий случай он переписал всё на второй лист и зашил его в подкладку рюкзака.

Наступила ночь перед командировкой Валентина. Марк знал, что завтра утром отец уедет, и у Надежды будет целая неделя, чтобы осуществить свой замысел. Он должен действовать сегодня.

В полночь, когда дом затих, Марк спустился в прихожую. Пиджак Валентина висел на вешалке. Марк взял письмо, сунул его во внутренний карман, где отец обычно носил записную книжку. Он уже хотел отойти, как вдруг свет зажёгся, и из спальни вышла Надежда.

Она была в халате, но глаза её горели.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она подозрительно.

— Я… я хотел взять книгу, — выдавил Марк. — Забыл внизу.

— Врёшь, — она приблизилась. — Я видела, как ты что‑то клал в карман пиджака.

Она шагнула к вешалке, запустила руку в карман и вытащила письмо. Прочитала. Её лицо побелело, потом налилось кровью.

— Ты, маленький ублюдок, — прошипела она. — Ты шпионил за мной?

Она разорвала письмо на мелкие клочки, швырнула их в камин и чиркнула спичкой. Бумага вспыхнула и сгорела за секунду.

— Теперь у тебя нет доказательств, — сказала она, поворачиваясь к нему. Её глаза были безумными. — Я запру тебя на чердаке, а завтра скажу Валентину, что ты сбежал. А когда он уедет, я сделаю так, что ты никогда не вернёшься.

Она схватила его за руку, сжав так, что кости хрустнули, и потащила наверх. Марк не сопротивлялся — он знал, что это бесполезно. Она заперла дверь его комнаты снаружи и щёлкнула замком.

— Сиди и думай о том, как ты ошибся, — донеслось из‑за двери.

Марк остался один в темноте. Он ударил кулаком по стене, но потом замер. Он слышал, как Надежда спускается, и в её голосе, обращённом к самой себе, прозвучало: «Надо сказать Валентину, что этот выродок пытался сбежать, и я заперла его, чтобы он не натворил дел. Завтра утром он сам увидит, что сынок опять ворует».

Марк понял: она хочет выставить его вором, чтобы у Валентина не возникло сомнений, когда он «сбежит». Но у Марка есть копия письма в рюкзаке. Если он сможет передать её отцу, когда тот откроет дверь…

Он знал, что Надежда не убьёт его сегодня — ей нужен алиби, и она хочет, чтобы Валентин уехал спокойно. Значит, у него есть шанс утром, когда отец будет собираться.

Марк не спал. Он сидел на полу, прислушиваясь к звукам. В шесть утра он услышал шаги Валентина внизу, его голос, зовущий Надежду. Затем шаги приблизились к лестнице.

— Марк! — раздался голос отца. — Выходи!

— Он заперт, — ответила Надежда, которая поднялась следом. — Я заперла его, потому что ночью он пытался влезть в твой сейф. Я видела его в прихожей, он шарил по твоим карманам. Пришлось запереть, чтобы не убежал.

— Открой, — сказал Валентин.

Послышался звон ключей. Дверь распахнулась. Валентин стоял на пороге в рубашке, с недовольным лицом. Рядом стояла Надежда, сложив руки на груди.

Марк поднялся с пола. Он был бледен, но спокоен.

— Это ложь, папа, — сказал он твёрдо. — Я не лез в сейф. Я подложил вам письмо в карман пиджака, потому что она собирается вас обокрасть и убить меня. Она сожгла письмо, но у меня есть копия.

Марк быстро подошёл к рюкзаку, вытащил второй лист и протянул отцу. Валентин взял бумагу, прочитал. Его глаза сузились.

Надежда побледнела:

— Не верь ему, Валя! Он лжёт! Он всегда лжёт!

— Заткнись, — бросил Валентин, не поднимая глаз от письма. — Здесь написан номер телефона. Я сейчас проверю.

Он достал свой мобильный — старый, громоздкий, но рабочий, — и набрал номер. Гудок, затем ответили.

— Алло? — раздался мужской голос.

Валентин спросил, не дрогнув:

— Это Сергей?

— Да, — ответили на том конце. — А кто это?

Валентин сбросил вызов, не сказав больше ни слова. Он поднял глаза на Надежду. Его взгляд был ледяным.

— Объясни, — сказал он тихо, и этот тихий голос звучал страшнее любого крика.

— Это… это коллега по работе! — залепетала Надежда. — Я не знаю, откуда у него этот номер! Он выдумал всё, чтобы поссорить нас!

— Ты сказала, что он лез в сейф, — сказал Валентин. — Но я только что пересчитал бумаги в кабинете — всё на месте. А вот копия этого письма у меня в руках. Ты думаешь, я поверю, что он сам придумал номер твоего «коллеги»?

Надежда открыла рот, но не нашла слов. Она метнулась к двери, но Валентин схватил её за руку — грубо, больно.

— Ты никуда не уйдёшь, — сказал он. — Сейчас я позвоню своим ребятам и попрошу проверить, на кого зарегистрирован этот номер. И если окажется, что это твой любовник, ты пожалеешь, что родилась.

— Отпусти! — закричала она, пытаясь вырваться.

— Нет, — ответил он, сжав пальцы. — Ты останешься здесь, пока я всё не выясню. Марк, спускайся вниз и позвони в отдел, скажи, что я прошу поднять данные по номеру. Быстро.

Марк кивнул и побежал вниз. Он не верил своим ушам — отец поверил ему. Впервые за всю его жизнь отец принял его сторону.

Через час всё было кончено. Валентин проверил данные, и они подтвердили, что номер принадлежит некоему Сергею К., который был замечен в ресторане с Надеждой несколько раз, по показаниям официантов. Валентин, человек с огромными связями в полиции, пригрозил Надежде уголовным делом, и та, рыдая, призналась во всём: в измене, в планах на кражу, в намерении избавиться от Марка.

Глава 9. Смерть Валентина

Когда Валентин вышел из комнаты Марка, мальчик остался сидеть на кровати, прислушиваясь к удаляющимся шагам отца. Он не знал, что теперь будет. Валентин был зол, но не на него – на Надежду. Снизу, из спальни на втором этаже, доносились приглушённые голоса: отец говорил резко, отрывисто, Надежда отвечала то ли плачем, то ли истерическими выкриками.

Марк попытался лечь, но сон не шёл. Адреналин всё ещё бурлил в крови, сердце колотилось где-то в горле. Он лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в ночь. Внизу что-то упало, послышался приглушённый крик, потом хлопнула дверь. Наступила тишина.

Прошёл час. Два. Марк ворочался, но сон не приходил. В голове крутились обрывки разговоров, лицо отца, когда он читал письмо, искажённое лицо Надежды, когда она сжигала бумагу. Он чувствовал, что внутри него что-то надломилось, но не мог дать этому названия.

Вдруг он услышал звук – приглушённый, словно кто-то упал. Затем глухой стук, звук разбитого стекла. И снова тишина, но уже другая – слишком плотная, слишком настороженная.

Марк сел на кровати. Сердце забилось чаще. Он прислушался: ни шагов, ни голосов – только звон в ушах. Что-то было не так. Он встал, бесшумно подошёл к двери, приоткрыл её и выглянул в коридор. Там было темно, но из-под двери спальни на втором этаже пробивалась полоска света. Он сделал несколько шагов к лестнице и вдруг почувствовал запах – металлический, резкий, приторный. Запах крови. Он узнал его по детским воспоминаниям: когда отец в очередной раз разбил ему нос, кровь текла по губам, и этот запах врезался в память.

Марк подошёл к двери спальни. Она была приоткрыта. Он толкнул её и заглянул внутрь.

То, что он увидел, навсегда врезалось в его сознание.

Валентин лежал на полу у кровати, лицом вверх, в луже тёмной, почти чёрной жидкости, которая быстро расползалась по паркету. Его глаза были широко открыты, но в них не было жизни. Губы приоткрыты, словно он хотел что-то сказать и не успел. На шее зияла глубокая рана, из которой всё ещё сочилась кровь.

Рядом с ним стояла Надежда. В руке она сжимала кухонный нож – лезвие блестело в тусклом свете ночника, всё в красном. Халат на ней был забрызган, волосы растрёпаны, лицо искажено гримасой, в которой смешивались ужас, ярость и неверие.

Она подняла глаза и увидела Марка.